Генри Лайон Олди 
Приют героев

«Приют героев»: Эксмо; М.; 2006
ISBN 5-699-14879-5
Аннотация

Шестеро постояльцев гостиницы «Приют героев» сгинуло без вести в результате ночного налета таинственных злоумышленников Расследование преступления поручено двум конкурирующим службам, но барон фон Шмуц, обер-квизитор Бдительного Приказа, и магичка высшей квалификации Генриэтта Куколь, вигилла Тихого Трибунала, еще не знают, куда приведут их дороги следствия. Возможно, это будет зловещий Чурих, гнездо некромантов, или цитадечь Черно-Белого Майората, где в давние времена шагнул с балкона в вечность магистр самого нелепого из рыцарских орденов.

Генри Лайон Олди
Приют героев

Для многих открытие простого факта, что черное и белое – всего лишь слова, но никак не противоположные объекты в морали, этике и обыденности, является невероятной ценностью, долженствующей подтвердить их высокий уровень мудрости. Так ребенок хвастается перед матерью пойманной жужелицей, в которойдля дитяти сокрыты все красоты мироздания, и вызывает в лучшем случае брезгливую улыбку.
Раскаленное добела железо, касаясь зрачков, дарует вечную черноту.
Из черных туч падает белый снег.
Тень хороша темная, а имя – светлое, но бывает и наоборот.
Ну и что? Вы хотите сказать мне, что здесь сокрыты некие тайны?
Из записей Нихона Седовласца

Люди не знают теневой стороны вещей, а именно в тени, в полумраке, в глубине и таится то, что придает остроту нашим чувствам. В глубине вашей души – я.
Е. Шварц, «Тень»

PROLOGUS

Скрип-скрип, скрип-скрип…
Хорошее начало великого пути.
Стратег Герман прошелся из угла в угол, ловко подхватив со стола кубок с вином. Новые бежевого цвета ботфорты при ходьбе слегка поскрипывали в такт шагам. Да, разумеется, Завет предписывал рыцарям Утренней Зари хранить белизну чести, помыслов, одежды и обуви. Однако на время квеста делалось послабление. Слишком уж хороший подарок стрелкам Черного Аспида – белоснежные фигуры на обугленной и покрытой пеплом земле вокруг Цитадели. В данном случае Завет лишь мягко рекомендовал «по возможности, светлые тона», но не настаивал категорически.
Молодой стратег следовал рекомендациям: бежевые ботфорты, сливочно-кремовые лосины, новомодный, зауженный в талии камзол из блекло-голубого сукна, два ряда серебряных пуговиц… Впрочем, в сменном гардеробе имелись одеяния и более темной расцветки. Командор обязан предусмотреть всё, пусть даже подобные мелочи не относятся к сфере стратегии или тактики. Помнится, гранд-профессор Люгель Двуглавый с кафедры фунстрата вечно твердил на лекциях:
– Победа начинается не с флангового прорыва кавалерии, а с запасных гетр в сундучке барабанщика!
Герман невольно улыбнулся, вспомнив старика с его афоризмами, но быстро подавил улыбку.
Не место и не время.
Минуту-другую он изучал барельеф над камином. В отличие от аляповатых полотен, развешанных в гостинице на каждом шагу, барельеф был сделан с большим искусством. Не чета мазне наемных живописцев-батальеров! Одухотворенные лица рыцарей, разивших гнусных слуг Черного Аспида сталью и чарами, казалось, светились изнутри. Будто Свет, коему они служили, наполнил души до краев и теперь извергался наружу.
Отблески пламени камина?
Или тут не обошлось без толики маны?
Сам Герман, не будучи магом, этого определить не мог, а отвлекать Кристофера из-за подобной ерунды счел глупым и бестактным.
Он отхлебнул эмурийского муската, оценил тонкость букета и не торопясь обернулся. Цепким взглядом окинул Белую залу и верных соратников, словно оценивал войско и диспозицию перед грядущим сражением. Ярко горели свечи в шандалах и канделябрах – под потолком, на стенах, на ломберном столике в центре. Близилась полночь, но здесь огонь не оставлял места тьме, изгоняя ее из самых дальних закутков. Символично. В присутствии собравшихся, равно как в их сердцах, возможен только самый чистый, самый яркий, самый жизнетворящий огонь, без малейших примесей дыма или копоти.
Пафос? Разумеется.
Но пафос есть страдание человека, ведомого сильной страстью.
А среди нас нет тех, кто хохочет над страданием и презирает страсть.
Состав квесторов и впрямь подобрался весьма удачный. Герман не поленился ознакомиться с архивами Ордена и с радостью удостоверился: его отряд уникален. В високосный поход к Цитадели отправлялись благородные мастера меча, бранные маги и волхвы-радетели; изредка – искусные охотники и следопыты, решившие посвятить себя идеалам Равновесия. Но досель не бывало случая, чтобы квест возглавил выпускник факультета фундаментальной стратегии, с отличием окончивший магистратуру университета в Бравалле! И никогда еще под началом дипломированного стратега-универсала не собиралось воинство столь исключительных достоинств.
Вот, к примеру, Кристофер Форзац. Стоит у окна спиной ко всем, в неизменной серой хламиде похожий на свечу-великаншу, увенчанную светлым пламенем шевелюры. Настраивает лежащий на подоконнике хрустальный шар-обсервер. Лица Криса не видно, но наверняка он беззвучно шевелит губами, бормоча заклятия. Он часто шевелит губами, даже если не колдует, а просто задумается. Тонкие пальцы музыканта ласково оглаживают шар, будто котенка. Волхв-радетель? Прорицатель-люминосернер? Как бы не так! В его годы – искусный некромант-вербовщик, год назад с блеском защитил диссертат, играючи сдав кандидатский практикум по разверзанию могил! При этом убежденный сторонник Утренней Зари. Ну, скажите на милость, когда и где некрот сражался против Зари Вечерней?
– Герман, время! Я готов!
– Ты всегда готов, Джеймс. Не спеши, придет и твой час…
Младший отпрыск древнего, хотя и захудалого рода, гениальный боец, лучший ученик маэстро Франтишека Челлини – Джеймс Ривердейл вписывался в отряд, как виртуоз-скрипач в камерный оркестр. Именно на таких людях и держится Равновесие. С Джеймсом стратег близко сошелся еще во время вступительных испытаний, и теперь несказанно рад блистательному союзнику. Радость – это хорошо. Радость – залог победы. «Ибо радость воодушевляет на подвиги, придает силу и отвагу, ведя прямой дорогой к крушению замыслов Черного Аспида,» – сказано в Завете.
Джеймс перехватил взгляд Германа – легко, играючи, как перехватывал чужой клинок на выпаде – и, отбросив упавшие на лоб русые волосы, подмигнул другу. Брось, мол, волноваться, мы обречены на успех! Если бы успех задуманной авантюры зависел только от Ривердейла, командор был бы спокойней надгробной плиты… Отхлебнув еще глоток вина, Герман укорил себя за неуместное сравнение; и снова укорил – за смешную суеверность. А ведь не зря всплыло, не случайно. Свою миссию стратега он на первом этапе выполнил с честью; теперь черед за тактиками – Джеймсом и Кристофером, воином и магом.
– О чем задумался, красивый?
Игривое контральто, полное мягких обертонов, с едва заметной хрипотцой на донышке. От голоса Агнешки командора пронзала сладостная дрожь, и перед этой слабостью пасовал даже «золотой» диплом магистра с отличием.
Стыд и позор.
На миг войдя в смысло-транс, Герман вернул душе спокойствие и обернулся к Агнешке. Обнаружив, что красавица-оборотень, нимало не смущаясь, сидит на коленях у Санчеса, а вор обнимает ее за талию. Спокойствие мигом улетучилось, а сам стратег безнадежно покраснел. Нет, он не мальчишка, он взрослый человек и все чудесно понимает – любовь, страсть, наконец, банальное кокетство! – но существуют же некие границы приличия!
– Я думаю о нашем общем деле. И всем бы рекомендовал собраться с мыслями.
– А к чему наперед загадывать? – искренне удивилась Агнешка, наматывая на палец белокурый локон. – Чай, я среди вас одна девица незамужняя, мне и гадать: на суженого-ряженого, на подарки-приданое. Вот как начнется заварушка, тут уж мне лучше не зевать, беречь честь смолоду. Ты главный, твоя и забота – допрежь рассчитывать-прикидывать.
И с внезапной теплотой улыбнулась Герману:
– Не бойся, командор, не оплошаем. Учуем, выманим и горло вырвем. По-нашему, по-девичьи.
Ответной улыбкой Герман поблагодарил девицу за добрые слова. Сейчас любое ободрение было на вес золота. Ведь это – первая настоящая кампания стратега. Он любой ценой обязан добиться успеха! И не только потому, что квесторы вверили ему свои жизни. Есть нечто, неизмеримо более значимое! Четырехлетний цикл подошел к концу, и теперь от них зависит: падет ли Цитадель, придет ли конец тирании Черного Аспида? О, в мечтах Герман уже видел, как, словно по волшебству, белеют угольно-черные стены Цитадели, как взмывает над башней победоносный стяг Утренней Зари, восходящее солнце щедро золотит знамя победителей, и сквозь истерзанную, обожженную, растрескавшуюся землю пробивается первая зелень всходов.
Вот цель, достойная дворянина и патриота!
И пусть смеются циники, тычут пальцем глупцы, ухмыляются обыватели, проклиная «мзду на равновесие» и желая избавиться от бессмысленной, по их куцым меркам, растраты – не им, жалким и скучным, суждена высокая жизнь и великая честь!
– Тревога, дамы и господа… Овал Небес! К бою!
Кристофер не изменил позы, оставшись у окна. Но руки некроманта ожили, верша таинственные пассы, а плечи под хламидой сделались шире, вздувшись буграми мышц, редко свойственных магам его профиля, не признающим «Нихоновой школы». Некрот еще только начал говорить, а Агнешка уже выскользнула из объятий вора, и теперь выворачивалась из платья; а казалось – из самой себя. Когда молниеносный Джеймс успел оказаться у двери, с рапирой и двулезвийной дагой в руках – командор не уследил.
– Овал Небес! – успел повторить маг, прежде чем полыхнуло всерьез.
С треском вылетела оконная рама, осыпав некроманта дождем бритвенно-острых осколков. В каждом из них пылал багровый огонь. Порыв ветра пронесся по зале, гася свечи. Герман резко пригнулся; в следующий миг арбалетный болт, глухо ухнув, снес со стены шандал над головой стратега. С ладоней Кристофера сорвалась гроздь зеленоватых виноградин, веером уйдя в ночную тьму; почти сразу некрот охнул и грудой тряпья осел на пол. Хищный силуэт возник в окне, остановив прыжок рычащей Агнешки, и оба покатились по битому стеклу.
Дверь рухнула, и Джеймс Ривердейл, засмеявшись, встретил гостей сталью.

LIBER I
КОНРАД ФОН ШМУЦ,
ОБЕР-КВИЗИТОР БДИТЕЛЬНОГО ПРИКАЗА

CAPUT I
"А В ЭТОМ ОТЕЛЕ НА МЯГКОЙ ПОСТЕЛИ ЗАСНЕШЬ —
И НЕ ВСТАТЬ ПОУТРУ…"

– Позвольте вашу ручку! Вашу драгоценную! Сюда, сюда, на подушечку…
– Держите. Пальцы распарились?
– Чудные пальчики! Дивные! Как ноготок делаем? Лопаткой, копьецом?
– «Гусиным яичком». Кутикулу не удалять, сдвинуть кипарисовым шпателем. И край ногтя по ободку – белым лаком.
– О, ваш вкус, как всегда, безукоризнен! Основной лак – «Палевый жемчуг»?
– Нет, «Жемчужный иней».
– Великолепно! Приступим, приступим…
Пока опытный цирюльник-ногтярь трудился над его пальцами, барон Конрад фон Шмуц внимательно, чтобы не сказать, придирчиво следил за вторым цирюльником – стригунцом, обслуживающим служебный парик барона. Мастер, покончив с завивкой буклей, легко укрепил косу на золотой проволоке и сейчас, умело орудуя заколками и обручем, придавал парику форму. Рядом ждали своего часа пудреница, помада для волос, сваренная из медвежьего жира с гелиотропом, и серебряная брошь – самка грифона распростерла крылья над гнездовьем.
Строгий взгляд барона потеплел и смягчился.
Цирюльня «Иридхар Чиллал», основанная беглым одноименным куафером из Ла-Ланга, приговоренным на родине к змеиной яме пожизненно за искажение облика царствующей особы, славилась по всей Реттии. Трудились здесь виртуозы, большей частью нелегалы. Хозяин, воспитанный в восточной строгости, регулярно напоминал работникам о прелестях змеиных ям и вечной правоте клиентов, так что жаловаться не приходилось.
А какое здесь водилось огуречное масло!
А каких пиявок ставили к вискам и на запястья!
Мысль о пиявках по странной прихоти напомнила барону о назначенной на сегодня дуэли с наглым корнетишкой Лефевром, приемным сыном полка конных пращников. Юнец, молоко на губах, жидкие усишки, а туда же! Вслух, в офицерском собрании, рассуждать о достоинствах и недостатках сотрудников Бдительного Приказа, умаляя первые и превознося вторые… Нахал изволил с пренебрежением отозваться о раскрытии «Дела мокрого ублюдка», за которое Конрад, обер-квизитор огульно бранимого Приказа, получил первый ранг и благодарность от прокуратора Вильгельма Цимбала. Дескать, буйного маниака, задержанного с поличным, при оказании сопротивления зарубит каждый дурак! – а если ты не дурак, как большинство Бдящих, то изволь взять живьем да препроводить в кутузку! Рубить мы все горазды…
И корнет многозначительно опустил ладонь на эфес сабли.
«Молодой человек! – сказал ему барон, не обращая внимания на шум собрания, частью разделяющего смехотворные взгляды юнца. Падение нравов давно не удивляло Конрада фон Шмуца. – Когда в следующий раз я буду брать маниака, я непременно обращусь к вам за советом. Поскольку сам в теории не силен, предпочитая сухую практику. Вам же, равно как и вашим сослуживцам, коих прошлой осенью изрядно отмутузили ятричанские кожевники, я бы рекомендовал пореже рассуждать о чужой компетентности…»
Жаль, дальнейшие пассажи, истинные перлы красноречия, так и не прозвучали. Корнет побагровел, запустил в голову барона кружкой с грогом, промахнулся и довел дело до дуэли. А поскольку нанесение телесных повреждений сотрудникам Бдительного Приказа каралось смертной казнью через замораживание, барону пришлось отправить посыльного в спец-арсенал – заказать «секундантов». Сабли-болтушки, единственное оружие, с которым квизиторам всех рангов разрешалось выходить на поединки чести, без предварительного заказа на руки не выдавались.
«Завтра вечером, молодой человек, – тоном, способным заморозить выскочку без суда и следствия, бросил обер-квизитор. – В час Сурка, на закате; возле обители Веселых Братьев. И прошу не опаздывать, я вам не девица на выданьи…»
Корнет ждать до завтрашнего вечера не хотел, но его, связав и бросив в угол, уговорили более разумные сослуживцы. Вряд ли семье Лефевра было бы приятно хранить в родовом склепе ледяную статую мальчишки, ежедневно следя, чтоб не растаяла…
– К вам курьер, ваша светлость!
Голос цирюльника вывел Конрада из задумчивости. Есть народная примета: курьер в выходной день – к неприятностям. А народ, он зря не скажет.
– Депеша? Устное послание? – осведомился барон с явным раздражением.
– Депеша, ваша светлость.
– Пусть войдет и зачитает.
– Вслух?
– Разумеется, вслух.
– А если там служебные тайны? – ногтярь разволновался и даже причинил барону легкую боль, дернув шпателем.
К счастью, шпатель не царапнул служебный стигмат, выколотый в ложбинке между большим и указательным пальцами правой руки Конрада. Разумеется, к счастью не для самого барона, а для растяпы-цирюльника. Топор в связке розог, право карать и казнить, – эмблема Бдительного Приказа была из тех изображений, которые вполне способны сами постоять за себя. Зная это и памятуя о наследственной вспыльчивости фон Шмуцев, бедняга-ногтярь побелел, как мел.
– Простите великодушно, ваша светлость! Мы – люди маленькие…
В душе Конрад не гневался на цирюльника за докучливость. Будь обер-квизитор на месте цивильного реттийца, а тем паче беженца-нелегала, он тоже не захотел бы оказаться свидетелем тайн Приказа. Но брать депешу в распаренные руки, ломать печать, портя все удовольствие от посещения цирюльни… Мельком Конрад заметил, что мастер-стригунец приостановил работу над париком и ждет, напряженно морщась. Из-за шторы, отделявшей зал от лаборатории шиньонов, блестел карий глаз владельца цирюльни. В глазу явственно отражалась память о змеиных ямах и непостоянстве знатных особ.
– Ладно, – смилостивился барон, пойдя на компромисс. – Пускай курьер войдет, развернет депешу и поднесет к моему лицу. Я сам прочитаю. Без оглашения, значит, тайн.
Бравый курьер возник как по мановению волшебной палочки. Сургуч печати хрустнул, лист пергамента развернулся с насмешливым шуршанием.
«…немедленно прибыть… – разбирал Конрад знакомый витиеватый почерк, мрачно понимая, что его выходной день закончился, не начавшись, – к месту происшествия… переулок Усекновения Главы, дом четыре, гостиница „Приют героев“… следственный наряд в составе дюжины ликторов выслан… провести осмотр с тщанием… сим заверяю…»
И подпись.
Вильгельм Цимбал, прокуратор Бдительного Приказа.

Перед уходом, в качестве утешения, барон приобрел у раболепствующего Иридхара новый набор для маникюра. В гнездах экзотической шкатулки лежали пилочки ногтевые и полировальные, палочка для заусенцев, жезл из апельсинового дерева для отодвигания кутикулы, малые ножницы и пять флаконов с лаком.
Обер-квизитор первого ранга, согласно Уставу, должен служить примером для подражания. А посещение цирюльни, сами видите, не всегда возможно довести до логического конца.
Конрад фон Шмуц презирал суеверия. И смеялся, когда ему говорили, что стричь ногти в субботу – предзнаменование либо грядущих потерь, либо прихода возлюбленного. Но сейчас, в шестой день недели, гоня вороную кобылу к переулку Усекновения Главы, он был склонен признать наличие в суевериях зерна истины.
Хорошее настроение барон уже потерял.
Оставался приход возлюбленного.

* * *

Гостиницу заблаговременно оцепили ликторы, разогнав зевак, немногочисленных здесь, на окраине, в ранний час. Осадив кобылу на углу, Конрад разглядывал место происшествия издали, медля приблизиться. Старый метод начала следствия, многократно проверенный в деле. Первые мысли, вернее сказать – ощущения и предчувствия, смутные, полуоформившиеся, как зародыш в утробе матери, несут в себе прообраз грядущих озарений. Главное – не спешить, не давить всплывающие на поверхность пузыри-глупости. Со временем, перебродив в чане рассудка, бессмыслица станет вином понимания.
Барон знал, что склонен к сантиментам и ложному пафосу. Ну и что? Это тоже часть метода. Как и верный цинизм, ждавший своего часа в засаде.
Фасад и парадный подъезд «Приюта героев» не производили впечатления сцены, где совершился последний акт трагедии. С каштанов, росших вдоль переулка, мирно осыпались плоды – твердые, словно изготовленные из обожженной глины. Один каштанчик треснул ближайшего ликтора-охранника по макушке: бедняга снял кивер, желая вытереть рукавом вспотевший лоб, и теперь обиженно вертел головой. В лазоревом мундире, подпоясан алым кушаком, дородный, румяный и потный от трудов праведных, ликтор чудесно дополнял картину ранней осени. Осень… желтые, багряные, темно-зеленые листья… Ликторский кивер – темно-синяя лопасть из сукна, обшитая ярко-красным галуном; плюмаж из рыжих петушиных перьев, латунная кокарда. Палитра щедрого живописца. Ага, вот и первая несообразность.
Гостиница категорически не вписывалась в пейзаж.
Она была черно-белой.
Фонари у входа: слева – черный, с обвившейся вокруг столба змеей, справа – белый, увенчанный оптимистическим голубем. Створки входной двери: правая выкрашена свинцовыми белилами, левая – казенной тушью, какая идет для отчетов и рапортов. Левая часть здания, от окошек цокольного этажа до черепицы на крыше – цвета расплавленной, пыщущей жаром смолы; правая, от входа в погреб-ледник, где хранится съестное, до каминной трубы – снежная целина, девственная, не тронутая даже галочьими следами. И лепнина на стенах: голуби, горностаи, агнцы, единороги и зебры-альбиносы мигрировали на восток, зато запад прочно оккупировали аспиды, вороны, зембийские пантеры и чупакабры, сосущие кровь из домашней птицы.
Крылось в этой двуцветности что-то неприятное, вызывающее душевное отвращение.
Конрад попытался вспомнить сплетни или слухи, связанные с «Приютом героев», и в итоге остался с носом: память отказывала. Какая-то ерунда, игры золотой великосветской молодежи… нет, не игры, а проведение редкого обряда, интересного только узкому кругу посвященных… Проклятье! Ладно, вспомним. Или подадим запрос в архивы Приказа, там сыщутся любые сведенья – о последнем приступе мигрени у Вечного Странника, о месячной задержке у Нижней Мамы…
– Здравия желаем, господин обер-квизитор!
Ага, приметили. У кого тут глаз самый зоркий? – ну конечно, у каштаном ударенного. Спешит навстречу, торопится, спотыкается от усердия. Вон, топорик едва не выпал из-за кушака. Зря, конечно: сотрудники Бдительного Приказа любых чинов и званий должны быть степенны и внушать уважение, пускай и в присутствии непосредственного начальства.
Спешившись, барон кинул поводья подбежавшему ликтору, кивком ответил на приветствие и двинулся к гостинице. Сзади цокали копыта лошади и топали сапоги детины. Сам ликтор помалкивал, ожидая вопросов. Видимо, знал барона в лицо и помнил, что тот не любит болтунов.
Еще Конрад фон Шмуц не любил людей выше него ростом. К сожалению, таких получалось несомненное, отвратительное большинство. Посему обер-квизитор носил обувь на высоких каблуках и часто предавался мизантропии.
– Что случилось? – не оборачиваясь, поинтересовался барон.
– Осмелюсь доложить, ваша светлость, побоище. Брань с отягчающими.
– Когда?
– По всем приметам, в полночь. Шестеро постояльцев сгинули, как не бывало. В Белой зале разгром. Со стороны IV-го тупика – следы вооруженного сопротивления.
– Сопротивления? Кого и кому?
– Не могу знать! Полагаю, что постояльцев этим… злодеям, пожелавшим остаться неизвестными!
– Тела погибших? Раненые?
– Отсутствуют, ваша светлость! Либо вывезены, либо того… магическим путем!
– Соседей опросили?
– Тут соседей – с гулькин хвост. Какие есть, тех опросили, с тщанием…
– Ну?
– Не видели, не слышали. Заперлись ночью на все замки и тряслись от страха. Я спрашиваю: отчего, мол, тряслись, если не видели и не слышали? – пожимают плечами. Мы, говорят, всегда трясемся. По поводу и без.
– Выброс маны зафиксирован? Уровень?
– Не могу знать! Нам приказали до вашего появления не докладывать о происшествии в Тихий Трибунал!
Сняв форменную треуголку, Конрад за косу приподнял парик и осторожно почесал затылок. Прокуратор Вильгельм, опытный интриган и хитрая бестия, случайных приказов не отдает. О конфронтации между квизиторами Бдительного Приказа и вигилами Тихого Трибунала в Реттии знал каждый сопляк, торгующий пирожками вразнос. Обе службы втайне полагали, что чудесно справятся с делами любого профиля; особенно если Его Величество Эдвард II расформирует конкурентов за ненадобностью, переведя часть уволенных бездельников в безусловное подчинение оставшейся службе. На всякий случай, в качестве временных консультантов и мальчиков на побегушках.
Умом барон не разделял подобных заблуждений.
Но ведь сердцу не прикажешь?!
Тем временем они подошли ко входу в гостиницу. Навстречу, нюхом учуяв высокое начальство, вылетел хозяин «Приюта героев»: узкоплечий носатый коротыш с куцей бороденкой, похожий на норного вельштерьера. Барон испытал разочарование: он втайне ожидал увидеть шута горохового в черно-белом трико. А увидел скандального бюргера, потерпевшего непредвиденный убыток и готового обвинить власти во всех смертных грехах.
За хозяином тащился частный стряпчий, с пером и бумагой в руках.
– Скандал! Безобразие! – хозяин кипятился, брызжа слюной. Щеки его покрылись красными прожилками, кончик носа также покраснел, выдавая пагубную страсть к элю и бальзаму «Сбитень». – Сударь офицер, я честный содержатель гостиницы! Я почетный член Гильдии Отельеров! Это происки завистников! Желают опорочить! отбить клиентов! ввести в разорение! Я требую возмещения от казны и долю в имуществе пойманных злоумышленников…
– Согласно «Закону о правах потерпевших», – сухо заметил стряпчий, не прекращая на ходу делать записи. – Статья шестая, параграф второй.
И в задумчивости пощекотал ухо кончиком пера.
– Барон фон Шмуц, – представился Конрад, с раздражением дернув углом рта. Нервный тик приходил на помощь вовремя, когда требовалось поставить зарвавшегося собеседника на место. – Обер-квизитор первого ранга, кавалер медали «За рвение». С кем имею честь?
На свое счастье, хозяин имел рост еще меньший, чем барон, что слегка примиряло обер-квизитора со вздорностью ситуации.
– Э-э… Трепчик. Амадей Вольфганг Трепчик-младший, к услугам вашей светлости.
– Каких именно, сударь Трепчик, завистников вы желаете обвинить в происшествии? Имена, фамилии? Чины? Звания?
Хозяин прикусил язычок. Вряд ли кто-то из коллег завидовал ему настолько, чтобы, преследуя цели компрометации, организовать ночное побоище с вывозом раненых и мертвецов. Тайный голос подсказывал барону: здесь дело не в простой драке подвыпивших гостей. Высших офицеров Бдительного Приказа не срывают в выходные дни судить да рядить бытовые скандалы. И следственный наряд в составе дюжины ликторов на всякие пустяки не высылают.
– Успокойтесь, сударь Трепчик. Заверяю вас, я сделаю все возможное, дабы ваша репутация не пострадала. А сейчас дайте мне пройти и следуйте за мной.
И снова, при слове «репутация», в памяти всплыло что-то, касающееся «Приюта героев». Кажется, гостиница популярна среди приезжих. Даже местные жители снимают здесь апартаменты на день-другой – во время семейных торжеств, золотых свадеб или сороковин со дня похорон любимого дядюшки. Какое-то поверье, связанное с треклятой черно-белой раскраской…
Нет. Не вспоминается.
Барон разочарованно вздохнул и вошел в «Приют героев».

* * *

Шутовской стиль сохранялся и внутри гостиницы. Единственным исключением был крохотный холл, сплошь, включая пол и потолок, выкрашенный в пыльно-серый цвет. Видимо, чтобы настоящая пыль и паутина не так бросались в глаза. В холле имелась одинокая конторка, на которой лежала книга для записи постояльцев.
Конрад решил, что ознакомится с книгой позднее, и продолжил осмотр.
В левое крыло здания вела аккуратно прикрытая аспидно-черная дверь. А вот правая – судя по извращенной логике здешней архитектуры, белая – отсутствовала напрочь. Косяк, изрубили вдребезги, судя по характеру повреждений, боевыми топорами. Обломки лежали шагах в пяти, в коридоре, бесстыдно открытом взгляду. Там же валялся массивный засов, вывороченный, что называется, «с мясом». Барон прикинул, с какой силой терзали мученицу-дверь, и нахмурился.
– Ремонт давно делали? – спросил он, не успев подавить в душе коварный порыв сострадания.
– Этим летом! – возрыдал хозяин.
– Ну и зря…
Стараясь не наступать на изуродованные картины, опавшие со стен, словно листья с деревьев, барон прошел вглубь крыла. Каблук норовил отметиться если не на треснувшей раме, то на рваном холсте. Лица участников баталий, во множестве изображенных на полотнах, с осуждением глядели на обер-квизитора снизу вверх.
«За что?» – безмолвно интересовались герои.
Слепяще-белый коридор выводил к лестнице, застланной ворсистым ковром, похожим на снежную дорогу. Ступени уходили наверх – в жилые покои для гостей, – и вниз, в харчевню, размещенную, если верить плачу хозяина, в цокольном этаже. Заканчивался коридор еще одним раскуроченным проёмом.
– Что там?
– Каминная зала, ваша светлость…
Внутри залы царил полный разгром. Как ни странно, это окончательно успокоило обер-квизитора и в некоторой степени примирило с окружающей действительностью. Во-первых, картина места происшествия оказалась типичной. Подобное Конрад видел десятки, если не сотни раз. Во-вторых, разгром предполагал наличие улик и вещественных доказательств, что, несомненно, облегчало следствие и отыскание виновных. А в-третьих, при первом взгляде на кресла, разнесенные в щепы, колченогий столик, до половины забитый в пасть камина, драную обивку дивана, опрокинутые шандалы и торчащие из стен арбалетные болты, барон испытал приступ злорадного удовлетворения. Потому как не должна захудалая гостиница на окраине сверкать чистотой, будто военный госпиталь им. королевы Якобины в дни визита августейшей покровительницы! Не должна, и все тут.
А так – совсем другое дело.
Полное соответствие канону «после драки».
Барон знаком велел хозяину оставаться в коридоре. Ушлый стряпчий сделал вид, что распоряжение его не касается, но обер-квизитор мигом пресек чужое самовольство.
– На ваш век, голубчик, убытков хватит. Хватило бы чернил… Извольте не мельтешить.
Брезгливым щелчком сбив с плеча случайную пылинку, Конрад хрустнул тонкими пальцами и вошел в залу. Да-с, брань творилась нешуточная. Неведомые злодеи брали гостей «в клещи», атакуя через окно и со стороны центрального входа. Любопытно, а черный ход здесь тоже черно-белый? Барон поднял с пола осколок стекла, оплавленный и потемневший. Следы гари на стенах, каминный барельеф в копоти… От зажигательных стрел или «чусского огня» последствия были бы иными. Начнись реальный пожар, от гостиницы к утру остались бы дымящиеся развалины. Значит, отягчающее применение боевой магии.
Ведомство Тихого Трибунала.
Но, с другой стороны – стрелы, топоры…
И приказ Вильгельма Цимбала: не спешить с докладом в Трибунал.
Гоня прочь дурное предчувствие, Конрад задержался у чудом уцелевшего зеркала, поправил съехавший набок парик и продолжил осмотр. Возле дивана он был вынужден присесть на корточки. На раздавленной свече, прилипшей к доске паркета, четко отпечатался рубчатый след. Первая зацепка? Шагнув к окну, барон кликнул ликтора, наказав прихватить холщовые мешочки для сбора улик.
В коридоре нарочито громко шептались хозяин со стряпчим:
– …представить скрупулезнейшую опись…
– Совершенно с вами согласен, любезный сударь Тэрц! Я предъявлю им такой счет…
– Но опись надо составить незамедлительно! По горячим следам!
– Вот и скажите об этом господину обер-квизитору. Скажите! Вы – лицо официальное, и имеете полное право… бить официальные лица по лицу не дозволено никому…
– Посторонись!
В дверь протиснулся ушибленный каштаном служака, неся в руках целый ворох мешков разной ёмкости. При желании можно упаковать половину гостиницы в качестве вещественных доказательств. Барон поморщился: усердие должно иметь свои пределы. Иначе оно граничит с глупостью и становится поводом для насмешек. А он терпеть не мог, когда посторонние насмехались над сотрудниками Бдительного Приказа.
В спец-арсенале Конраду однажды пригрозили, что перестанут выдавать «секундантов» для дуэлей.
– Подойдите сюда. Вдоль стены, аккуратно! Ничего не трогайте, кроме того, что я вам укажу. Упакуйте вот это… и вот это… и еще…
– Ваша светлость! Я обязан включить эти предметы в опись! Дабы вчинить иск согласно параграфу…
Честно говоря, стряпчий надоел хуже горькой редьки. Кому он собирается вчинять иск? Неизвестным злоумышленникам? Гильдии Отельеров?! Но с точки зрения закона, он прав, и ничего страшного не случится, если сударь… как его? Тэрц? – внесет в опись изымаемые улики. Итак, что мы приобщаем к делу? Раздавленная свеча, оплавленный осколок стекла и серебряная пуговица. Последняя, судя по чеканке, принадлежит кому-то из пропавших без вести гостей, а никак не хозяину гостиницы.
– Извольте.
– Премного благодарен за содействие, господин обер-квизитор.
Пуговица стряпчего огорчила. Он с явной неохотой признал, что в опись испорченного имущества ее включить никак не получится. Разве что в опись испорченного чужого имущества. А это пригодится лишь в оформлении наследства родственниками сгинувших постоятельцев.
– Типун вам на язык! – не удержался Конрад.
Ответа не последовало. Похоже, крючок имел долю в сумме иска.
Завершив первичный осмотр и указав ликтору, что из улик следует забрать с собой, барон направился к выходу из залы.
– Хвала Вечному Страннику! Вы закончили! Сударь Тэрц, приступайте. Я уже послал за столяром, и как только вы управитесь…
– Не спешите, голубчик. Если стряпчего я еще готов терпеть здесь – разумеется, в присутствии ликторов! – то со столяром вам придется повременить.
– Почему, ваша светлость? Как же так?! Вы ведь закончили?
– Нет, – сухо бросил Конрад и проследовал из каминной залы в холл, сопровождаемый по пятам возбужденным хозяином.
По дороге он думал, что внешняя комиссия ликтората должна отбирать в слуги закона не дубоватых верзил, ловко управляющихся с табельными топорами, а судейских крючков, вроде настырного стряпчего, или приставучих Трепчиков-младших. Ну, хотя бы треть личного состава. Эти землю носом взроют, а ни одной оброненной пуговки, ни одного свечного огарочка не пропустят. Из природной въедливости, которая, если задуматься, сама по себе изрядный талант. А пообещай им премию…
– Ваша светлость!
– У меня есть вопросы лично к вам, сударь Трепчик. Попрошу отвечать коротко и честно. Это в ваших же интересах. Я доступно выразился?
– Куда уж доступней, ваша светлость…
– Отлично. Итак, известно ли вам, что именно произошло ночью в гостинице?
– Да! То есть, нет…
– Извольте выражаться яснее, сударь! Да – или нет?
Барон нахмурился, глядя Трепчику-младшему в переносицу: словно гвоздь вбивал. Под его взглядом хозяин съежился, сделавшись похож на побитую собаку и мокрую курицу одновременно, если в природе возможен такой монстр.
– Я… я слышал. Но не видел.
– Что именно вы слышали? В какое время?
– Около полуночи. Я в гостинице ночевал. В свободной комнате.
– Вы спали? Вас что-то разбудило?
Трепчик замялся, топчась на месте.
– Я… не спал, ваша светлость.
– Почему? – фон Шмуц картинно приподнял бровь. Обычно это разило свидетелей наповал.
– Я… я был не один.
– И, естественно, не с супругой.
– Ваша светлость! Умоляю! Виолетта меня убьет! Вы ее не знаете!
Кажется, гулящий отельер хотел упасть барону в ноги, но побоялся. И правильно. Фон Шмуц подобных выходок не жаловал. И уж конечно был рад, что не знаком с ревнивой Виолеттой Трепчик.
– А это зависит от вас, сударь мой. От вашей откровенности и желания помочь дознанию. Итак, что за особу вы осчастливили своей благосклонностью?
– Повариху, ваша светлость.
– Её я допрошу позже.
– Осмелюсь заметить, ваша светлость: Ганечка… повариха то есть – она немая. Её допросить затруднительно выйдет.
– Но вы-то разговорчивы за двоих. Рассказывайте, что слышали.
– Ох, слышал! Упаси Вечный Странник такое дважды услышать! Сперва орать стали. Орут и орут, а слов не разобрать. Потом гром ударил, с чистого неба. Ударил, значит, упал и давай кататься у нас под окнами! Треск, грохот, стекла, слышу, бьются – а они знаете какие дорогие?! Стекольщик Дорфман три шкуры дерет, гадюка, я уж с ним и торгуюсь, и по матушке…
– Стекольщика оставим в покое. Что еще слышали?
– Железо звенело. Ругань, крики; и выл кто-то. Жутко, словно на покойника… И еще они смеялись.
– Кто – они?
– Не знаю, ваша светлость. Гром, треск, брань, а они смеются. Аж мороз по хребту… После замолчали. Не до смеха стало, выходит.
– Что вы делали в это время?
– Все б вам насмехаться, ваша светлость! Что ж тут сделаешь, когда эдакие страсти?! Заперлись мы с Ганечкой на засов, и от страху тряслись! Она хоть немая, а все слышит…
– Хорошо. Дальше что было?
– Дальше? Всё. То есть, ничего. Стихло дальше. Еще, вроде, телега от гостиницы отъехала. Может, и не одна. Я до утра подождал, а как рассвело, выбрался посмотреть. Нижняя Мама! Погром и кромешный ужас!.. Да вы сами видели, ваша светлость. Ну, я сразу мальчишку в Бдительный Приказ отправил: доложить о происшествии. Стряпчего вызвал: убытки описывать. Скорби мои и беды, значит…
Барон смерил Трепчика взглядом и решил от уточняющих вопросов воздержаться.
– Как мне сообщили, пропали шесть ваших постояльцев. Это верно?
– Чистая правда, ваша светлость. Все, кто был, и пропали.
– В каком смысле – все?
– Ну, все, кто в гостинице жил. Подчистую.
Конрад подумал, что в «Приюте героев» свободно разместилась бы полурота драгун. При желании, вместе с лошадьми. Однако от лишних вопросов и на сей раз отказался. В конце концов, какое ему дело, процветает Амадей Вольфганг Трепчик, или, напротив, близок к разорению? Понадобится – выясним.
– Постояльцы записаны в книгу?
– Разумеется, ваша светлость! У нас с регистрацией полный ажур. Прошу вас… здесь картинки, изволите заметить, валяются… умоляю не топтать, картинки денег стоят…
Смотреть книгу записей, пухлую и набитую сведеньями, как чердак – старым хламом, барон начал с первой страницы. Его дотошность, чтоб не сказать, въедливость, многих раздражала, временами приводя к очередным дуэлям. Возможно, именно поэтому Конрад до сих пор оставался холост. Одним из редких мудрецов, кого радовали упомянутые качества обер-квизитора – обстоятельность и свобода – был прокуратор Цимбал. Но вслух прокуратор ничего не говорил: считал, что озвученная похвала идет сотрудникам Приказа во вред.
А ликторы и квизиторы знали в свой черед: молчит, значит, доволен.
Судя по содержанию книги, «Приют героев» и впрямь пользовался отменной популярностью. Барон затребовал данные за прошлый год, потом за позапрошлый, доведя хозяина до сердечного приступа. М-да, еще одна загадка. Год за годом гостевые покои битком набиты, блудливая повариха Ганечка, небось, трудится с рассвета до заката, а потом – с заката до рассвета, постояльцы кишмя кишат, получая извращенное удовольствие от здешнего декора, а недели полторы назад, с начала листвянчика-месяца – как отрезало.
Жалкая шестерка заселившихся, и никого больше!
Можно процитировать сударя Трепчика: «Погром и кромешный ужас!»
Оставалось предположить либо наличие таинственного суеверия, объяснявшего «мертвый сезон», либо крайнюю скандальность шестерых гостей, жить рядом с которыми не захотел никто. А вдруг они из-за дурного характера повздорили вечерком в каминной зале да и перебили друг дружку? А трупы вывез сам хозяин, желая скрыть следы во благо репутации отеля…
Других версий на ум не приходило.
Имена, значившиеся в книге последними, также ничего не говорили барону. Агнешка Малая, уроженка Глухой Пущи, гуртовщица, совершеннолетняя… Лайза Вертенна, вольная метательница, лицензия найма действительна до… Джеймс Ривердейл, виконт де Треццо… Кристофер Форзац, маг… Санчес Панчоха, эксперт по запорным устройствам… Герман фон Шмуц, из Миэльских Шмуцев…
Овал Небес!
Барон заново перечитал финальную запись. Совпадение? Случайность?! Кривая усмешка исказила рот Конрада, и нервный тик на этот раз был ни при чем. В совпадения и случайности обер-квизитор первого ранга верил еще меньше, чем в суеверия.
Постоялец «Приюта героев», сгинувший без вести Герман фон Шмуц, приходился барону родным племянником.

* * *

Кое-кто из сослуживцев или, допустим, из каторжан Тинжерских каменоломен, среди которых встречались бывшие клиенты барона, мог бы подтвердить: Конрад Зануда умеет держать удары судьбы. Лишь очень зоркий наблюдатель заметит, как твердеют на мгновение черты лица, как вздуваются, чтобы сразу опасть, желваки на скулах; и складка между бровями, очень вредная, если вы заботитесь об отсутствии морщин, наливается кровью, делаясь похожей на каллиграфически выписанную букву «швах».
К счастью, зорких наблюдателей, равно как сослуживцев и каторжан, рядом не оказалось. А мигом позже лицо фон Шмуца приняло обычное, замкнуто-брюзгливое выражение. Он отложил список и задумался, временно потеряв всякий интерес к окружающему.
Судя по всему, в момент нападения великолепная шестерка находилась в Белой зале. Откуда гости исчезли – живые или мертвые. Если отвергнуть версию «внутренней» драки, возникает иной вариант: у постояльцев имелось некое общее дело, каковое, мягко говоря, пришлось не по нраву таинственным злодеям. Но представить себе дело, способное объединить столь разношерстную компанию? И логика, и воображение отказывали категоричней, чем невинная девица – коварному соблазнителю. Ну, скажите на милость, что общего между совершеннолетней гуртовщицей, виконтом де Треццо, экспертом по запорам и племянником обер-квизитора, дипломированным стратегом-универсалом?!
– Все они – рыцари Ордена Зари, господин барон. Квесторы этого сезона.
Барон обернулся так резко, что воздух вокруг него, казалось, завертелся маленьким смерчем.
– Кто пропустил?!
Задавая вопрос, Конрад демонстративно смотрел мимо стройной дамы средних лет, проникшей в гостиницу явно недозволенным, чтобы не сказать – преступным путем. Мало того, что какой-то растяпа из ликторов проморгал гостью; мало того, что данная особа имеет наглость прерывать чужие размышления; так она еще и выше барона на целых полголовы! Несмотря на каблуки и горделивую осанку фон Шмуца! Правда, замшевые башмачки незнакомки также имели весьма солидный каблучок, а шляпка – тулью в форме башенки, но разве в этом дело? Кто-то сейчас поплатится за ротозейство! И обер-квизитор знает, кто именно: вон, мнется в дверях, балбес, потеет от страха.
– Прошу вас, не сердитесь. У ликторов не было выбора.
– Вот как, сударыня? Не было выбора?!
Яростный взгляд пропал втуне: дама улыбалась без вызова, но с достоинством.
– Разумеется, ваша светлость. Разрешите представиться: Генриэтта Куколь, м. в. к., вигилла Тихого Трибунала.
Она сняла нитяную перчатку, протянув барону изящную ручку. С весьма посредственным, заметим, маникюром. И лак из дешевых. Целовать нахалке руку, тем более неухоженную, барон не собирался, а обмениваться с дамой, пусть даже магичкой высшей квалификации, рукопожатием – дурной тон. Увы, для процедуры верификации полномочий не существует ни мужчин, ни женщин.
– Конрад фон Шмуц. Бдительный Приказ, обер-квизитор первого ранга.
Ладонь у вигиллы оказалась жесткой – и при этом теплой, почти горячей. Мана через край хлещет? Барон знал, что сейчас должна ощутить Генриэтта, в качестве гарантии подлинности чина и ранга собеседника. Легкий, похожий на укус крапивы, ожог пучка розог и тройной укол вложенного в них топорика. Квизиторские стигматы – не самая приятная в мире верительная грамота, зато подделка исключена. Стигмат сотрудникам высших рангов накалывался под наблюдением одного из трех знаменитых «колачей», королевских кобников-графологов: Геронима Баска, Жан-Поля Индейки и Петруччио Бригелло, авторов совместного шрифтового триптиха «Корабль тощих в гавани Арнольфани».
Ага, сработало. Поморщилась.
В ответ на левой щеке вигиллы проступило невидимое раньше клеймо: две стилизованные буквы "Т", скрещенные особым образом. Знак Тихого Трибунала. Считалось, что сочетание двух "Т" образует устремленное вверх острие меча, и под ним – крест. Символ карающего оружия и перекрестка людских судеб. Барон, увы, ничего подобного в клейме разглядеть не мог, как ни пытался (а пытался он неоднократно). Крест, с его точки зрения, выходил убогий; на перекресток судеб не тянул. Да и верхний уголок с острием меча не ассоциировался. Максимум – двускатная крыша домика, как ее рисуют дети.
Что они о себе думают, эти виги , Неусыпно Бодрствующие? Напустили туману, высосали из пальца уйму скрытых смыслов в простых двух буквах – а на самом деле… Спать больше надо! Если верить медикусам, для здравого рассудка очень полезно.
– Рад знакомству, коллега.
Короткий официальный поклон: строго по Уставу, ни на волос ниже.
– Взаимно, коллега.
Сухой усеченный реверанс: точная копия поклона в дамском варианте.
«И все-таки, почему ликторам велели не сообщать о происшествии в Трибунал? Хотели выиграть время? С какой целью?!»
– Вы задержались, коллега. Позвольте спросить: отчего? След стынет, сами понимаете…
– Разделяю вашу обеспокоенность, коллега. Но сезонные возмущения в Вышних Эмпиреях не позволили волхвам-локаторам сразу зафиксировать критический выброс маны. Пока картина прояснилась, пока локализовали место…
Барон с удовлетворением кивнул:
– Значит, выброс маны все же имел место. Еще и критический. Я так и думал.
– Могу вас заверить: имел. Уровень я сейчас уточняю. В любом случае, это означает, что данное дело подлежит веденью Тихого Трибунала, как преступление с отягчающим применением магии. Не проводите ли вы меня непосредственно на место происшествия, коллега? После чего…
– С удовольствием, коллега. Дабы вы могли убедиться: кроме выброса маны, здесь имела место целая баталия, с применением стрелкового и холодного оружия. Я, кстати, допускаю, что магию использовали не злоумышленники, а потерпевшие, в рамках самообороны. Что снимает вопрос об «отягчающем применении». И значит, сей случай находится в компетенции Бдительного Приказа, который я имею честь представлять.
Не будь Конрад в точности уверен, что дуэль назначена на вечер, он мог бы решить, что поединок уже начался. Обычно маги Тихого Трибунала – тихие, серые человечки, слова клещами не вытащишь. А тут просто светская львица! Нет, нам львицы ни к чему, у нас дознание, а не охота…
– Ваша версия, коллега, весьма любопытна, – вигилла иронически прищурилась, поправляя выбившийся из-под шляпки пепельный локон. – Жаль, только…
Заливистая трель певчего дрозда помешала ей закончить фразу.
– Прошу прощения. Меня вызывают.
Генриэтта Куколь извлекла из сумочки изящную пудреницу, украшенную эмалью, резьбой и насечками. В крышку пудреницы изнутри было встроено зеркальце, куда вигилла и устремила взгляд. Барон тактично отошел, искоса наблюдая за «коллегой». С минуту Генриэтта молча внимала чему-то, слышимому ей одной, потом беззвучно зашевелила губами. Пудра сразу пришла в движение, легкой струйкой взмыв в воздух и изгибаясь на манер змеи. Вигилла цокнула языком, словно девчонка, и пудра улеглась на место.
Тихо щелкнула крышка.
– Кажется, наши ведомства нашли общий язык, – Генриэтта обернулась к барону. – Нам с вами предписывается вести это дело вместе. Можете проверить: прокуратор Цимбал выдал письменное распоряжение.
– Никогда не сомневался в мудрости начальства. Разрешите взглянуть на вашу пудреницу? Благодарю… О, старинная работа! Замечательная вещь! Где такие делают?
– Служебный артефакт. К счастью, его можно использовать не только для рапид-коннексуса.
– А я, – не удержался барон, – приобрел сегодня чудный маникюрный набор.
Впервые дама поглядела на собеседника с искренним интересом.
– Он у вас с собой? Позвольте, в свою очередь… Какая прелесть! Где вы его купили, если не секрет?
– Ну какие теперь между нами секреты? В «Иридхар Чиллал».
– Но у них всё так дорого! – невольно вырвалось у вигиллы.
– Красота требует жертв! – в голосе барона скользнули нотки самодовольства, и Конрад мысленно выбранил себя за несдержанность. – Так что вы говорили насчет Ордена Зари? Это имеет отношение к делу?
– Самое прямое.

SPATIUM I
ОРДЕН РЫЦАРЕЙ ЗАРИ
или
СИНОПСИС АРХИВОВ ТИХОГО ТРИБУНАЛА

Хендрик Землич, позднее известный как Хендрик Високосный, сказал в молодости: «Радуга – всего лишь кривой путь от черного к белому!» Заявление было подвергнуто резкой критике живописцами, философами и предсказателями погоды, но речь не об этом.
Из ложного афоризма, в котором отчетливо звучал юношеский максимализм, умноженный на фанатизм и самоотверженность Хендрика, как дуб из мелкого желудя, со временем вырос уникальный Орден Зари.
Еще во время службы помощником университетского архивариуса, раскопав в анналах свод записей Эразма Кудесника, чудом попавших в свободный доступ – в частности, «Старое доброе зло», «Пуп Земли, как он есть», а также «Основы Универсума» с купюрами цензоров, – наш герой сделал ряд выводов, приведших к последствиям удивительным и непредсказуемым. Согласно его будущим «Максимам», борьба чистых, беспримесных Добра и Зла, иначе Света и Тьмы, в нашем матерьяльном мире выведена за скобки и невозможна в принципе, по причине несовершенства человеческой природы. Но, тем не менее, она продолжает оказывать фундаментальное влияние на существование цивилизации. Рафинированное Добро и концентрированное Зло легко выделить в каждой точке любого, отдельно взятого конфликта, если не вдаваться в общую суть самого конфликта и не персонифицировать эти силы в конкретных личностях – опять же потому, что мир и люди утратили совершенство.
Но совершенство, к счастью, не утратило мир и людей.
– Кривыми путями идете вы к истине, – сказал аскет-маньерист Дэниел Оливье, ознакомясь с «Максимами». – Глухими, окольными тропами тащитесь вы к ней. А я лежу под вишней, отягощенной плодами, и косточками плююсь вам вслед, когда вы проходите мимо.
Заявление Оливье породило массу толкований, но дело не в них.
Каким образом, с подобными взглядами на жизнь и дурным характером, отягченным хронической меланхолией, Хендрику Земличу удалось войти в доверие к Губерту Внезапному, пятому герцогу д'Эстремьер, история умалчивает. Возможно, это связано с изменой жены Губерта и охотой на ведьм, последовавшей за сим мезальянсом; возможно, поводом послужила трагическая гибель сокола Цаплееда и объявленный траур по птице. Так или иначе, в Эстремьере, на границе с Реттией, Малабрией и Южным Анхуэсом, был выделен изрядный кусок территории, названный Черно-Белым Майоратом, и передан во владение основанному буквально на днях перед тем Ордену Зари.
Покровителем Ордена, сперва – земным, а спустя двадцать один год – и небесным, стал Губерт Внезапный.
Первым великим магистром Ордена, двуединым воплощением Черного Аспида и Белого Голубя, стал Хендрик Високосный.
Догматом Ордена и руководством к действию стала борьба двух начал в чистом виде.
Сейчас трудно выяснить, как чистая борьба начал происходила на заре существования Ордена – при крайней малочисленности рыцарства и двуединости великого магистра, исключавшей само понятие конфликта. Летописец Фома Вебеллин утверждает, будто это и явилось причиной расслоения личности Хендрика, приведшей к роковому шагу с балкона. Историки университета в Бравалле опровергают версию Фомы. Так или иначе, первые схватки на отведенных герцогом землях, которые мы сравнили бы с первыми схватками роженицы, стали пищей для слухов. А вскоре частная контора переписчиков в Гаальдрихе опубликовала «Максимы» и «Краткий Завет», уняв брожение умов.
– Чаще всего побеждает тот, кого не принимали всерьез, – писал в то же время мудрец-столпник Хирам Роверглас, автор малоизвестного трактата «Критика Максим или Зерцало злопыхательств». Но мысль Хирама не была принята всерьез, затерявшись в ворохе сплетен, и, стало быть, мудрец победил.
Итак, рыцари Ордена, набранные исключительно из добровольцев, людей молодых и возвышенных духом, делились на два лагеря: Зари Вечерней, провозвестницы ночи, и Зари Утренней, глашатая дня. Соответственно, в Майорате были возведены два профильных храма, Голубиный и Аспидный, и одна-единственная Цитадель, переходящая из рук в руки вместе с ленным правом на Майорат. Временные хозяева Цитадели брались обустраивать крепость, перекраивать внешний вид территории и перевоспитывать население – также формировавшееся на идейно-добровольной основе – в духе чистоты победившего начала.
Начало же сокрушенное на четыре года покидало земли Ордена, плача и стеная, дабы готовить во внешнем мире следующий квест – иначе «изыскание» – и надеяться на переосмысление сущности Майората.
Целью високосного конфликта между квесторами, к какой бы стороне они ни относились, и временщиками из Цитадели, был Пуп Земли, – артефакт, захват которого решал исход борьбы. Происхождение оного Пупа сокрыто во мраке тайны. Некоторые считают его дешевой подделкой, фальшивой безделушкой, лишенной крупиц маны, – иные же приписывают создание артефакта Вечному Страннику, Нижней Маме, Эразму Кудеснику в расцвете сил и другим выдающимся личностям, ведя бесконечные споры об истинном авторстве.
Желающих отсылаем к оракулярному справочнику «Омфалос для начинающих».
Герцогство Эстремьер в лице своего эксцентричного властителя первым подписало «Пакт о нейтралитете», отказавшись на веки вечные от вторжений на земли Ордена и вмешательства во внутреннюю политику. Война чистого Добра с чистым Злом – в сугубо отведенных для этого границах силами добровольцев – была объявлена залогом метафизической незыблемости всей остальной цивилизации. Также герцогство первым ввело подать на содержание Черно-Белого Майората, позднее названную «мздой на равновесие», облагодетельствовав ею свой народ. Народ скрипнул и заплатил. Спустя шесть лет инициативу Эстремьера поддержал монарх Южного Анхуэса, публично заявив на Соборе Равных, что в «Максимах» великого магистра обрел покой и просветление. Еще через два года присоединилась Малабрия. Реттия держалась дольше всех, во многом благодаря тогдашнему королю Седрику Упрямцу, чихавшему на цивилизацию и высокие идеалы, но едва Седрика сменил на троне Штефан Весельчак, «Пакт о нейтралитете» пополнился еще одним участником.
А реттийцы получили лишний налог.
Честно говоря, если бы не этот налог, подданные сопредельных держав вскоре окончательно забыли бы о существовании Ордена, борьбе начал, основах цивилизации и прочих высоких материях. Мода скоротечна: еще при жизни Хендрика Високосного приток добровольцев сократился до жалкого ручейка. Жители земель, граничащих с Черно-Белым Майоратом, наладили успешную торговлю с соседями – странными, не от мира сего, но вполне безопасными для окружающих. На время квестов торговля прекращалась, чтобы возобновиться после победы какого-либо из начал. Поставщикам продовольствия, стройматериалов и предметов обихода было абсолютно все равно, кто останется в Майорате на ближайшие четыре года.
Победи Заря Утренняя, для увеличения барышей придется громко восхищаться и славить. Победи Заря Вечерняя, и залогом успешной купли-продажи станут ужас с отвращением, выказываемые при каждом удобном случае.
Иногда торговцы специально нанимали бродячих актеров: за долю в прибылях.
И везде, от Реттии и Малабрии до далекого, почти сказочного Ла-Ланга и ледяного острова Круспен, две зари мирно уживались одна с другой, сменяя день ночью, а ночь – днем. Везде, кроме земель, специально отведенных для их войны, торжества или поражения. Впрочем, и здесь небеса озарялись по извечному сценарию, равнодушно взирая на схватку идеалов внизу.
Хотя мечта о вечном дне или вечной ночи – вечных хотя бы в границах Майората в течение промежуточных четырех лет! – не оставляла рыцарей-добровольцев.

CAPUT II
"ОНИ БИЛИСЬ ДЕНЬ, ОНИ БИЛИСЬ ДВА – В ГОЛОВАХ ТРАВА,
ПО СТЕПИ МОЛВА…"

Пудреница вигиллы оказалась выше всяческих похвал. Приступая к осмотру комнат исчезнувших – не хотелось думать, что погибших – квесторов, барон слегка завидовал возможностям Тихого Трибунала. У него самого для сбора такой уймы сведений про Орден ушел бы по меньшей мере день работы. Целый день чихать от пыли скрипториев Приказа, браниться с архивными крысами, не желающими поднять свой тощий зад и углубиться в стеллажи! Вечный Странник, а жизнь и так скоротечна! Надо подать рапорт о необходимости внедрения достижений…
Отвлекшись на минутку, он вызвал двоих ликторов и отправил с поручениями. Первого – к «топтунам», второго – к «стоякам»: так квизиторы презрительно именовали обе ветви столичной стражи, патрульной и воротной. Пусть выяснят, не было ли замечено на улицах и на выездах из города подозрительных телег. Конрад понимал, что опоздал – за ночь из легкомысленной Реттии можно вывезти всех покойников оптом и в розницу! – но порядок есть порядок.
Внизу Генриэтта ходила по каминной зале, измеряя уровень, спектр и прочие составляющие выброса маны. Отчего по «Приюту героев» гуляли сквозняки и в нос шибало грозой.
– Ваша светлость! Если какие ценности, так вы сверху оставьте!.. чтоб сразу видно…
– Имущество гостей, не произведших окончательный и полный расчет с хозяином, частично принадлежит владельцу отеля… Кодекс Споров, раздел «О неуплате», статья третья-прим…
– Сударь Трепчик! Заберите вашего стряпчего, пока я не выбросил его в окно!
– Покушение на адвоката, нотариуса и стряпчего при исполнении…
– Второй этаж, ваша светлость… невысоко там…
– Убирайтесь! Оба!
Осмотр барон начал с комнаты племянника. Изучая одежду, висящую в громоздком комоде, перебирая личные вещи, наскоро листая забытые на кровати «Стратагемы», «Нечто из ничего» и «Рецепт случайной победы», он никак не мог сосредоточиться на следствии. Записанный в «Книге родов», как прямой фон Шмуц, с префиксом «достопочтенный» и титулом «Ваша светлость», Конрад не был особенно близок с молодым родственником, числившимся по линии Шмуц-Миэлей, с более низким префиксом «благородный». Они и встречались-то раз-два в год, в родовом замке, на семейных торжествах, которых барону, пленнику долга, не удавалось избежать… Ах нет, еще в Литтерне, на водах, где юный стратег-студиозус применял знания на практике, мороча головы дюжине пылких сударушек! Несмотря на шалости, присущие юности, несмотря на случайность их встреч, мальчик вызывал у строгого обер-квизитора необъяснимую симпатию, даря в ответ искреннюю привязанность к блестящему столичному дяде.
Это, должно быть, потому, что Хальдриг Разбойник, папаша Германа и младший брат Конрада, пробуждал у обоих одинаковые чувства. Иногда барон жалел, что в отрочестве, переехав в столицу, с согласия отца подписал отказ от земельных претензий в пользу Хальдрига. И часто спорил со своим духовником, утверждавшим, что братоубийство – тяжкий грех.
Вне сомнений, отцовский нрав и толкнул юношу на скользкий путь рыцаря Зари. Если ты рано потерял мать, тихую и запуганную женщину, если тебя всю жизнь упрекают в слюнтяйстве, а рядом буянит косматый и бородатый варвар, единственный смысл жизни которого – распутство, обжорство, пьянство и разбой на дорогах, к вящей радости соседей, таких же любителей проломить кому-нибудь голову!.. Волей-неволей сам погрязнешь в зловонном болоте провинции, либо насквозь проникнешься случайной идеей, возвышенной и бестолковой. Когда б не вмешательство обер-квизитора, приехавшего в Шмуц для бдения в отцовской гробнице – эту скорбную обязанность братец Хальдриг превращал в мучение! – молодой Герман ни за что не получил бы разрешения уехать в Бравалль.
– Университет? – спросил, а скорее, рыгнул Хальдриг, маясь с похмелья. – В нашем роду хватит одного умника! Хотя даже одного многовато, как по мне… Эй, Конни, давай-ка развлечемся на дубинках?
Конрад сперва отказался, а потом вдруг передумал. Братья развлеклись на дубинках, и обер-квизитор не оставлял этого занятия до тех пор, пока Хальдриг не подписал письменного дозволения на отъезд сына. Впрочем, пришлось еще потрудиться сверхурочно, зато Герману была выделена стипендия с доходов баронства.
Стряхнув воспоминания, обер-квизитор бросил «Стратагемы» обратно на кровать, опечатал комнату племянника и двинулся дальше. Симпатия к Герману удивительным образом распространилась и на остальных квесторов. Небось, у всех были трения с родителями, а возможно, и со сверстниками, если детей занесло в ряды пресловутого Ордена. Представить благополучного человека, рискующего жизнью в поисках Пупа Земли и тем самым поддерживающего существование цивилизации, безразличной к спасителю, Конрад не мог.
Наверное, именно поэтому он любил слушать баллады заезжих трубадуров.
Восполнял недостаток фантазии.
– Ваша светлость, а вам не нужен умелый стряпчий? Имущественные споры, иски за клевету? Завещание? Восстановление доброго имени?
– Сударь Тэрц, подите вон…
Спустя час барон опустился в кресло у окна комнаты Джеймса Ривердейла, и задумался. Составлять опись вещей не было смысла. Камзолы, чулки, куртки, сапоги и шляпы мужчин. Платья, туфельки, шляпки, накидки и, извините, ночные сорочки женщин. У дам имелась и мужская одежда, для удобства путешествий. Пояса, гребни, фляги. Баулы, заплечные мешки, кошели из кожи. Короче, ерунда. У Ривердейла нашелся палаш доброй стали, в деревянных ножнах, метательный кинжал с клеймом «волка» и дага под левую руку. У Санчеса Панчохи, эксперта по запорным устройствам, – три набора отмычек и монета, остро заточенная по ребру. У Лайзы Вертенны – короткий лук с двумя сменными тетивами и колчан со стрелами, оперенными на особый, неизвестный барону манер. У Агнешки Малой – два флакона со снадобьями. Судя по перламутровому отливу, печально известная «нерожуха», каковую спрашивают у аптекаря шепотом и стыдливо потупляя взор.
В комнате Кристофера Форзаца не нашлось практически ничего.
Маги не любят оставлять имущество, пропитанное маной владельца, без присмотра.
Ни одной зацепки, утверждала логика. Здесь что-то не так, вмешивалось чутье. Вещи очень много говорят о владельцах. Но бывают вещи немые, вещи с вырванным языком, и они способны насплетничать внимательному слушателю гораздо больше, чем самая болтливая улика. Надо вернуться сюда позднее и дольше посидеть наедине с вещами квесторов. Помолчать вместе с ними. Обождать, пока тишина оформится в подсказку.
А Трепчика-младшего гнать от этих комнат пинками. Пусть хоть все стряпчие мира начнут единогласно скандировать статьи «Кодекса о неуплате». Если хозяин позаимствует из имущества гостей хотя бы флакон совершеннолетней гуртовщицы, для любимой поварихи Ганечки, – слово чести, Гильдия Отельеров лишится своего почетного члена…
– Кидай! Кидай, дурила!
– Пентюх!
– Сам пентюх!
Вопли со стороны IV-го тупика, куда выходило окно, отвлекли барона. Раздраженный, он вскочил, до половины высунулся наружу, желая облегчить душу проклятиями. И застыл соляным столбом, потрясён открывшимся зрелищем.

Внизу свора трущобных крысят играла в мяч чьей-то отрубленной головой.

* * *

Прыгать со второго этажа барон раздумал. Несмотря на памятные заверения Трепчика-младшего, что, дескать, здесь невысоко. Это стряпчих выкидывать невысоко, а обер-квизиторам скакать не с руки. То есть не с ноги.
Мы и по лестнице – вихрем.
Куда они денутся, крысята, из тупика…
Когда бежишь, несешься, прыгаешь через ступеньку, сшибая по дороге замешкавшегося хозяина и не тратя драгоценные секунды на извинения – как ни странно, успеваешь подумать о многом. Например, о тупиках. О сволочах-крысятах, которые, вполне возможно, чудесно денутся, и с собаками не сыскать, куда денутся, – ведь как-то они попали в треклятый тупик, минуя оцепление! Эти гаденыши с окраин все ходы-выходы… через забор, в тайный лаз, подземным ходом… Наверное, поэтому и не крикнул ликторам из окна: сюда, мол! держи! хватай! Крикнешь в горячке, а крысята врассыпную, с чужой головой подмышкой… Жуткое зрелище, даже для привычного человека. Черт лица не разобрать, слипшиеся волосы, сплошная корка бурой крови. Ловкие пальцы хватают «мяч» без малейшего трепета, перебрасывая гогочущему дружку… Почему ликторы проморгали?! Почему не нашли при осмотре тупика?! Самим головы поотрываю, ротозеям!.. и играть заставлю, на жалованье…
Отлетела латунная спица, которой крепился между ступенями белый ковер.
Отлетела вторая спица.
В мозгу стучит «Сарабанда» Баруха Доуленда. Ранний вариант, запрещенный в Южном Анхуэсе за «вульгарность и презрение должной скромности» – под тамбурин, кастаньеты, с лихими выкриками танцоров…
Хрустнул под каблуком обломок картинной рамы.
В ужасе взвизгнула дверь гостиницы, едва не слетев с петель.
За угол, скорее за угол…
В этом забеге Тихий Трибунал выиграл у Бдительного Приказа. Не заботясь приличиями, вигилла Генриэтта – должно быть, и у нее сердце плясало знакомую, запрещенную ханжами «Сарабанду»! – выскочила за вещественной уликой прямиком из окна каминной залы. Лишь взметнулись облаком нижние юбки, да мелькнули, открывшись случайному взгляду, изящные щиколотки. Ну конечно, бельэтаж, тут и захочешь, а ног не поломаешь… что, господин обер-квизитор, стыдно?.. да, стыдно…
Обоим должно быть стыдно.
Потому что первым к крысятам успел нудный стряпчий Тэрц.
– Порча чужого имущества, взятого без спросу!.. статья «О самовольном непотребстве», параграф…
– Да пошел ты, козлина…
– Ай! Дядька, ай! Ну ай же, кому кричу…
– Братва! Шустрим! Сморчки на хвосте!
Остановившись и восстанавливая дыхание, Конрад с удовольствием любовался, как стряпчий ловко держит за ухо здоровенного крысюка, вожака стаи. И выговаривает за дурные манеры, через слово поминая кодексы, статьи и параграфы. Крысюк соглашался и вопил. Такие деточки днем в мяч подобранной головой играют, а ночью с кистеньком выходят, помочь семье на мели безденежья. Ухо – не та часть тела, за которую можно у них держаться безнаказанно. Ты его за ухо, а он согнется в три погибели и тебе самому кое-какой артефакт отгрызет.
Или стряпчим они не отгрызают?
Или стряпчие за уши ловчей берут?!
IV-й тупик, как и предполагалось, оказался тупиком только по названию. Шайка недорослей прыснула в стороны и растворилась быстрей ложки мёда в крутом кипятке. Помочь дружку, угодившему в лапы правосудия, никто и не подумал: взаимовыручка здесь была не в чести. Раз сморчки на хвосте, значит, нос в дыру, хвосты в щели…
– Дядька, ну пусти… оторвёшь же, клешнястый…
Стряпчий закончил выговор, сдал подоспевшим ликторам унылого крысюка – тот всхлипывал и сверкал распухшим ухом, – после чего обернулся к барону с вигиллой.
– Надеюсь, ваша светлость, вы позволите мне присовокупить к описи это ?
Стало ясно видно: голова – никакая не голова. Шар, сплошь покрытый грязно-бурой коростой, лишь издали похожей на запекшуюся кровь. А волосы – трава с обочины, налипшая поверх корки. Шар мастер-резчик украсил сложной резьбой: в углубления набилась земля, кое-где застряли мелкие прутики.
– Не слишком ли вас много, сударь Тэрц? Куда ни сунусь…
– Вы неизменно ставите мне препоны, ваша светлость! А в королевстве творятся ужасные вещи! Если не принять меры, без промедления и робости…
– Извольте не говорить намеками!
– Да какие здесь намеки!
Стряпчий наклонился вперед, напрягся, как перед броском. Конрад словно впервые увидел его лицо: впалые щеки, сеть морщинок в уголках глаз, горбатый нос с трепещущими крыльями.
– Кругом воры и жульё, воры и жульё! Небось, в курсе, ваша светлость, как ворюге Михалю Ловчику в Бадандене руку публично рубили? Честь по чести, с зачитыванием списка вин, на эшафоте! Отрубили, факелом прижгли и погнали взашей… А рука, значит, возьми и вырасти заново, через неделю. А все почему?
Барон не нашелся ответить: почему?
Чушь какая-то… ахинея…
– А все потому, что у ворюги Михаля тень особая была! – стряпчий торжествующе ткнул пальцем в небо, ловко перехватив шар подмышку. – С четырьмя руками. Про запас, понимаете? А к такой тени и имя особенное полагается. К добру ли? Нет, не к добру, заверяю вас! В народе шепчутся, а в народе зря шептаться не станут!..
– Вы сошли с ума, сударь?
– Ничуть, ваша светлость. Просто когда власти безмолвствуют, народу только и остается, что громогласно шептать… Глядишь, услышат, кому надо!
– Даже если так, при чем здесь Бдительный Приказ? Это ведомство Тихого Трибунала! – барон с ужасом почувствовал, как его втягивает в склочную воронку скандала, бессмысленного и кошмарного. – Руки, тени, имена…
Тут и вмешался Тихий Трибунал.
– Судари мои, извольте прекратить! Оба!
Вигилла резко протянула руку вперед, скрючив пальцы довольно страшненьким образом. Рука сделалась до ужаса похожа на лапу неясыти-брадачихи: так крылатый хищник пикирует на зазевавшуюся мышь. И плохой маникюр не помеха: глянешь и вздрогнешь – ишь, когтищи… Но куда любопытней оказалась ответная дрожь шара. Находка затряслась, запрыгала в ладонях стряпчего, уподобясь пойманной жабе. Тэрц, выказав чудесную прыть при задержании крысюка, к изумлению барона, не сумел удержать буйный шар.
– Овал Н-не… бес!
Тоненько вскрикнув, стряпчий с воплем отпустил "это " на свободу.
Отвратительная «голова» вспорхнула в воздух, отряхнув на ловца часть грязи, и улетела к Генриэтте.
– Вне сомнений, обсервер, – определила вигилла, разглядывая добычу. – Личный, ограниченного действия, с самонаведением на ману владельца. Мы зовем их «манками». В наличии ряд сильных повреждений. Думаю, ему в суматохе досталось не только от этих… бодрых отроков. И сталью приложились, и каблуками, и остаточными бранными эманациями… Ставлю ловчую выдру против бабочки-капустницы, это шар Кристофера Форзаца.
Барон пари не поддержал. Генриэтта знала свое дело. Такие шары на улицах не валяются, а среди квесторов, если верить гостиничным записям, был всего один маг – упомянутый Кристофер.
– Если наш шарик окажется с вживленной «самопиской»… – цокнув языком, дама рассмеялась безосновательной надежде, этой пагубе сыскарей, и спрятала шар в сумочку, с которой, похоже, не расставалась даже в купальне. – Ваша светлость, скажите честно: вы везунчик?
На взгляд Конрада, в сумочку не поместились бы и наливное яблочко с расписным блюдечком. Пора, пора подавать рапорт о внедрении!.. И вигиллу поставить на место тоже давно пора.
– Нет. Я не везунчик. И хотел бы получить от вас официальное заверение в том, что при получении дополнительных сведений, связанных с находкой, вы поделитесь ими с сотрудниками Бдительного Приказа.
Внезапно Генриэтта Куколь оказалась совсем рядом. Барон ощутил аромат ее духов – слабый, еле заметный, с пряными тонами вербены. Распахнулись большие, небесно-голубые глаза. Дрогнул тонко очерченный рот:
– С вами, барон. Только с вами. Наедине. Остальные сотрудники Приказа, поверьте, будут вам завидовать…
Конрад не отстранился.
– Браво, сударыня. Хорошо работаете. Мастерски. Буду ждать извещения. Знаете, я слышал, что люди вашего ведомства всегда работают по трое. Вас прислали одну из каких-то особых соображений?
– Ах, ваша светлость! Это в арест-командах мы работаем троицами. Или числом, кратным трем, если арест предстоит сложный. Уж поверьте на слово – едва дело дойдет до задержания, я не останусь в одиночестве…
Когда хохочущая вигилла уходила, барон с минуту провожал ее взглядом. Хитра, бестия! Только со вкусом беда: вербена ей совсем не идет. В определенном возрасте следует переходить к элегантным тонам шалфея, клементина и лаванды, на фоне, скажем, зеленого лимона.
При следующей встрече надо будет посоветовать.
Если, конечно, Генриэтта заслужит.

Ликторам барон приказал вразумить задержанного крысюка путем умеренного рукоприкладства и гнать взашей. Не к лицу фон Шмуцам ловить всякую шваль!
Пусть их «топтуны» ловят, если понадобится.
Или стряпчие.
– С завтрашнего дня! – кричал вслед расхрабрившийся хозяин. Призрак убытков, бродя по гостинице и около, сводил Трепчика-младшего с ума, вынуждая утратить последние крохи осторожности. – Завтра же начну пускать в отель постояльцев! С двойной оплатой! За возможность безнаказанно пожить на месте преступления!
– Совершенно верно, сударь! – вторил ему наглый стряпчий Тэрц, размахивая описью, будто воин – мечом. – Привилегии Гильдии Отельеров незыблемы! Статья «О частном постое», параграфы с пятого по тридцать шестой…
– И оцепление извольте снять! К вечеру! Я свои права знаю! Нечего мне гостей ликторами отпугивать!
– Истинная правда, сударь! Вы свои права знаете! А каких не знаете, так я разъясню…
– Квест закончился! Квесторы съехали! Я свободен от обязательств перед Орденом!
– На четыре следующих года! Сударь Трепчик, я лично отпишу в орденскую канцелярию…
«Надо же! – удивился Конрад, садясь в седло. – У черно-белых идеалистов еще и канцелярия есть… А говорили: борьба чистых начал, тайный фундамент цивилизации! Я вот всегда полагал, что именно канцелярии и есть тайный фундамент цивилизации…»

* * *

Можно ли сказать, что Конрад всеми фибрами души ненавидел писать рапорты, отчеты и прочую бумажную дребедень? Нет, судари мои, этого сказать никак нельзя, не покривив душой. Известный аккуратист и человек отменной дисциплины, барон искренне любил устойчивость миропорядка и кругооборот документов, заведенных в Бдительном Приказе. С возрастом начинаешь ценить традиции, в какой бы форме они ни проявлялись. Однако сейчас большинство явлений окружающего мира вызывали у обер-квизитора лишь глухое раздражение. В частности, необходимость писать рапорт прокуратору Цимбалу. И добро б только рапорт! Устав подразумевал приложение с детальным описанием места преступления, перечень улик, приобщенных к делу, частные соображения касательно мер по отысканию и задержанию виновных.
Увы! – и еще раз увы…
Скрипя сердцем, свежеочиненным пером и рассохшимся креслом (давно пора потребовать замену!) барон принялся за дело. Однако, против ожидания, процесс бумагомарания оказал на ум и нервы вполне благотворное воздействие. Хвала мудрым порядкам Приказа! Ставя последнюю точку и размышляя, что скорее здесь уместно многоточие, жирное и задумчивое, Конрад вернул рассудку былую ясность. Слишком много для одного утра: знакомство с экстравагантной вигиллой, уникальным стряпчим и блудливым отельером. О судьбе племянника Германа и вовсе думать не хотелось…
Краем глаза он отметил некое движение в окне, открытом настежь по причине неслыханной для этого сезона жары. В следующий миг прямо на стол с легким шорохом опустился бумажный «аистенок», каких любят делать дети, загадывая желание.
Птичка сварливо каркнула и развернулась в записку.

"Его светлости, Конраду фон Шмуцу, лично в руки. 
Достопочтенный коллега! 
Сим извещаю Вас, что расшифровка записей шара-обсервера, найденного на месте происшествия, прошла в достаточной мере успешно. Приглашаю Вас в палаты Тихого Трибунала для совместного просмотра, с трех до четырех часов пополудни. Данная записка является официальным пропуском. 
Искренне Ваша, вигилла Генриэтта Куколь, м. в. к. 
P. S. Я знаю, что вам больше нравятся клементин и лаванда, но предпочитаю вербену. Готова поспорить в приватной обстановке." 

И радужная печать со знакомыми перекрещенными "Т".
Часы на башне Большого Консенсуса пробили три раза. До палат Тихого Трибунала пешком – четверть часа, и то если не слишком спешить. В результате барон набросал еще две депеши и, оставив рапорт секретарю прокуратора, вручил их курьеру. В первой он подавал запрос в архивы Приказа на пропавших без вести квесторов. Любые сведенья, какие сыщутся. Конрад мало надеялся что-то узнать о совершеннолетней гуртовщице или эксперте по запорам, но родовитость виконта Треццо или лицензия вольной метательницы давали шансы. Сейчас любая крупица знания на счету. Вторую же депешу барон велел отнести в свой дом. В кратком послании он поручал камердинеру Любеку собрать средний походный набор личных вещей господина и доставить в гостиницу «Приют героев».
А если хозяин отеля начнет приставать с вопросами – молчать в ответ и хмуриться.

* * *

– Я полагаю, уважаемый Ипсиус, в простоте древности есть своя прелесть. В частности, эта загадка о существе с разным количеством ног в разные периоды его существования… Согласитесь, века придают классике особый шарм!
– Разумеется, дражайший Оффициум! Но мысль, как горячий скакун, не должна стоять на месте. Теория загадок далеко шагнула за последние два тысячелетия, и мы не вправе отказываться от передовых находок…
– Вы о втором принципе аллегорий?
– И о нем тоже…
– Прошу прощения, милейший Ипсиус, но этот господин, кажется, ко мне.
– Разумеется, превосходный Оффициум! Служба – превыше всего! Надеюсь, вскоре мы продолжим нашу увлекательную беседу?
– Несомненно, любезный Ипсиус! С превеликим удовольствием!
Удовлетворившись ответом товарища, Ипсиус, левый из двух мраморных сфинксов, охранявших вход в палаты Тихого Трибунала, с достоинством окаменел и впал в сторожевую спячку. Оффициум же, правый сфинкс, повернул голову к гостю.
– Доброго здоровья, господин обер-квизитор! Что вам угодно?
В Трибунале барону доводилось бывать неоднократно, так что разговорчивость статуй не произвела на него особого впечатления. Как не удивили и ступени, ведущие ко входу в здание: они упирались в глухую стену, сложенную из циклопических, грубо обтесанных плит гранита.
– Вигилла Куколь пригласила меня на деловую встречу.
– Извольте предъявить пропуск.
Барон протянул «аистенка» в развернутом виде.
– Прошу вас. Второй этаж, направо, седьмой кабинет. При выходе не забудьте, пожалуйста, сдать пропуск.
Гранит дрогнул, в стене объявилась высокая дверь: створки мореного дуба, ярко начищенные ручки из бронзы, в виде вставших на дыбы саламандр. Под рукой неугодного посетителя – ухитрись он проскользнуть мимо бдительных сфинксов, что само по себе чудо из чудес! – саламандры раскалялись докрасна, вторя воплю пострадавшего завываниями тревоги. К счастью, пропуск действовал, и вскоре дверь бесшумно закрылась за Конрадом.
Изнутри створки были прозрачней стекла. Сквозь них замечательно просматривалась улица.
– А, может, загадочку? – заискивающе осведомился сфинкс Ипсиус, спиной почуяв, что гость задержался в холле. – Нет? Ну, как хотите…
На миг остановившись возле зеркала, барон оценил свой внешний вид и, не найдя особых изъянов, отправился на второй этаж.
– Зеркалу не верьте! – басом проорал снаружи Оффициум. – Льстивое брехло!
Испортил настроение, скотина…
На всем пути барону не встретилось ни одной живой души. Впрочем, и неживой – тоже. На стенах через равные промежутки горели желтые безмасляные лампады, похожие на глаза пантер. Лампады изредка моргали, и это раздражало.
Ага, вот и кабинет номер семь.
Конрад одернул камзол, проверил, нет ли складок вокруг талии, и деликатно постучал.
– Входите! Я вас жду…
Кабинет вигиллы оказался чуть меньше обер-квизиторского. Обстановкой он скорей напоминал помесь дамского будуара и лаборатории волхва-изыскателя, нежели апартаменты государственного чиновника. Под потолком разбросаны игривые гротески – сей вид орнаментики считался из самых изысканных, но и из самых опасных, способных наслать видения. Резные панели темного ореха; не сразу сообразишь, что это дверцы многочисленных шкафов. На подвесных полках слева хранились манускрипты в переплетах из лилльской кожи, со скрепами мерзкого вида; справа – склянки с зельями и экстрактами. В ряде склянок что-то явственно шевелилось. Один из двух массивных столов имел относительно привычный для глаза вид. Столешницу оккупировали груда свитков, мраморное пресс-папье, похожее на инструмент палача, и чернильница в виде злобного камелопарда.
«Макать перо в рогатую башку верблюда, должно быть, занятно…» – оценил Конрад вкус сударыни Куколь.
Второй стол занимала дивная конструкция – ряд зеркал, установленных под неожиданными углами друг к другу, пара свечей на паучьих ножках и тончайшая серебряная сеть, опутавшая сооружение. В центре композиции на треножнике покоился шар-обсервер.
Над ним ворожила хозяйка кабинета.
– Присаживайтесь, коллега. Я уже заканчиваю. Устала, как гений на побегушках. Шарик, в придачу к повреждениям, оказался закриптован. Кое-что, к сожалению, утеряно, остальное раздёргано, как мой начальник перед высочайшей аудиенцией. Но сам факт нахождения обсервера при осмотре места – редкая удача. В моей практике был всего один случай…
Поскольку в практике барона подобных находок не случалось вообще, он счел за благо промолчать.
– Уси-пуси, мой сладенький…
Вигилла нежно огладила обсервер ладонью – и шар тускло вспыхнул. Конраду послышалось глумливое хихиканье. Обе свечи отбежали в сторонку, семеня ножками, внутри серебряной паутины возник опалесцирующий туман. Быстро отойдя ко второму креслу, Генриэтта заняла место рядом с обер-квизитором – словно в ложе оперы перед началом «Психеи». Туман сгустился овсяным киселем, рождая хлопья-тени. Протянув руку знакомым жестом хищницы, вигилла неожиданно раздумала, выпрямила скрюченные пальцы и пощекотала воздух перед собой. Туман мурлыкнул от счастья; картинка прояснилась. Правда, она оказалась черно-белой. Не такой, как офорты знаменитого графика Олафа Дальтоника, а иначе: цветное изначально полотно поблекло с годами, и лишь местами проступает намек на былое буйство красок.
Барон подался вперед, чувствуя накатывающий азарт.
Знакомая зала гостиницы. Белые кресла, столы, стены, лепнина над камином сливаются в сплошную круговерть снега. Деталей не разглядеть. Зато на фоне зимнего пейзажа отчетливо выделяются фигуры людей. Вот они, пропавшие без вести квесторы. Миловидная, но излишне развязная девица без малейшего стеснения устроилась на коленях у кудрявого красавчика; парень по-хозяйски обнял ее за талию. Рыцари Утренней Зари, значит. Светочи Абсолютного Добра.
Идеалисты.
Ханжой барон не был, но досуг адептов Света представлял себе несколько иначе.
Картину заслонила ладонь гиганта, плавным движением омыла шар. Изображение мигнуло, исказилось, заплясав памятную «Сарабанду». Обер-квизитор и без пояснений догадался: кто-то, по всей видимости, Кристофер Форзац, изменил характер работы шара. Фигуры забегали, как ошпаренные. Пронесся из угла в угол племянник Герман; вскочил и снова упал в кресло квестор, сидевший к шару спиной; в дальнем углу нервно разминала запястья молодая женщина со строгим, можно даже сказать, суровым лицом; мелькнул край хламиды… Племянник барона возник посреди залы. Кажется, он что-то выговаривал бесстыднице (совершеннолетняя гуртовщица?), но слов слышно не было.
– Я привлеку чтецов по губам, – тихо заметила вигилла. – Жаль, время торопит…
Словно в ответ, туман дрогнул и поспешил взорваться.
Кроме грохота, Конраду удалось расслышать отдаленный вскрик и звон бьющегося стекла. Полыхнула слепящая вспышка; барон зажмурился. Когда зрение вернулось, глаза начали отчаянно слезиться. Ритм смены картин стал рваным, мозаичным. «Сарабанда» превратилась в безумную пляску менад. Зеленоватые капли пламени отделились от рук человека в хламиде, веером уйдя во тьму за окном. Миг – и чародей мешком осел на пол. В дверях залы рубился один из квесторов, ухитрившись задержать на пороге целую шайку атакующих. Два клинка, длинный и короткий, разили без устали.
Смазанным пятном мелькнула тень: волк? собака? – сшибла другую тень, вломившуюся в окно. Обе катятся по полу. Сполохи, мрак, блики. Разнесенное в щепы кресло. Крупно: опрокинутый шандал. Арбалетный болт глубоко вонзился в стену. Безвольная рука на белом ковре; одна рука – не поймешь, отрублена, или тело просто не попало в «зеницу» обсервера. На пороге упал рыцарь-защитник; топча его, смутные фигуры врываются в залу. Лиц не разобрать. У обер-квизитора невольно вырвался вздох разочарования. Суматоха в углу. Это женщина со строгим лицом. Должно быть, Лайза Вертенна, вольная метательница с лицензией. Её руки с нечеловеческой быстротой снуют взад-вперед: два челнока в новомодном ткацком станке. Что-то летит, поражает, промахивается… Сбоку от Лайзы возникает угловатый силуэт.
Короткий взмах.
Словно подчиняясь приказу, женщина падает на колени.
Пламя выхватывает из темноты лицо. Это Герман. Злые высверки стали. Двое танцуют танец смерти, стремительно приближаясь к шару-обсерверу; их тела закрывают весь обзор. Мелькание теней. Покрывало, сотканное из мглы, рушится, течет по поверхности шара, застит взор.
Конец.
Нет! Барону почудилось, что он сам ощутил удар. Внутри серебристой паутины жалобно застонали. Взвихрилась черно-белая круговерть. Наверное, шар выпал за окно – или его выбросили, желая разбить. Если выбросили, значит, это сделал не чужой маг. Маг прихватил бы полезную и опасную вещь с собой.
Наконец кружение останавливается.
Темные потеки (кровь? кровь Германа ?!) залили бОльшую часть шара. Лишь справа вверху остался фрагмент изображения. Колесо повозки. Кучка людей споро грузит тела…
Убитые? Раненые? Пленные?!
Рядом болезненно охнула Генриэтта Куколь. Конрад обернулся к вигилле и в первое мгновение растерялся, что случалось с ним нечасто. Лицо Генриэтты – восковое, с голубыми ручейками вен на висках – застыло посмертной маской. Глаза закатились, руки безвольно упали на подлокотники кресла.
– Вам плохо?! Сударыня! Эй, кто-нибудь, скорее…
– Не надо…
Женщина глубоко вздохнула, приходя в себя. Ресницы ее затрепетали, взгляд обрел осмысленность.
– Спасибо за беспокойство, барон. Звать никого не надо. Мне уже лучше. Просто не рассчитала сил.
Конрад мельком бросил взгляд в сторону конструкции на столе. Туманная сфера исчезла, обсервер погас, а свечи тряслись от страха на краешке столешницы.
Тоненько звенели склянки на полках.
– Вам действительно лучше? Может, кликнуть лекаря или кого-то из ваших коллег?
– Не беспокойтесь. Я рискнула считать остаточные эманации ауры. Обсервер частично вплетает их в структуру изображения.
– И что вы выяснили?
– Там были мертвые. В повозке. Только мертвые. Одни мертвецы… – голос вигиллы дрогнул. – Злоумышленники грузили трупы.
– Ошибка исключена?
– Исключена.

* * *

– Я отправил ликторов для опроса стражи на всех выездах из Реттии. Мы наверняка опоздали, но кто-то мог заметить подозрительные телеги…
– Я начала анализ следовой маны по векторам убывания. Надеюсь составить «Розу шагов»…
– У меня есть след.
– На чем?
– На раздавленной свече.
– Не годится. Его нельзя высушить в печи – воск расплавится.
– Среди нападавших был маг. По меньшей мере один. Полагаю, он оставался вне гостиницы…
– Есть шанс установить его личность по чаровому отпечатку мана-фактуры. Обращусь в Большой Гаруспициум – у меня там друзья среди прорицателей…
– Затребую сыскарей с собаками… если в городе есть хотя бы один псоглавец – привлеку к розыску…
– Псоглавцы никогда не идут на сотрудничество в таких делах.
– У меня свои методы. Пойдут, как миленькие. Бегом побегут.
– Задействую эксперта по некро-эманациям. После убийства они держатся до двух суток, время еще есть…
– Повторно осмотрю место происшествия, вещи квесторов…
– Вы не можете держать оцепление вокруг гостиницы больше суток. И закрыть «Приют героев» тоже не в силах – хозяин подымет вой, дойдет до суда… Гильдия Отельеров весьма влиятельна.
– Ничего. Я найду способ.
Слова наждаком драли горло. Потеря племянника из допущения сделалась реальным событием. Редко встречались, часто – какая разница? Холостой, бездетный, давно махнув рукой на семейный уют, Конрад видел в Германе следующего барона фон Шмуца и радовался этому, как если бы оставлял титул собственному сыну.
Носом землю рыть буду. До нижних ярусов ада.
Найду.
Даже если отстранят от дела, как близкого родственника – найду…
– У вас есть версия, барон?
– Есть. Кто сейчас сидит в Черно-Белом Майорате?
– Судя по тому, что квесторы служили Заре Утренней… Черный Аспид там сидит. И ждет начала.
– Аспид, значит? Вы уверены, что он просто сидит и ждет?
– Нарушение орденского Завета и «Пакта о нейтралитете»? Впервые за все время?
– Все когда-то случается впервые. Допустим, этот Аспид энергичней своих предшественников. Допустим, у него особые взгляды на войну чистых начал. И еще допустим, что он очень заинтересован в гибели квесторов.
– Вы правы. Мотив налицо. Хотя… Лорд-временщик Майората должен предвидеть, что подозрение падет в первую очередь на него.
– Уверен, квесторов убрали руками наемников, нанятых через подставных лиц.
– Надо искать исполнителей.
– И брать живыми!
– Не обязательно. Мертвые куда разговорчивее. И не убегают.

* * *

Конрад любил глядеть из окна кареты на открывающиеся виды – будь то сельская буколика, кривые улочки местечек или площади столиц. Себя он обычно убеждал, что таким образом упражняет наблюдательность. На самом же деле ему просто доставляло радость умиротворенное созерцание картин, проплывающих мимо. Однако сейчас шторки на окнах кареты были задернуты наглухо: барон желал уединения.
Все возможные запросы и распоряжения сделаны.
Краткий период бурной деятельности сменился временным упадком сил.
Не каждый день теряешь родного человека; есть от чего прийти в душевный раздрай. Оставшись наедине с дурными мыслями, Конрад скользил умом по замкнутому кругу: словно грешник по ярусам владений Нижней Мамы. В общей картине преступления чудились несообразности и «белые пятна». Вот уж точно, что «белые»… Мельтешит эдакая пакость на краю поля зрения, а глянешь пристальней – и нет ничего. Естественно, подобные капризы не улучшали настроения.
– Приехали, сударь!
Как и распорядился клиент, агитатор остановил карету на перекрестке, за два квартала до переулка Усекновения Главы. Далее обер-квизитор намеревался пройтись пешком. За право именоваться «агитатором» («возница благородных» на старо-реттийском) любой извозчик рангом пониже, не задумываясь, пожертвовал бы личной бляхой, бородой и целомудрием супруги. Однако в Гильдию Агитаторов принимали исключительно каретных кучеров, да и то с разбором. Стоили услуги агитатора втрое-вчетверо по отношению к прочему извозу. Удобство кареты, мягкая езда, запрет на лихачество и гарантия своевременного прибытия именно туда, куда ты собирался прибыть, по мнению барона, с лихвой окупали расходы.
– Благодарю, голубчик…
Бросив агитатору серебряный бинар и не дожидаясь сдачи, фон Шмуц двинулся в сторону гостиницы. Рассудок наконец-то очистился, став похож на бассейн, куда из различных труб беспрепятственно вливались и выливались, не замутненные личными оценками, впечатления дня. Оставалось ждать, пока бассейн наполнится.
Это также была составная часть метода, обычно приносившего потрясающие результаты. Впрочем, случались и досадные неудачи.
– Добрый вечер, ваша светлость! Вы, никак, снова в гостиницу? Солнце скоро сядет, а вы все на службе?
Барон споткнулся на ровном месте и едва не выругался, хотя не любил вульгарной брани. Откуда на его голову взялся этот стряпчий?! Руки чесались погнать назойливого крючкотвора взашей. Увы, ни малейшего повода для рукоприкладства не наблюдалось. Поздоровался человек, поинтересовался делами – не в тычки ж его за это, в самом деле?
– Добрый вечер, сударь. Вы на редкость проницательны. Я на службе круглосуточно. И направляюсь именно в «Приют героев».
– Как я вас понимаю! Ни минуты покоя, ни единой минуточки. Вот, извольте видеть: вчинил иск Ордену Зари по всей форме, – стряпчий продемонстрировал пухлый кожаный планшет для бумаг. – Не муха начихала: исковое заявление в двух свитках, заказное письмо с оглашением претензий, выплата королевской пошлины, приложение с описью, заверенное в нотариате, копию – в Гильдию Отельеров… опять же, сохранность имущества пропавших без вести, запросы, протоколы…
Странное дело: барон проникся сочувствием к усердному сударю Тэрцу.
– Изрядно мы с вами поработали, ваша светлость, изрядно…
– А скажите, сударь Тэрц… Вы не в курсе: кухня в «Приюте героев» сносная?
– Сам ранее не столовался, но отзывы слышал исключительно похвальные. Исключительно! Тамошняя повариха свое дело знает.
«Какое именно?» – хотел ядовито поинтересоваться Конрад, но вовремя сдержался. Все-таки обещал Трепчику не распространяться. Слово чести надо держать, даже если дал его простолюдину.
– Кстати, о поварихах! – идти молча стряпчий был неспособен категорически. – Довелось мне недавно регистрировать одну жалобу. К нашему с вами делу оная жалоба касательства не имеет…
Барон и здесь сдержался, поражаясь собственной снисходительности.
– …но попутно выяснилось: молочницу Анну-Батисту Колодзябчик муж регулярно поколачивает. Причиняет, значит, тяжкие телесные, большей частью – сапогами в живот. Бедная женщина… Но я, собственно, не об этом. Он ее бьет – а она ему детей рожает! Он бьет – а она рожает! Дюжину отпрысков извергу родила, и все – здоровехоньки. И сама молочница румяна и дородна на диво. Несмотря на – и даже вопреки. А почему так, знаете?
Барон почувствовал, что былой кошмар возвращается.
– Я вам отвечу, ваша светлость, почему! Потому что тень у Анны-Батисты Колодзябчик, урожденной Монтень, – особенная. С двойным, извините за народное словцо, пузом. Потому-то муж ей первое чрево хоть напрочь отбей – нипочем выйдет. И с именем у молочницы хитрые кренделя – бывало, муж с утра и не вспомнит, как жену зовут, и по какому поводу ее с вечера сапогами пинал… Не к добру это, уж поверьте Фернану Тэрцу, не к добру! На улицах шепчутся: грядет, мол, большое лихо…
Отчаявшись отделаться от стряпчего, Конрад терпел, стиснув зубы. И был просто счастлив, когда приблизился к черно-белому входу в «Приют героев».
Он и себя, право слово, чувствовал героем. Мог ведь и пришибить болтуна.

* * *

– …Ваша светлость, я еще раз со всей решительностью заявляю: с завтрашнего утра я начинаю пускать постояльцев! Для покрытия причиненных убытков! Знаете, сколько столяр Дубка запросил за ремонт? А штукатур Анастасий Рензит?! А маляры? паркетчики? запечных дел мастера?! Нет, вы даже представить этого не можете! Грабеж и разорение, грабеж и разорение…
– Не беспокойтесь, любезный сударь Трепчик. Я вчинил иск по всей форме, и не будь я Фернан Тэрц, если нам… то есть, вам не возместят убытки до последнего мона!
– Благодарю вас, дорогой сударь Тэрц. Что бы я без вас делал?! Да, кстати, ваша светлость: полюбуйтесь на этого балбеса. Утверждает, что его прислали вы, но крайне, крайне подозрителен! Выгрузил прорву разных вещей, уходить не желает, объясниться отказывается! И брови супит, знаете ли…
Барон посмотрел в указанном хозяином направлении – и не отказал себе в удовольствии долго изучать взглядом собственного камердинера, которого заметил сразу при входе. Любек, как обычно, имел такой вид, словно ему известны все тайны Мироздания, от Вышних Эмпиреев до ярусов геенны – но ни крупицей оных тайн он ни за что ни с кем не поделится.
Даже под пыткой.
Люди, носящие желтые чулки и модные подвязки крест-накрест, отличаются гранитной твердостью характера. Это известно каждому образованному человеку.
– Ты пунктуален, Любек, – нарушил Конрад затянувшуюся паузу. – Хвалю. Только я просил тебя привезти средний походный набор. А не большой, или, упаси Вечный Странник, полный .
– Ну д-да, ну д-да, – заговорив, Любек утратил толику высокомерной загадочности. Он слегка заикался, и почему-то в основном на букве "д". Постороннему слушателю казалось, что камердинер кудкудахчет, будто курица над яйцом. – Разумеется, сред-д-д-д… Средний. А потом выяснится, что нашей светлости требуются носки собачьей шерсти, поскольку резко похолод-дало, любимый вязаный плед-д, и бутылочка золотого рома «Претиозо». Из фамильных погребов, д-д-двенад-д-д-дцати лет выд-держки. Или наметится д-дальняя д-дорога, где никак не обойтись без саквояжа и набора притираний от мэтра Д-дефлио…
– Мой камердинер Любек Люпузано, прошу любить и жаловать.
– Ваш камердинер?!
– Да. Он доставил сюда мои личные вещи.
– А… зачем, ваша светлость, позвольте поинтересоваться?
Вид сбитого с толку Трепчика-младшего доставил барону минуту чистой радости.
– Вы же собирались вновь открыть «Приют героев» для постояльцев? С завтрашнего утра, если не ошибаюсь? Так к чему откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? Я – ваш первый постоялец, сударь. Вы счастливы?
Вместо счастья на лице почетного члена Гильдии Отельеров отразилось смятение чувств. Но, к чести хозяина, Трепчик справился с ним на удивление быстро.
– Милости просим, ваша светлость! Останетесь премного довольны!
– Не сомневаюсь…
– Какой номер желаете?
– Лучший, разумеется.
– К вашим услугам. Смею только заметить, что на белой половине с завтрашнего дня ремонт…
– Меня устроит черная половина. Я не суеверен. Надеюсь, ваши черные э-э… клиенты не придерживаются крайнего аскетизма?
– Ни в коей мере! Строго между нами, номера Вечерней Зари существенно комфортабельней… Будьте уверены! Вот, прошу, запишитесь в книге…
Барон обмакнул гусиное перо в чернильницу.
– Апартаменты, где жили пропавшие без вести квесторы, также зарегистрируйте на меня. Я оплачу полную стоимость.
– Д-д-да как же?.. д-да что же… – хозяин вдруг стал заикаться наподобие камердинера.
– Во избежание. Вы хорошо поняли, сударь Трепчик? И все – подчеркиваю, все  ключи от этих комнат должны быть у меня.
– Понял, ваша светлость! Предоставлю немедленно!
– Позвольте засвидетельствовать вам свое уважение, ваша светлость, – вмешался Тэрц. – Чрезвычайно разумное решение. И безукоризненное с точки зрения соответствия букве закона. Как лицо частное, вы, конечно… но, с другой стороны, как высокопоставленный сотрудник Бдительного Приказа, имеете полное право… В интересах следствия и сохранности имущества…
Болтовню стряпчего Конрад пропустил мимо ушей, мало-помалу начиная привыкать. Удивило другое: пару минут крючок ухитрялся хранить молчание.
– Лишь об одном осмелюсь просить вашу светлость…
– Да? – барон слегка приподнял левую бровь.
– Ежели другие постояльцы объявятся, вы им не рассказывайте лишнего, хорошо? – Трепчик просительно заглянул в лицо барону снизу вверх, чем надолго снискал расположение Конрада. – Отвадите народ, а я и так потерпел убытки сверх всякой меры…
– Неужели вы думаете, сударь, что я стану с первым встречным обсуждать вопросы, касающиеся моих прямых служебных обязанностей? Вопросы, могущие нарушить тайну следствия?
От тона обер-квизитора Трепчика явственно мороз продрал по коже. Хозяин даже не успел сообразить, что ответ, в сущности, полностью соответствует его чаяниям. К счастью, как раз в этот момент у входа послышался шум. Дверь распахнулась, и в холл сломя голову влетел благообразный старичок, едва не упав. В последний миг он чудом успел схватиться за край конторки, и лишь потому удержался на ногах. Шляпа и старомодный парик с «львиными» локонами свалились на пол, и старичок мигом наступил на них башмаками, довольно-таки грязными.
Более всего визитер напоминал профессора из университета в провинции. Румяный и кругленький, как наливное яблочко; клинышек седой бородки, лицо гладкое, почти без морщин. Зауженный кафтан-жюстокор украшен на плечах пучками лент и подпоясан широким шарфом с бахромой. Верхние стеганые штаны, панталоны с бантиками в два ряда. Старомодный франт в летах, приехал в столицу потратить на удовольствия некоторую сумму – без лишнего шика, но и не очень стесняясь в средствах.
– Э-э… прошу прощения, господа. Моя проклятая неуклюжесть… У вас слишком высокие порожки, господа. Скажите, это ли гостиница «Приют… м-м… героев»? Кажется, героев, если я ничего не путаю. Понимаете, я забыл взглянуть на вывеску…
Ясное дело. По приезду услышал об экстравагантной гостинице и решил ближе ознакомиться с достопримечательностью. Вернется, станет хвастаться соседям.
– Вы совершенно правы, сударь! – раскланялся Трепчик, излучая радушие.
– Благодарю, голубчик! Вы хозяин?
– О да!
– Могу ли я снять у вас номер?
– Разумеется! Правда, на белой половине у нас ремонт… Спешу заверить, сударь: апартаменты черной половины отличаются исключительно цветом! Удобства везде самые замечательные… Вот, господин барон может подтвердить, он здесь досмотр проводил… в смысле, осмотр…
Старичок отмахнулся, сбив чернильницу с конторки.
– С моим зрением мне абсолютно все равно: черные, белые… О-о, мой парик!.. моя шляпа… у вас слишком едкие чернила, голубчик!.. Ну ничего, позже вычищу…
Вернув письменный прибор обратно на конторку и по дороге забрызгав край баронского плаща – «О-о… ради Вечного Странника, простите!.. у вас слишком длинный плащ, мой великодушный сударь…» – гость принялся записываться в книге. Рядом суетился хозяин, готовый простить случайному клиенту, первой ласточке Трепчиковой весны, сотню опрокинутых чернильниц.
Конрад проникся к старичку легкой завистью: ему самому отельер радовался не так искренне. По квизиторской привычке он заглянул неуклюжему гостю через плечо: «Ага, ничуть не профессор… Эрнест Ривердейл, граф ле Бреттэн… срок проживания – по усмотрению…»
Овал Небес!
– Простите, ваше сиятельство… Вы случайно не родственник квестору Джеймсу Ривердейлу?
– Э-э… великодушно прошу… А почему, собственно, вас это интересует, сударь?
– Разрешите представиться, граф. Барон фон Шмуц, к вашим услугам.
Близорукие глазки старичка моргнули.
– Ага, вот, значит, как… Это все меняет… Вы – отец квестора Германа, полагаю?
– Нет.
– Неужели? Я был уверен…
– Я не отец Германа. Я его дядя.
– Ах, барон! Ну конечно же… А я – дедушка Джеймса.
Он так и сказал – «дедушка».

SPATIUM II
ШПАГУ – КОРОЛЮ, ГОНОР – НИКОМУ
или
ЖИЗНЬ СЕМЕЙСТВА РИВЕРДЕЙЛ

Дворянство Ривердейлы получили давно, еще при Пипине Саженном.
Семейная легенда гласит, что великий император, наголову разбитый ордой Элбыхэ-нойона в первом сражении при Шпреккольде, бежал в Бирнамский лес, опасный для случайных путников, и вдвойне опасный – для особ королевского звания. Но случилось чудо. Деревья Бирнама, с древних времен непримиримые к венценосцам, на этот раз воспылали гневом к горстке телохранителей императора, превратив их в лакомые удобрения, – а он сам, раненый и обессилевший от скитаний, в конце концов обрел пристанище в хижине дровосека. Там его и нашли трое вольных стрелков-мародеров, возжелав отобрать у павшего величия одежду и драгоценности, а самого Пипина живым предать в руки злобного Элбыхэ для триумфальных пыток. Дровосек вначале колебался между священным долгом гостеприимства и долей в имуществе гостя, предложенной ему мародерами, но итог колебаниям отца подвел сын – девятилетний Марчин. Дитя схватило родительский топор, заслонило тоскующего императора, и громко возвестило:
– Отец, не бойся! Нас трое против троих, и значит, судьба еще не решена!
Через шесть лет, все при том же Шпреккольде, трубя победу, Марчин-оруженосец получил от императора дворянство и рыцарские шпоры.
А в придачу – графство Бреттэн, граничащее с судьбоносным Бирнамом.
Злопыхатели и завистники будущей славы Ривердейлов шептались, что есть иной вариант семейной легенды. Без леса, мародеров и топора, зато с борделем в Треццо, императором, дровосеком, сыном дровосека, выдохшимся флаконом афродизиака и тремя ненасытными шлюхами. Впрочем, бессилие Пипина, от боевых ран или от чего иного, и ключевая реплика юного героя оставались неизменными.
Шептались злопыхатели правильно. В том смысле, что за более внятный разговор на подобные темы Ривердейлы отрезАли языки – умело, быстро и безболезненно, на зависть хирургам-медикусам.
Резать, рубить и колоть оставалось главным занятием семьи на протяжении столетий. Сын Марчина, граф Роберт Быстрый, отличился в пресловутых Окружных Походах, наводя ужас на мамлюков султана Арье-Лейба бен-Цимах. Следом за честь рода вступились близнецы Сайрус и Сайлас, первенцы Роберта. Часовня Разбитых Надежд, возле которой братья плечом к плечу в течение двадцати лет, согласно данному обету, провозглашали первенство дам их сердец – сестер-двойняшек из Деррисдайра – навеки осталась в памяти уцелевших рыцарей королевства, сильно проредив ряды последних. К сожалению, сестры не дождались паладинов, благополучно выскочив замуж за тех, чьих имен история не сохранила.
Лэньон Ривердейл был лейб-беллатором, иначе дуэльным заместителем короля Шарлеманя Вспыльчивого, снискав владыке репутацию тирана и человека, крайне щепетильного в вопросах чести.
Клайд Ривердейл, обеднев, открыл частную школу фехтования, публично объявив иных маэстро шарлатанами. Через некоторое время он принес извинения оставшимся в живых коллегам. Эти извинения в письменной форме более века украшали собой учебную залу школы, вместе с девизом: «Шпагу – королю, гонор – никому!». Поговаривали, что были они еще более оскорбительны, нежели первоначальное заявление Клайда. Так или иначе, остальные Ривердейлы, на чьем попечении оставалась школа в последующие годы, в уязвлении коллег словесными выпадами замечены не были.
С выпадами иного рода – по ситуации.
В скрипториях для юных забияк книги знаменитой семьи шли нарасхват: «О привлекательности ноги неодоспешенной», «Дуэль на бастардах: преимущества и недостатки», «Парадоксы оружия» и «Гладиаторий». Особенно с иллюстрациями авторов.
И, наконец, в новейшее время семья Ривердейлов имела прямое отношение к храму Шестирукого Кри.
Здесь, пожалуй, стоит задержаться особо. В отличие от пресловутого острова Гаджамад, колыбели воинских искусств, с его великими мастерами, каждый из которых выглядел безобидней ребенка или, если угодно, старца-паралитика, – храм Шестирукого пошел другим путем. Кри, он же Кристобальд Скуна, маг и величайший гипнот-конверрер из накопителей, существовавших досель, посвятил годы жизни изучению боевых навыков хомобестий. Псоглавцы и гнолли, русалки и кентавры, гарпии и алконосты, минотавры и сатиры, анубисы и озирисы, леониды и стокимы, великаны с лебяжьими шеями – все они попадали в поле зрения Шестирукого Кри.
Оборотнями Кристобальд не интересовался, предпочитая стабильные сочетания.
Каким образом гипнот договаривался с предметом своего интереса, да еще и добивался разрешения погрузиться с когтистой гарпией или, скажем, гривастым леонидом в уни-сон на заданную тему – один Вечный Странник знает. Достоверно известно другое: войдя рука об руку в уни-сон, маг начинал метаморфировать грезу, порождая конфликт за конфликтом. Разумеется, речь шла о конфликтах внешних – ни один гипнот, будь он харизмат-лидер Маковой Ложи, не рискнул бы обратить агрессию компаньона на себя самого. Такие штучки грозили спонтанным разрушением уни-сна и разложением личности гипнота на массу разумных, но крайне неуживчивых «соседей». Посему, ведя подопечного дорогой баталий, Кристобальд Скуна всего лишь заносил инстант-образ сражающегося гнолля или анубиса в обширный меморандум – скрупулезно, со всем спектром методов, ухваток и навыков, характерных для данного существа.
Псоглавцы, мастера грызни и непревзойденные борцы, с их молниеносными бросками в ноги и мертвой хваткой челюстей, смыкающихся на горле сбитой жертвы. Гнолли и анубисы, близкая родня псоглавцев, вместо фронтальной атаки предпочитали серии быстрых укусов в места расположения крупных артерий – пока шла увертливая война за захват, предшествующая «бесовой мельнице» или «оползню».
Прыгучие сатиры ловко обезноживали противника ударами твердых копыт, брыкаясь с исключительной меткостью: колени, подъем стопы, внутренняя сторона бедра, пах, живот, и никогда – выше. В ближнем бою не было равных их родичам, пьяницам-силенам, сторонникам тайного принципа: «Кошусь на восток, падаю на запад!», и фавнам. Низко опущенная голова с выставленными рожками, слабая чувствительность к боли, умение зажимать врага в угол – после чего фавн без устали молотил кулаками, мало уступавшими копытам в твердости.
Пикирование гарпии на добычу – мощные когти ног глубоко впиваются в плоть, крылья лупят по лицу, ослепляя, а кривые и острые когти рук неустанно трудятся над всем, до чего дотянутся. Более мирные алконосты не обладали таким впечатляющим набором когтей, зато ужасающая скорость их полета опрокидывала любого, в кого врезался разгневанный алконост, вызывая повреждения органов и внутреннее кровотечение.
В морских баталиях русалки были непобедимы.
Минотавры одно время едва не привели к банкротству Агильерский Корридор. Подав прошение о милосердии к невинным животным, они, согласно решению суда о равноценной замене, приняли участие в корридах вместо обычных быков – чем сильно сократили численность тореро, гордых и вспыльчивых любимцев публики.
О леонидах и вспоминать нечего – боеспособность льва, помноженная на изворотливость человека, говорила сама за себя.
По мере накопления знаний Шестирукий Кри перешел к следующему этапу эксперимента. Войдя в уни-сон с чистокровными людьми, адептами храма и бескорыстными ревнителями бранного дела, он опять формировал батальную ситуацию, – одновременно накладывая на человека-"попутчика" инстант-образ дерущейся хомобестии. Гибкая психика бойца адаптировала чужие, но безусловно полезные навыки, внося их в привычный арсенал измененными, но результативными. Разнобразя таким образом собственный театр военных действий, человек получал ряд несомненных преимуществ, сводя воедино данное от рождения, полученное при обучении, обретенное в итоге жизненного опыта – и привнесенное гипнотом-накопителем. А заодно, познав ухватки хомобестий, мог успешнее противостоять им в рукопашной.
Якобы у бойцов даже начинались со временем телесные изменения, внешне незаметные, но успешно проявляемые в реальной схватке.
Первые годы существования храма, годы работы с хомобестиями и людьми-добровольцами, сокрыты во мраке тайны. О храме ходили легенды, страшные как для слушателей, так и в отношении друзей Кристобальда Скуны, стоявших у истоков. Поговаривали об ужасных болезнях, о разрушении координации движений, о сумасшествии и звероподобности нрава. Позднее сплетни иссякли, а храм Шестирукого за большие деньги стал принимать к обучению молодежь, взыскующую славы героев. С неизменно превосходным результатом, оправдывая высокую плату за услуги.
Джеймс Ривердейл, погибший квестор, принадлежал к этой молодежи.
Эрнест Ривердейл, его дед, был другом детства Кристобальда Скуны, одним из первых добровольцев храма.

CAPUT III
"БЕРЕГИСЬ, ПЕСКАРЬ, НА ХВОСТЕ СЫСКАРЬ —
ЛИХО ПОД МОСТОМ ПОВИЛЯТЬ ХВОСТОМ…"

Роли благодарного слушателя «Повести о доме Ривердейлов» Конрад удостоился через пять минут беседы с престарелым графом. Внимая героической саге, барон к концу заскучал и с любопытством принялся разглядывать интерьер гостиничной харчевни, где им в мгновение ока был накрыт столик на двоих.
Как и весь «Приют…», харчевня делилась на две половины: черную и белую. Никаких перегородок или хотя бы ширм не наблюдалось: Свет и Тьму разделял лишь цветовой фронтир. Кроме набивших оскомину картин борьбы двух чистых начал (слева побеждала Тьма, справа – Свет), стены украшал целый арсенал оружия, целого и сломанного в боях, а также детали доспехов. «Бутафория, – определил обер-квизитор наметанным глазом. – „Засохшая кровь“ на клинках – ржавчина пополам с турристанской охрой. Хотя среди лат есть любопытные экземпляры…»
Вот, к примеру, черный лакированный шлем. Судя по надписи, принадлежал Аспиду Второму. Враньё: кто позволит вывешивать реликвию перед жующими обывателями?! Тем не менее, глянцево-блестящий, с широкими «закрылками», призванными защищать шею, с глубокими провалами «глазниц», где, казалось, теплились адские огоньки, с узким и тупым зарешеченным «рылом», шлем производил впечатление.
Для Аспида под любым порядковым номером – в самый раз.
На белой стороне к панели были прибиты снежно-серебристые крылья изрядного размаха. Кто-то из рыцарей Утренней Зари отловил живьем ангела и оторвал ему крылья? Вряд ли. Скорее, оригинальная часть доспеха, придающая квестору ангельский вид для устрашения супостата. «В конном бою сойдет, – прикинул Конрад. – Но пеший ангелок далеко не улетит…»
Под крыльями стоял огромный щит, низ которого загибался горизонтальной ступенькой. По кромке ступень имела пилообразную заточку.
– Выглядит устрашающе. На самом же деле… – проследил за взглядом барона Эрнест Ривердейл, закончив повествование. – Доспешному кнехту с крепкими поножами эта пила – что несвезлоху дротик. Если сей оригинальный выступ с усилием пнуть, щитоносец получает нижним краем щита по ногам, теряя равновесие, и верхним – по лицу. Даже при наличии шлема, поверьте, весьма болезненно. Я бы с удовольствием приобщил этот щит к своей коллекции. Восхитительно бестолковая конструкция. Надо будет переговорить с хозяином…
Граф умолк и щедро посолил сырную запеканку с миндалем. К счастью, бОльшая часть соли попала за обшлаг рукава старичка, почти не испортив вкус блюда. Нет, столь виртуозно притворяться невозможно! Но рассказ о воинственной семье? Об участии в деятельности храма Шестирукого Кри? Заподозрить благородного аристократа во лжи не было никаких оснований. Выходит, в слухах о грустном исходе первых экспериментов Кристобальда Скуны есть зерно истины?
Или все намного проще?
Граф ле Бреттэн – теоретик. Чистый теоретик! И другу детства помогал именно в этом качестве. Например, тактика ближнего боя, знание каковой он чудесно проявил на примере щита с пилой. Даже в Ложе Бранных магов есть свои теоретики, знатоки веерного молниеметания, неспособные зажечь огарок свечи. Все это хорошо, но…
Почему граф объявился в «Приюте героев»?
Почему сразу после трагедии, опоздав едва ли на сутки?!
Обер-квизитор осторожно покосился на собеседника. Граф пребывал в задумчивости, лицо его выглядело печальным. Увы, болтун Трепчик уже сообщил старику о ночном побоище, разукрасив дело самыми мрачными красками. А ведь просил барона хранить молчание! Начинать скользкую тему не слишком тактично, но за время ужина между мужчинами установилось некое подобие доверительных отношений, как у людей с общим горем.
Конрад решил рискнуть.
– Простите, граф, что отрываю от размышлений… Что привело вас в столицу?
– Как – что? Разумеется, то же, что и вас. Письмо.
«Какое письмо?!» – едва не вырвалось у барона.
Повисла опасная пауза. Ривердейл, моргая, с недоумением смотрел на обер-квизитора, словно ожидал, что тот сейчас рассмеется и сознается в глупой шутке. Под близоруким взглядом старика Конрад чувствовал себя последним мерзавцем. Честно признаться, что никакого письма он не получал? Увильнуть от ответа и обиняками выяснить, что за удивительные письма выборочно рассылались по кое-каким адресам?..
– Осмелюсь доложить, ваша светлость! Вам депеша! А также дуэльный комплект, заказанный вашей светлостью в спец-арсенале!
Хвала Вечному Страннику, хранящему нас в бедах!
Курьер объявился на пороге как нельзя вовремя.
– Извините, ваше сиятельство, служба. Служба и долг чести. Я вынужден вас покинуть.
– Разумеется, барон! Ни в коей мере не смею вас задерживать! Желаю удачи… о-о… эти тарелки слишком хрупкие!..
– Благодарю вас, граф.
Церемонно раскланявшись, барон поспешно ретировался.

В пакете обнаружился результат запроса: скудные архивные данные на погибших квесторов. Времени до заката оставалось мало, и Конрад отложил бумаги на потом. Когда он покидал свои новые, аспидно-черные покои, в открытое окно влетел знакомый «аистенок» – точная копия дневного посланца..

"Его светлости, Конраду фон Шмуцу, лично в руки. 
Достопочтенный коллега! 
Довожу до Вашего сведения, что в процессе дальнейшего изучения шара-обсервера мною установлено: после известных событий прошлой ночи, но еще до попадания обсервера в палаты Тихого Трибунала, с шара была снята копия. Определить личность снимавшего доступными мне методами не представляется возможным. 
Искренне Ваша, вигилла Генриэтта Куколь, м. в. к." 

* * *

Овал Небес поворачивался на ребро, сбрасывая солнце во владения Нижней Мамы. Солнце краснело, как рак в кипящем пиве, вертелось капризным дитятей в колыбельке и катиться спать не торопилось. Вполне понятная медлительность, даже если учесть, что пора бы и привыкнуть. День сменяется ночью, ночь – днем, кружит ветер, спешит река, и никому это мудрости не добавляет, вопреки заверениям пророков древности.
Конрад вздохнул и огляделся.
Место за обителью Веселых Братьев, унылых обжор, мрачных пьяниц и скучных развратников, издавна облюбовали дуэлянты всех мастей. Во-первых, здесь нет лишних глаз, а иноки проявляли к забиякам исключительное, временами обидное безразличие. Во-вторых, тут красиво, особенно ранней осенью. Обожженые шутником-листвянчиком, в преддверии грустного часа, когда начнется неумолимый месяц-падень, деревья полыхали гигантскими факелами. Трава на лугу сделалась жесткой, но до сих пор хранила зеленый цвет лета. Стены обители, сплошь в трещинах и выступах, напоминали шкуру могучей виверны, чешуистую, в извилистых потеках крови – листья ядовитого плюща, струившегося по стенам, полностью обрели багряный оттенок. От ручья тянуло зябким холодком; протекая ниже, в лощине, ручей сильно облегчал работу лекаря по окончании схватки.
Впрочем, сегодня лекарь не понадобится.
Разве что корнета от вспыльчивости удар хватит.
– Опаздываете, милостивый государь! А я ведь предупреждал…
– Прошу прощения, – тон извинения и, главное, пламенный взор юного Лефевра придавали словам совершенно противоположное значение. Того и гляди, не дождется, в глотку вцепится. – Задержался, уговаривая секундантов. Трусы! мелкие душонки! Отказывались, ссылались на презренные обстоятельства… только самые близкие друзья, самые верные…
– Вы привели секундантов?! Вам что, никто не удосужился объяснить…
– Я не нуждаюсь в объяснениях, сударь! Тем паче накануне поединка чести!
«Самые верные» – двое прапорщиков, явно произведенные в чин буквально на днях – гордо подбоченились. Сбитые на плечо ментики, короткие, в шнурах, галунах и лентах, едва не свалились в траву. Конрад вздохнул еще раз. Ну конечно, нашему петушку никто не объяснил, а если и пытались, то петушок не слушал, а кукарекал…
– Во время дуэли с сотрудником Бдительного Приказа, если стороны отказываются решить дело миром, секундантов, молодой человек, не полагается. Дуэльный Кодекс, статья «О частных случаях», параграф тридцать второй, – барон вспомнил зануду-стряпчего и скривился, как от зубной боли. – Вот наши «секунданты», единственные и неповторимые.
Он кивнул на две сабли в ножнах, мирно дремлющие на камне. Эти сабли час назад доставил курьер из спец-арсенала, вместе с распиской о выдаче, заверенной суперинтендантом Марком Храпунцом – человеком, рядом с которым дотошность барона выглядела разгильдяйством чистой воды.
Возле камня, прямо на траве, лежал восковый таблетон и стилос-самописец, остро заточенный на манер шпаги.
– Вы издеваетесь, сударь? Ну хорошо, вам недолго осталось!
– Уймитесь, юноша. Ваши старшие товарищи, зная Дуэльный Кодекс лучше вас, благоразумно отказались потакать глупостям пылкого корнета. И правильно сделали. Во время дуэли с квизиторами лучше обойтись без лишних свидетелей. От позора это не спасает, но хотя бы уменьшает его размеры… Впрочем, как вам будет угодно. Мы увлеклись. Приступим.
Аккуратно убрав сабли в сторону, барон принялся раздеваться. Не торопясь, свернул плащ с капюшоном; поверх сложил камзол, следя, чтоб не помялись разрезные, снабженные застежками рукава. Горку украсили кушак, треуголка и парик. Сразу стало прохладно. Правда, спину согревал взгляд корнета, пылавший яростью. Сам Лефевр, нимало не заботясь о сохранности имущества, набросал одежду вульгарной кучей. Оставшись в батистовой рубашке с кружевным воротом, он картинно разминал плечи, взмахивая то правой рукой, то левой.
Прапорщики аплодировали.
Похоже, корнет был любимцем полковой молодежи.
– Долго мне ждать, сударь?
– Идиот, – констатировала сабля, которую барон как раз извлек из ножен. – Еще и торопыга. Конни, опозорь дурака, и пошли отсюда. В арсенале вечеринка, мы с Брюнхильдой не хотим опоздать.
На лицо корнета снизошла задумчивость. Он сделал глубокий выпад, продемонстрировав, что и раструбы сапожных голенищ тоже обшиты у него кружевами, потом выпрямился и осторожно взял в руки вторую саблю.
Подержал.
Потянул клинок наружу.
– Давай, давай, – подбодрила Лефевра сабля, сверкнув муаровым узором. – Или не помнишь, за какой конец меня держат?
Аплодисменты прапорщиков выродились в осторожное похлопывание. Казалось, у господ офицеров озябли ладони. Вот, мол, греемся, как умеем.
– Смотрите, молодой человек… Чтоб после не говорили, будто я вас не предупредил. Надеюсь, вы помните, чем карается нанесение телесных повреждений сотруднику Бдительного Приказа? Нам даже самоубийство совершить нельзя – с того света вернут и накажут по всей строгости закона…
Резко взмахнув саблей, барон наискосок рубанул себя по предплечью. Корнет дернулся, хотел было вскрикнуть, но поперхнулся и закашлялся. Вместо раны, крови и прочих ужасов раздался нелепый, смешной звук. «Ляп!» или «хлюп!..», что-то вроде этого.
– Изрядно ляпнуто, – хихикнула корнетова сабля-болтушка. – Кримхильда, признайся: тебе понравилось?
Кримхильда отмолчалась. Зато дрогнул лежащий на траве стилос, подполз к таблетону, коснулся воска острием и замер, дожидаясь приказа. Прапорщики, как по команде, бросили хлопать, с опаской косясь на болтливые сабли и бодрый стилос. Пожалуй, офицеры начали раскаиваться в опрометчивом решении секундировать другу.
– Вот таким образом, – подытожил барон, становясь в позицию. – Не беспокойтесь, ваша честь получит полное и окончательное удовлетворение. Без опасений подвергнуться наказанию от властей. Начнем?
– Начнем! – взвился корнет, теряя остатки хладнокровия. – Если вы думаете, что чин вкупе с этими дурацкими саблями помогут вам…
Не тратя времени на разведку, он кинулся вперед, молотя саблей, как цепом. Барон отступал, держа дистанцию. Всего дважды он принял клинок на клинок, уводя атаку в сторону. Звон металла, а также посыпавшиеся от столкновения искры еще больше раззадорили юного Лефевра. Корнет решил, что весь предыдущий спектакль был розыгрышем, с целью заморочить ему голову и принудить к отказу от дуэли с этим маленьким фанфароном. Ничего, сейчас мы покажем, кто здесь мыльный пузырь, паршивая ищейка, а кто – гордость легкой кавалерии…
Вот, значит, вам, сударь, с размаху – «голубь садится на правое плечо».
А вот, значит, вам, сударь, «голубь садится на левое плечо».
А вот, сударь, «мама целует в лобик». Коротко, от локтя.
С «лобиком» вышла неувязка. Когда корнетовым «голубкам» не удалось изгадить плечи барона, Конрад сделал короткий шаг назад и вбок, переводя саблю по дуге острием к земле. У Кримхильды на крестовине изнутри крепился «палюх» – плоское кольцо из металла, защищающее большой палец, для чего «палюх» был раскован в щиток. Эта конструкция позволяла ловчей удерживать оружие и с большим успехом использовать инерцию увесистого клинка при закручивании удара. Как, например, сейчас.
– Ляпсус! – с удовольствием изрекла сабля, смачно припечатав снизу запястье корнета. – Имеем честь сообщить о неоспоримом факте. Овидий, записывай: наша светлость опозорила корнета Франца Лефевра один раз!
Стилос быстро застрочил по таблетону. Письмена, возникая на воске, вспыхивали темным пламенем и исчезали неведомо куда, оставляя чистую поверхность.
Прапорщики дружно попятились, делая знак от сглаза..
– Достаточно? – спросил барон, недоумевая, откуда сабля знает имя вспыльчивого корнета. Осведомленность спец-арсенала в самых разных вопросах давно была темой для разговоров в среде квизиторов. – Предлагаю считать дуэль законченной…
– Никогда! – выдохнул Лефевр и ринулся в бой.
На краю луга с акаций облетали рябые листья, безразличные к дуэлянтам.

* * *

Карету барон перед началом дуэли отпустил, о чем теперь весьма сожалел. На окраине не то что агитатора – обычного извозчика не поймать. А до «Приюта героев» с полчаса топать придется.
В наступающей темноте.
По колдобинам.
День выдался тяжелым. Обер-квизитор устал, как гончая, загнавшая дюжину лис. С той лишь разницей, что он еще никого не загнал. Ну, разве что семь раз опозорил нахального корнета против одного-единственного косвенного позора в голень. Изловчился-таки, щенок. Ну и ладно. Идеалы недостижимы, не стоит терзать печень понапрасну.
Хотелось добраться до гостиницы, упасть в постель и провалиться в сон.
– Прочь, хамьё! Лучше укажите мне дорогу в отель, и я готов буду вам заплатить…
Знакомый голос. Дребезжащий, высокий тенорок. Кажется, сейчас возьмет и начнет излагать «Повесть о доме Ривердейлов» по-новой, с самого начала.
Ответом графу ле Бреттэн послужило молодецкое ржание в три глотки.
– Проводники в столице дОроги, дедуля. Мончиков хватит? А ну, покажь!
– Вы забываетесь, сударь!
Резко прибавив шагу, Конрад возник из-за угла исключительно вовремя, словно Добрый Гений в финале трагедии Томаса Биннори «Заря». Как раз в этот момент один представитель «хамья» ухватил возмущенного графа за шиворот, а другой отвесил старику затрещину. Из уважения к преклонным годам, легкую, для острастки. Дело происходило под масляным фонарем; вся сцена предстала как на ладони. Двоих громил барон видел впервые. Третий, мелкий крысюк с ухом, распухшим до размеров оладьи, был знакомый.
Жертва стряпчего Тэрца, он лез с ножом к поясу Эрнеста Ривердейла, намереваясь срезать кошелек.
«Зря я велел отпустить мерзавца…» – задним числом попенял себе Конрад.
– Бдительный Приказ! Всем стоять! Имена, фамилии, сословия?
Если устал и неохота возиться с задержанием, кричи именно это. В грабителях сразу просыпается чувство противоречия: им – «стоять!», они – наутек. Молча и проворно. Но бойкая троица то ли растерялась, то ли дурная удаль в голову треснула. Старого графа они, правда, отпустили, и теперь щурились, вглядываясь в темноту.
– Здрасьте-пожалста! – осклабился мастер затрещин, когда обер-квизитор возник в круге желтого света. – Герой-недомерок? Витязь в ослиной шкуре?!
– Эй, полурослик! – поддержал приятеля знаток чужих шиворотов. – Чеши отсюда!
А крысюк осклабился и хихикнул.
Очень хорошо, что троица не убежала. Просто очень хорошо.
Замечательно.
Две сабли с визгом покинули ножны, а ножны полетели в головы хамов. Кипя гневом, барон совершенно забыл, что подмышкой у него – не боевое оружие, а дуэльные болтушки, смирившиеся с утратой вечеринки в арсенале. Впрочем, с первым ударом обе сабли поняли, что вечеринка – так или иначе, там или здесь, – удалась.
– Теофиль Стомачек, он же Гвоздила, он же Куцепердый! – радостно возопила Брюнхильда. – Ляпсус! Опозорен один раз, в область ключицы! Пиши, Овидий!
– Сыка Пайдар, он же Фрегат, он же Яцек Малява! – поддержала товарку Кримхильда. – Два позора, щека и левый бок! Овидий, чего спишь?!
В планшете, брошенном под фонарь, старательно зашуршал стилос. Отблески темного пламени пробились наружу, окутав планшет. Грабитель по кличке Гвоздила в ужасе попятился, хватаясь за грудь и ожидая, что руки его сейчас обагрятся кровью. Однако крови не было, что навело грабителя на самые жуткие подозрения.
– Колду-у-у-ун!!! – отчаянно взвыл он, получив Кримхильдой по шее.
– Мотаем! – с готовностью отозвался напарник, опозоренный дополнительно, наотмашь по темечку.
Крысюк с распухшим ухом выронил графский кошелек.
– Теофиль Стомачек, он же Михаль Ловчик, беглец-нелегал из Бадандена!.. дом номер восемь по улице Второго Помилования, сожительница – Брыхта Яловая, воровка на доверии… опозорен дважды… трижды!.. четырежды!.. Записывай!
– Юный бездельник Феликс Шахрай по кличке Гнилой Вьюн опозорен один раз!.. Два раза! Овидий, шевелись!
– Дядька, не на-да-а-а!!!
– Опозорен! Опозорен!
– Позор в ягодицу! Дважды!
Клинки молниями сверкали в тусклом свете фонаря, разя без устали. Старенький граф, проявив неожиданную прыть, отскочил к стене, стараясь не мешать. Весьма разумно с его стороны, ибо обер-квизитор разошелся не на шутку. Зрелище орущих и до смерти перепуганных грабителей доставило ему большее удовлетворение, чем мог бы доставить вид изрубленных в куски тел. Шагов сорок барон гнал вопящую троицу по переулку, вдохновенно исполняя «мотыльковый веер Сет-Рабби» и полосуя беглецов по филейным частям. Затем горе-бандиты оторвались от преследователя и скрылись в темноте.
Малость запыхавшийся Конрад повернул назад.
– Премного благодарен вам, барон! Ваши отвага и доблесть…
– Полно, граф! Любой честный человек на моем месте…
– Честный и мужественный, барон! Мужественный! А это в наши времена не столь уж частое сочетание, к сожалению.
– Вы мне льстите… – Конрад, как и большинство его современников, был весьма чувствителен к фимиаму лести. Но, тем не менее, постарался перевести разговор на другую тему. – Кстати, граф… Что привело вас в эти трущобы на ночь глядя?
– Вы не поверите, друг мой! Я заблудился! Вышел прогуляться перед сном – и не смог найти дорогу обратно. У вас в столице слишком запутанная планировка. Особенно на окраинах. И слишком наглые разбойники. В моем графстве всякое отребье не рискует нападать на людей благородного сословия.
В последних словах Ривердейла обер-квизитор усмотрел намек на плохую работу Бдительного Приказа. И снова поспешил сменить тему:
– Я провожу вас до гостиницы, граф. Нам по пути.
– Зовите меня просто, без церемоний – Эрнест. Я перед вами в долгу. И не спорьте, пожалуйста! О-о, извините, я наступил на ваш планшет…
– Хорошо, не спорю, – шутливо поднял руки барон. – Но тогда и вы зовите меня Конрадом.
– Идемте, мой друг Конрад. Без вас я бы, наверное, до утра искал дорогу. Кстати, как ваша дуэль? Надеюсь, все прошло благополучно?
Конрад позволил себе усмехнуться:
– Вполне. Не хуже, чем в переулке.
– От души поздравляю! «Веер Сет-Рабби» в вашем исполнении был превосходен! Учтите: это не комплимент, а оценка знатока. Хотя с левой… Вам полезно слегка расслабить плечо. А кисть при оттяжке, наоборот, закреплять жестче. Это позволит сократить амплитуду без потери силы. В остальном – чудесно! Хоть в учебник помещай.
Слушая рассуждения графа, барон время от времени согласно кивал, ибо находил замечания Ривердейла справедливыми. Да, странно выслушивать подобные сентенции от чудаковатого старика, спасенного из лап грабителей. Но отмеченная несообразность лишний раз подтверждала правильность выводов. Граф ле Бреттэн – выдающийся теоретик ратного дела.
Что касается практики, то не всем быть универсалами.

* * *

– …это называется гостиница?! Это называется столица?! Мне, пожилой женщине, жить в угольном ящике?! Да там же черным-черно, как у дракона в заднице! И за этот склеп – пол-бинара в день?! Что? Еда? Я еще посмотрю, что у вас за еда! Еще понюхаю! попробую на вкус! Небось, помои такие, что и свиньи побрезгуют!
У конторки, за которой прятался съежившийся Трепчик-младший, разорялась старая карга. Более всего карга походила на пирата в юбке. Вернее, во многих юбках, ворохом торчащих одна из-под другой. Голова повязана кроваво-красным платком, но не по-женски, а с узлом на затылке и двумя хвостами, упавшими на широченные плечи; седые космы торчат наружу. Лицо черепахи, сплошь в морщинах, нос крючком. Левый глаз закрыт повязкой, правый хищно сверкает из глубокой глазницы. Рукава вязаной кофты закатаны по локоть; пальцы на жилистых руках шевелятся вразнобой.
И голос хриплый, как у голодной вороны.
– Не извольте беспокоиться, сударыня! Сейчас зажжем вам свечи! За счет заведения! И кормят у нас превосходно, не сомневайтесь! Вот их сиятельство с их светлостью – добрый вечер, господа! – подтвердят. Я вас самолично провожу, чтоб не споткнулись, не приведи Вечный Странник! Вот, я уже и канделябр взял… Что ж вы на ночь глядя приехали, сударыня? Вы б с утреца, засветло…
– Когда надо, тогда и приехала! – каркнула бабка. – Утром ему, костоеду! Может, вообще не приезжать надо было? И прочих дураков отвадить?! Так я могу…
Здоровый ее глаз с подозрением косился на «сиятельство со светлостью», вошедших в холл. Небось, прощелыги залетные! – читалось во взгляде.
– Что вы! Как можно! Я не то хотел сказать… позвольте, я услужу…
Трепчик не сомневался в умении гостьи отвадить кого угодно. Такая Вечного Странника с неба сживет. Ухватив один из узлов карги, хозяин крякнул от натуги. Но справился и, еле удерживая канделябр с тремя свечами, бросился ко входу на черную половину отеля. В этот момент граф, к удивлению Конрада, решительно направился к карге. Почти не споткнувшись и ничего не опрокинув, остановился в паре шагов.
С достоинством поклонился:
– Разрешите представиться, сударыня. Эрнест Ривердейл, граф ле Бреттэн. Мы, видимо, будем соседями.
Карга вытаращилась на графа, и вдруг относительно ловко изобразила реверанс.
– Аглая Вертенна. Из нетитулованных нобилитов Альгамбры, твое сиятельство.
– Барон фон Шмуц, – мгновенно оказался рядом Конрад. – Простите мой интерес, сударыня… Не родственница ли вы Лайзе Вертенне?
– Внучка она моя… А почему вы спрашиваете? Вы ее знаете, Лайзочку?
– К сожалению, не имеем чести, – граф перехватил инициативу. – Но, думается, всех нас привели сюда сходные обстоятельства. Вы, сударыня, тоже получили письмо?
– А вы откуда знаете?
Барон двусмысленно развел руками.
Наилучший ответ в его положении.

В номере Конрада ждала депеша. Глава Бдительного Приказа, прокуратор Вильгельм Цимбал, звал барона завтра, к восьми утра, на чашку горячего молока. И не в Приказ, а на личную загородную виллу. Карету должны были подать ко входу в гостиницу в начале восьмого.
«Вот тебе, бабушка, и выходной день!» – подумал барон, невпопад вспомнив сударыню Аглаю Вертенну.

* * *

Вилла прокуратора Цимбала была выстроена в стиле эклект-классицизма. Знатоки восхищались, эстеты цокали языком (во всех смыслах), доброжелатели подсчитывали, сколько бинаров из государственной казны… Но подсчитывали втихомолку: Вильгельм Цимбал не поощрял внимание общества к своей частной жизни. Вопросы, начинающиеся сакраментальным «А может ли честный человек…», должны учитывать главный аргумент: если второго короля подряд устраивает прокураторское представление о чести и возможностях человека, значит, так тому и быть.
Дальше – тишина.
Колеса кареты зашелестели по гравию дорожки. Объехав газон, над которым третий век подряд трудились лучшие стригали Реттии – виллу Цимбал перекупил у разорившегося вельможи Гнея Лукулла Костреца, во многом ради этого газона – агитатор осадил лошадей у парадного подъезда.
– Приехали, ваша светлость!
Тротуар окаймляли кусты самшита и розмарина. От цветника, разбитого перед криптопортиком, доносился аромат поздних фиалок. В сопровождении дворецкого, изысканного, как витые башни Чуриха, и загадочного ничуть не менее, Конрад поднялся по мраморным ступеням, миновал простой, со вкусом обставленный атриум и двинулся по круглому, опоясывавшему виллу коридору. Справа коридор огораживала колоннада. Тройные пучки тонких гладкоствольных колонн со скульптурными капителями, откуда росли нервюры подпружных арок и распалубок полуциркульных сводов перекрытия, всегда вызывали у барона восхищение. Нет, не великолепием здешней архитектуры, а собственным трудолюбием – раскрытие знаменитого «Дела о зодчем Труцидаторе и кровавом шнурке» во многом было обязано часам, проведенным в скрипториях Лиги Махинаторов. Тошнило от всех этих пилонов, пилястров и архивольтов, а «кайма зубчатая прорезная орнаментальная» вызывала душевное содрогание.
– Сюда, прошу вас…
Дворецкий указал на вход в термы, размещенные в пристройке – отдельном здании с куполом наверху. Войти в термы можно было и снаружи, но, видимо, сегодняшнее утро располагало к конспирации. Хотя о какой конспирации идет речь на вилле прокуратора, где лишние глаза давно закрылись навеки? Или иначе: о какой конспирации можно говорить в блистательной Реттии, где любой чих становится достоянием масс раньше, чем человек утрется платком?
Так и живем, в единстве противоположностей.
– Господин прокуратор ждет. Вы соизволите раздеться?
Входить в термы одетым? В собрании лодыжек, ягодиц, животов и спин являть собой символ чопорности? Нет, Конрад решительно не желал выставляться на посмешище. Кто бы ни собрался ранним утром в гостях у Вильгельма Цимбала, желая окунуться в бассейн и сомлеть в парилке – эти люди знали, что делают и зачем. Даже если им просто взбрело в голову устроить час дружеского разоблачения.
Жестом отослав дворецкого и отказавшись от помощи слуг, барон разделся в тесном аподитерии, обернул чресла махровым полотенцем и бестрепетно шагнул на приём к начальству.
– С легким паром, господа!
– Конни! Как я рад тебя видеть! – хозяин дома всех встречал этой излюбленной фразой. Даже государственных преступников, приведенных на допрос в кандалах. – Хочешь вина? Мне привезли дивный аморетийский трокенберг…
– Увы, Виль, – обер-квизитор сразу принял предложенный тон. Умение тонкими фибрами души ощутить настроение вышестоящей особы и подхватить его на лету есть залог карьеры. Цинично? Да, но не слишком. Особенно если в частных беседах ты и прокуратор Цимбал давно оставили казенное титулование. – Ты же знаешь, я с утра не пью. Разве что ежевеловый морс…
– А сердце не загонишь?
– На мое сердце ещё не вырос достаточно колючий ежевельник. Какие наши годы?
Вильгельм Цимбал расхохотался в ответ. Он был ровесником барона, но выглядел много старше. Рано располнев и облысев, с лицом, морщинистым, как печеное яблоко, отрастив из остатков волос на затылке жиденький хвостик и неизменно забирая его в черный мешочек из шелка, прокуратор напоминал шуструю обезьянку. Таких безобидных зверьков носят на плече бродячие шаржёры, предлагая желающим совместный портрет: «Дабы оттенить сим уродством природную красоту заказчика!»
И во всей Реттии с трудом сыскался бы десяток драконов опасней, чем обезьянка, возглавившая Бдительный Приказ.
– Эй, кто там! Морсу моему другу!
Бокал с морсом возник на столике перед бароном. Материализовался, запотевший и с голубоватым отливом. Сверху плавала сморщенная ягодка. Если верить аптекарям, ягоды ежевельника избавляли от одышки – и потому в шутку рекомендовались сотрудникам Бдительного Приказа. Барон давно принял эту шутку и полюбил морс со своеобразным вкусом. Тем более что морс улучшал аппетит.
– Благодарю, сударь Кольраун.
Боевой маг трона Просперо Кольраун, нежившийся в бассейне с лечебной грязью – это он откликнулся движением брови на призыв «эй, кто там!» – еще раз двинул бровью. Мол, не стоит благодарности. Свои люди, сочтемся. Я вам бокал морсу, вы мне кого-нибудь арестуете. Этот атлет, как и все последователи Нихоновой школы, большую часть жизни проводил в праздности, избегая лишних движений. Зато редкие вспышки его активности, как правило, сопровождались катаклизмами, стихийными бедствиями и сокращением числа населения.
Присев за столик и отхлебнув морса, барон подумал, что собрание в термах напоминает ему другое собрание в сходной обстановке. Помнится, это привело к знаменитой дуэли, куда более масштабной, нежели дурацкий поединок с корнетишкой. Семь лет назад Конрад фон Шмуц и прокуратор Цимбал нежились в термах Кара-Каллы, когда Просперо Кольраун повздорил со своим другом, капитаном лейб-стражи Рудольфом Штернбладом. Сейчас капитан лежал на топчане лицом вниз, отдав тщедушное тело во власть массажиста, глухого как пень – чтобы был равнодушен к стонам подопечного и не вникал в беседы знатных особ.
Тот, кто видел Штернблада под Вернской цитаделью, мог бы подтвердить: капитан точно так же блаженно охал у Совиных ворот, закалывая шестого подряд тролльха-привратника.
И Антонин Тератолог, коронный друнгарий Департамента Монаршей Безопасности – в народе, если шепотом, «дамба» – тоже присутствовал тогда в Кара-Калле. Великий Слепец, прозванный так за безразличие к любым делам и занятиям, кроме ограждения царствующей особы от посягательств злоумышленников, – в данный момент Антонин равнодушно строгал яблоко миниатюрным ножичком и складывал ломтики на блюдце, вперемешку с изюминками.
Получался красивый орнамент в стиле «делирий».
Зато лейб-малефактора, престарелого Серафима Нексуса, не было в банях во время событий семилетней давности. Кавалер ордена «Вредитель Божьей Милостью» с розами и бантами, Серафим дремал в кресле, сопя и причмокивая. Видимо, ночь выдалась бурной, и часы без сна сказались на дряхлом старце. Так бы подумал любой, кто не был на короткой ноге с сударем лейб-малефактором, а кто был с ним на короткой ноге, тот ничего не думал и давно хромал.
– Доброго здоровья, барон! – сидя на бортике, помахал рукой голый толстяк, милейший и обаятельнейший волхв Месроп Сэркис, председатель Тихого Трибунала, в прошлом – некромант, почетный доктор столоверчения.
Лишь одного человека из присутствующих барон не знал. Ничем внешне не примечательного человека, целиком завернутого на восточный манер в простыню с красной каймой. Узнавать его без соответствующего распоряжения было бы дурным тоном.
Ничем не примечательный человек понимающе улыбнулся.
И слегка повернул голову в адрес прокуратора.
– Конни, позволь представить тебе кое-кого из моих гостей! Его величество, ныне и вовеки здравствующий Эдвард II инкогнито!
Барон решил ограничиться вставанием и поклоном – церемонным, но в меру. Раз инкогнито, значит, инкогнито. Кто он такой, чтобы противоречить желаниям короля?
Знатность рода фон Шмуцев, сражавшихся под древними знаменами Хьёрта Основателя, чин и ранг Конрада, а также близкое знакомство с прокуратором Цимбалом вполне оправдывали приглашение в столь высокопоставленную компанию. Даже если принять во внимание обманчивую легкомысленность ситуации. Учителя фехтования отмечают, что трудней всего биться без штанов, а обнаженному – и вовсе на грани подвига. Здесь, в термах, все были без штанов, нагие и расслабленные, дружелюбные и усмешливые. Но терпкий аромат боя витал в воздухе.
Странно, что трагедия в «Приюте героев» вызвала реакцию, сравнимую с попыткой государственного переворота.
– Не будем ходить вокруг да около, барон! – король отлично понял мысли обер-квизитора и еще раз улыбнулся, ободряя нового гостя. – Ночь и без того утомила нас… Скажите, у вас есть версия исчезновения квесторов?
– Гибели, ваше величество, – деликатно, но твердо поправил Конрад. – Полагаю, что председатель Тихого…
– Конни!
В голосе прокуратора Цимбала таился мягкий укор. Дескать, тон был предложен и принят. Менять его теперь на казенный в самовольном порядке – излишне.
– Простите, ваше величество. Я имел в виду, что почтенный Месроп, скорее всего, успел сообщить вам о записях, обнаруженных в шаре-обсервере. И о считывании остаточных эманаций ауры, героически предпринятом вигиллой Куколь в моем присутствии.
Толстяк Месроп комично вздернул плечи.
– О, барон, вы просто режете меня без ножа… Сознаюсь, я не изучил рапорт госпожи Куколь в должной степени – меня отвлекли иные дела. Генриэтта рискнула без подготовки считать эманации?!
– Да.
– Это заслуживает награды. И что?
– В повозках, уехавших от «Приюта героев» после схватки, лежали мертвецы. Так сказала вигилла, а у меня нет оснований ей не доверять.
– Значит, квесторы погибли… – тихо, одними губами, шепнул боевой маг Просперо. – Мы рассматривали и этот вариант. Но, честно говоря, я надеялся…
Король жестом прервал мага.
– Версия, барон! У вас она есть?
– У меня она была, ваше величество. Сразу после просмотра данных обсервера в палатах Тихого Трибунала.
– Какая именно?
Это было в характере Эдварда II: брать быка за рога. Придворные лизоблюды за голову хватались: как можно в должной мере восхвалить его величество, если неугомонное величество требует сразу перейти к делу? А дела-то, помимо восхвалений, может, и нет вовсе…
– Нарушение орденского Завета и «Пакта о нейтралитете». Чрезмерная активность Черного Аспида. Выход нелепой игры для возвышенной молодежи за пределы отведенной для игр территории.
– Что я вам говорил, господа! – Эдвард просиял, хотя это плохо сочеталось с известием о гибели шестерых человек. Такие смены настроения также были присущи его величеству: выигрыш партии в «декольте» мог отвлечь владыку от мятежа гарнизона в Андоррене. – Единственная версия, претендующая на правдоподобие! Благодарю вас, барон!
– Не за что, ваше величество. Абсолютно не за что.
– Что вы имеете в виду?
– Конни сказал, – прокуратор Цимбал зажег сандаловую палочку и с наслаждением вдохнул ароматный дым, – что у него была  версия. Значит, с недавних пор появилась другая. Или возникли обстоятельства, не вписывающиеся в первую версию. Я верно тебя понял, Конни?
– Да.
– Что за обстоятельства?
– Заселение в гостиницу «Приют героев» двух новых постояльцев.
– Первый – это ты, Конни, – с пониманием сощурился Цимбал. – Очень, очень разумное решение. И оригинальное. Нам и впрямь нежелательно закрывать гостиницу, привлекая лишнее внимание. А так наш сотрудник в частном порядке…
– Ты ошибаешься, Виль. Я говорил не о себе.
– О ком же?
– В гостиницу заселились Эрнест Ривердейл и Аглая Вертенна. Дед квестора Джеймса Ривердейла и бабка квестора Лайзы Вертенны. В сочетании с поселением некоего Конрада фон Шмуца, дяди квестора Германа…
Никто не успел заметить, как капитан Штернблад вывернулся из-под пальцев массажиста и сперва сел, а потом встал и шагнул к столику барона. Сам массажист секунду-другую разминал пустоту, после чего ошалело уставился на топчан, где теперь никто не лежал.
Крохотные, почти детские ступни капитана были в мыльной пене, что ничуть не мешало Штернбладу двигаться по скользким плиткам пола.
– Ты меня удивляешь, Зануда, – старый приятель по службе в полку кавалергардов, сорви-голов и похитителей девичьей чести, капитан мог позволить себе такое обращение и вне прокураторских терм. – Узнав о беде, постигшей молодежь, старшие родственники вполне естественно спешат в столицу…
– Конечно, Рудольф. Просто удивительно спешат. Узнав о беде, постигшей внука, – кстати, ответь мне: каким образом узнав-то? – Эрнест Ривердейл меньше чем за сутки успевает добраться в Реттию от границы Бирнамского леса. Ясное дело, пустяк. Рукой подать. Неделя скачки на сменных лошадях – за восемнадцать часов. Я уже не говорю о старухе, которая «вполне естественно» еле ходит…
– Интересное дело, – глазки Штернблада сверкнули. – Выходит, они узнали заранее? Их кто-то предупредил?
– Ты прав. Граф ле Бреттэн упоминал о каком-то письме. Старик уверен, что я получил точно такое же.
– Вы не получали письма, барон? – вмешался председатель Месроп.
– Нет. Но предполагаю, что таинственный отправитель направил соответствующее послание в адрес отца Германа, моего брата Хальдрига.
– И мы можем в скором времени ждать прибытия вашего брата в столицу?
– Вряд ли. Скорее всего, получив письмо, где говорилось о Германе, мой брат спустил его в нужник. Извините за вульгарность, господа. Отношения отца с сыном далеко не всегда безоблачны.
Отвечая, Конрад отчетливо представил брата. Бранясь и проклиная все на свете, минутой ранее порезавшись при бритье охотничьим ножом, Хальдриг комкал в кулачище распечатанный конверт. Нужник в картине не фигурировал, но, вне сомнений, находился где-то поблизости, алкая добычи. Сыну, о ком шла речь в послании от неведомого доброжелателя, предлагалось провалиться в ад, и не вынуждать благородного отца разбирать каракули, от которых у настоящего дворянина голова идет кругом, а в руках появляется неприличная дрожь. Такие сыновья – позор родителей, они могут связываться с ростовщиками, с Орденом Зари, с некромантами Чуриха, с Нижней Мамой – семья и пальцем не шевельнет…
Барон был уверен: обратись он к Просперо Кольрауну или к Месропу Сэркису с просьбой показать магическим путем эту сцену, каковой она произошла в реальности – зрелище не изменится ни на йоту.
Ну почему письмо не пришло на адрес обер-квизитора?
Почему судьба так безразлична к Герману?!
– Письма, письма… – король плотнее запахнулся в простыню и с истинно монаршим величием прошелся от бассейна к топчану. – Вы, барон, конечно же, не знаете, кто отправитель? Каково содержание этих злополучных писем?
– Нет, ваше величество. Я не хотел признаться, что не получал письма. Это вызвало бы подозрения. Кроме того, я не исключаю прибытия и других родственников.
– Гувальд, скажите… Письма – ваша работа?
Сдержанность и осторожность, прозвучав в голосе короля, удивили Конрада. Но еще больше удивил ответ. Массажист, повернувшись к его величеству, качнул крупной, наголо обритой головой. «Да он ничуть не глух!» – догадался барон.
– Я не могу ответить на ваш вопрос, сир. Ни да, ни нет. Прошу истолковать мою скрытность правильно. И не настаивать на ответе.
Король разразился зычным хохотом. Отсмеявшись, Эдвард повернулся к обер-квизитору:
– Знакомьтесь, барон… Гувальд Мотлох, верховный архивариус Надзора Семерых. Человек честный, умный, но совершенно невыносимый.
Массажист, а вернее, один из лидеров таинственного ордена-невидимки, контролирующего злоупотребления магией, вежливо поклонился Конраду и жестом пригласил на топчан.
Дескать, спинку размять не желаете?

SPATIUM III
НАДЗОР СЕМЕРЫХ
или
ИХ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БЫЛО СЕМЕРО

Их действительно было семеро.
С самого начала.
Просто это началось так давно, что многие стали забывать.
…Антек Ронцер, пасечник. Рядом с пасекой находился Шпильманов погост, куда однажды ночью забрел некрот-импровизатор с «подъемной» лицензией. Правда, в лицензии отсутствовало разрешение на незарегистрированные в «Черном Триллиуме» чары, которые некроту страсть как хотелось опробовать в деле. Маг виртуозно разверзнул могилу, поднял наугад первого попавшегося мертвеца, провел биографический блиц-опрос, измерив степень восстановления памяти, дал ряд простых, но трудоемких заданий, фиксируя реакцию на раздражители и телесную мощь, после чего восстановил статус-кво и удалился, ликуя. Все показатели были существенно выше стандартных. А через два часа покойник встал опять, тупой, целеустремленный и желающий «размножаться» – побочное действие чар, упущенное во время лабораторных экспериментов. И в домике Ронцеров, оказавшемся на его пути, разыгралась трагедия.
Выжил только Антек, бывший отец бывшего семейства.
…Овадия Клин, негоциант. Портовый волхв-темпестор в Нижней Тартинке решил выслужиться перед властями, устроившими День Города с раздачей бесплатного угощения народу. Оригинальное заклинание погоды, состряпанное на скорую руку, сработало чудесно. Во многом благодаря локальному «обручу» для элементалей воздуха, вплавленному в мана-фактуру пассовых вибраций. Ради карьеры волхв рискнул нарушить запрет сочетаний такого рода в канун полнолуния. Горожане радовались солнышку, безоблачному небу и дармовой выпивке. А меньше чем в ста милях от порта бушевал шторм, страшный, дикий, бешеный от невозможности разорвать заклятый «обруч»! Корабль Овадии, груженый тканями и оливковым маслом, затонул, несмотря на мастерство капитана. Жена и дочь негоцианта, к сожалению, находились на борту: рейс предполагался легкий, не сулящий опасностей. Узнав о трагедии, волхв пытался свалить беду на известную пословицу: «Женщина на судне – к беде!» А тут сразу две женщины…
Овадия спасся чудом, держась за оторванную дверь каюты; позже его подобрал военный фрегат. В суде негоциант молчал и не настаивал на смертной казни темпестора. Многие думали, что от горя он онемел и сошел с ума; многие так думали и ошиблись.
…Доротея Рэнфрю, арфистка Гарделльского камерного оркестра. Меценат и покровитель оркестрантов, маркиз Теодор Ля Гарде, за месяц до музыкального турнира, назначенного герцогом Карлом Вюрлинбергским, тайно обратился к скандально известному меломагу Геллику Кантилену. Путем разработанного в спешке резонанс-заговора, действующего без участия и ведома объекта воздействия (запрещено «Соглашением о доброй воле»), меломаг Геллик усилил ряд профессиональных качеств музыкантов. После турнира лишь арфистка Доротея, из-за болезни пропустившая концерт, сохранила рассудок; остальных ее коллег постигла скорбная участь завсегдатаев местного бедлама. Это был первый случай «гарделльской глухоты» – безумия, вызванного резонанс-заговором в сочетании с возбуждением, испытываемым объектом при публичном конкурсе.
Впоследствии госпожа Рэнфрю вышла замуж и родила троих детей, двух мальчиков и одну девочку. Но к арфе не подходила никогда.
…Гувальд Мотлох, нищий. Старшина Цеха Мендикусов, выборный цехмейстер от Желтого Шонтвальда, известный «рассудитель» спорных вопросов в среде бродяг и попрошаек. Шонтвальдская группа увечных, в составе которой находился и Мотлох, перебралась на лето в Грюнне. Грюннский барон, человек невероятной жадности, как раз заказал нанятому алхимику производство… Нет, не золота из ртути. Для этого барон был слишком умен. Без дружины ты в провинции никто, и звать никак, хоть три герба развесь на стенах. Дружину надо кормить, а харч стоит денег. Значит, если отработать метод превращения глины, стружек и земли в хлеб, мясо и вино, можно изрядно сэкономить. Алхимик клялся, что знает рецепт. Первые продукты, полученные в результате торопливых метаморфоз, опробовали на вечно голодных нищих.
Старшина Гувальд в те дни постился, оттого и выжил.
Жалобы на обидчиков он не подавал.
…Балтазар Монтего, солдат. Хорунжий Драгачевской роты кирасир, после Тршичской баталии – есаул лавы, эскадрона вольнонаемной кавалерии. Ветеран партизанской войны в Загребле, трижды ранен, кавалер «Вечного Странника» с лентой. Под Слепой Бялицей эскадрон Монтего подвергся ковровой одержимости, вопреки соглашению воюющих сторон об ограничении бранной магии массового поражения. Демонически хохоча, всадники перебили друг друга. Балтазара спасло ранение: из госпиталя его выписали через неделю после гибели эскадрона, и под Бялицу он опоздал.
Подав прошение об отставке, Балтазар Монтего уехал на родину.
Бялицкий маг-психот, наславший одержимость, отделался пятилетним заключением в «Очаровании», тюрьме для чародеев. На суде он заявил, что, дав присягу деспоту Бялицы, был обязан выполнять приказы без рассуждений, по законам военного времени. Даже если приказы нарушали соглашения государств и частную клятву Аз-Зилайля, даваемую всеми магами при регистрации Коллегиумом Волхвования. Деспот погиб при штурме, а посему не мог дать показания: поднимать  особ королевской крови строжайше запрещалось. Жаль, жаль… Иначе погибший мог бы поведать правду об амбициях психота, желавшего опробовать в бою ряд открытий, и давно подмявшего под себя разрушенную волю деспота.
Впрочем, это уже не имело значения.
…Анна-Мария Елица, златошвейка. Желая узнать истинные намерения жениха, она явилась на прием к авгуру-прорицателю. Авгур был молод, глуп и крайне любопытен. Его интересовало, что произойдет, если, очерчивая поле наблюдения, провести жезлом линии не с севера на юг и с востока на запад, а наоборот. И почему наставник избил его до полусмерти, когда он попытался однажды поставить такой эксперимент.
Сказано – сделано. Авгур удовлетворил любопытство, линии судеб сместились, жених златошвейки умер от сенной лихорадки; Анна-Мария прожила всю жизнь старой девой. Авгуру запретили частную практику ауспиций, но строже карать не стали. В конце концов, человек так искренне раскаивался…
…Эйрик Кетиль, маркграф Поленский. Принимая в гостях знатного лозоходца Раймонда Видока и заметив, что гость выпил лишку, маркграф отказался от предложения лозоходца найти воду прямо сейчас, во дворе замка или даже в трапезной. Упрямый и вспыльчивый, Раймонд потерял соображение и «вскрыл жилы» без должных приготовлений. Замок затопило, Эйрик спасся чудом, но сыновьям и жене маркграфа повезло меньше.
Раймонд-лозоходец по пьянке утонул.

Судьба распорядилась так, что эти семеро однажды встретились. Семь человек, пострадавших от незаконных чар. Семь обычных людей, не имеющих отношения к Высокой Науке, наложению заклятий или волхвованию.
И родился Надзор Семерых.
Частный орден-невидимка, контролирующий злоупотребления магией.
Верховный архивариус Гувальд Мотлох собирал крупицы сведений, сидя в архивах, куда стекались данные, словно паук в центре паутины. Казначей Овадия Клин ведал доходами и расходами Надзора, ухитряясь из ничего создать нечто, которого с лихвой хватало на кое-что. Великий магистр ордена Эйрик Кетиль брал на себя тяжесть и ответственность решения, когда семерым не хватало единодушия. Генерал Балтазар Монтего вел в незримый бой армию профосов, уникальных магов-блокаторов, о коих не стоит упоминать всуе. Доротея Рэнфрю и Анна-Мария Елица, высокие матери-хранительницы, спасали пострадавших, находя в милосердии утешение и черпая силы. Лорд-волонтер Антек Ронцер ведал поиском и вербовкой новых членов ордена.
Капитул Надзора.
Семь сословий, семь дорог, семь цветов радуги.
Дворяне, ремесленники, торговцы, крестьяне, армия, нищие, богема.
Поначалу это было смешно. Очень смешно. Примерно так же, как монстр по имени «Конституционная Монархия», поселившийся в Лох-Нэнсисе Озерном из-за бунта ткачей против короля Якобса Задумчивого. Ограничение абсолютной власти? – тридцать три раза «гип-гип-ха-ха!» А ведь в данном случае речь шла не о власти и ее границах. Речь шла о Высокой Науке, пронизавшей обыденную жизнь вдоль и поперек, как золотые нити пронизывают парчу. Да, случаются досадные отклонения от общепринятых правил. Да, за всем не уследишь. Да, человек несовершенен, будь он волхв, маг, кобник или ворожбит. Но для контроля, сдерживания и влияния есть ученые советы Универмагов, Коллегиум Волхвования, капитулы лож и гильдий, объединяющих чародеев и регламентирующих их действия; клятва Аз-Зилайля, давая которую, самый наизлостнейший некрот клянется Овалом Небес неукоснительно соблюдать «выбор двух зол» и так далее…
Есть Тихий Трибунал, наконец!
А тут какие-то случайные обиженные люди.
Многие смеялись даже тогда, когда денежное обеспечение деятельности Надзора Семерых сравнялось с казной богатого королевства. Народу – с удовольствием точащему зуб на Высокую Науку без особых причин, впрок! – приятно знать, что где-то в тумане есть вольные стрелки, готовые вступиться. Не спрашивая разрешения у монарха или главы магической ложи. Быстрее ленивца-закона, а бывает, что и вопреки ему. Есть кто-то, способный вынести приговор и привести его в исполнение без лишних проволочек.
Кто-то свой.
Наш.
Защитник.
Семь сословий жертвовали на Надзор Семерых. Снега таяли, образовывая ручьи, ручьи сливались в реку, река питала море. Недостатка в средствах орден не испытывал. А отследить тайную деятельность обычных людей, не связанных с Высокой Наукой, путем отслеживания всплесков маны или считывания мана-фактуры – этого их противники-чародеи не могли.
Оттого и прозвали орден – невидимкой.
Вскоре идею поддержали особы королевской крови. Негласно, втихомолку; на всякий случай. Тем паче что государственной власти орден не угрожал. Скорее наоборот. Минули годы, и орден – всё так же негласно – поддержали главы чародейских синклитов. Ложа Бранных магов, капитул Коллегиума Волхвования и ректор Реттийского Универмага – в числе первых. Разумные, осторожные, эти волшебники понимали опасность злоупотребления Высокой Наукой, желающей освободиться от скучных законов, правил и ограничений. Они не возражали, если над буйными головами закачается невидимый меч.
Пускай.
В случае необходимости они готовы были дать Семерым любые консультации.
Тихий Трибунал занимался уже совершёнными преступлениями, и то лишь при наличии неоспоримых доказательств, а тут возникала чудесная возможность упреждать . Цель оправдывала средства. Высокая Наука – слишком резвая лошадка, чтобы управлять ею при помощи одной узды. Шпоры тоже не помешают. Острые зубчатые шпоры с колесиками.
Жизнь продолжалась.
Более трехсот лет Надзором руководили одни и те же имена. Состав капитула менялся, умирали старики, рождалась молодая смена. Но всегда, кого бы ни избрали в члены капитула, он был обычным, чуждым магии человеком. И всегда отказывался от собственного имени, беря имя предшественника.
Эйрик Кетиль, Овадия Клин, Балтазар Монтего, Гувальд Мотлох, Доротея Рэнфрю, Анна-Мария Елица и Антек Ронцер.
Семеро.
Навеки.
Впрочем, Надзор Семерых никогда не превратился бы во влиятельную силу, если бы не профосы ордена – волшебники, сознательно отдавшие себя делу служения. Маги, пострадавшие от безумств собственных коллег. Ревнители законов, претерпевшие от нарушителей.
Волкодавы Надзора.
Блокаторы.
Перебродившие в чанах, как виноградный сок.
Вину больше не стать виноградом. Не созревать на лозе, не радоваться солнцу и хорошей погоде. Не шептаться с листьями и ветром.
Но вино может ударить в голову.

CAPUT IV
"ТО НЕ ШУМ ЗА СТЕНОЙ, ТО НЕ ТЕНЬ ЗА СПИНОЙ —
ТО УДАЧА ИДЕТ СТОРОНОЙ…"

Заданный тон позволял как принять, так и вежливо отклонить безмолвное приглашение. Конрад колебался лишь мгновение. Он чудесно понимал, что нынешний Гувальд Мотлох – не тот нищий упрямец, который основал Надзор. Имя прежнее, а человек – иной. Этот вполне мог вправлять суставы и разминать мышцы клиентам салона «Умелые руки», прежде чем несчастье или случай толкнули его в объятия ордена-невидимки. И потом, когда еще член капитула Надзора Семерых предложит сделать массаж обер-квизитору Бдительного Приказа в присутствии царствующей особы?!
Надо пользоваться случаем.
– Благодарю. Вы очень любезны.
Барон улегся на топчан лицом вниз – как до него капитан Штернблад – и постарался расслабиться. Но вскоре продолжил разговор, ибо король ожидающе молчал.
– Разумеется, господа, я постараюсь выяснить содержание злополучных писем. Не исключено, что они вписываются в изначальную версию, согласно которой борьба чистых начал вышла за пределы Черно-Белого Майората. Но также не исключено, что содержание писем коренным образом изменит картину преступления.
Пауза. Руки массажиста-архивариуса, умащенные маслом репейника, ловко скользят по спине, разогревая, размягчая тело. Чувствуется хватка мастера! Похоже, в прошлом наш член капитула работал с борцами… уж больно пальцы сильные…
– Мы надеемся на вас, барон, – мягкая вкрадчивость в голосе Эдварда ни на миг не обманула обер-квизитора. – Нам необходимо точно знать: кто виновен в случившемся? Если действительно Черный Аспид…
– Ну и что мы сможем предпринять в этом случае, ваше величество? Согласно «Пакту о нейтралитете», Майорат обладает экстерриториальностью. Квесторы погибли, квест завершился, не начавшись. Черный Аспид останется на троне еще на четыре года. Учитывая обстоятельства, свои владения он вряд ли покинет. На добровольную сдачу я бы тоже не рассчитывал. А военное вторжение или магическое вмешательство с нашей стороны нарушит «Пакт о нейтралитете» и вряд ли будет одобрено сопредельными державами. Мы можем разве что оцепить Майорат кордонами, чтобы мышь не проскользнула. Но карантин потребует слишком много людей и средств. Замечу, что граничит Майорат не только с Реттией…
Мышцы приятно ныли, отзываясь сладостной болью. Да! да… вот тут, пониже, в области поясницы! Казалось, Гувальд читает мысли подопечного, хотя магом-сенслегером он быть никак не мог. Наверное, под влиянием массажа в голову Конрада закралось странное подозрение. Кто его знает, эту борьбу чистых начал! С виду – дурь дурью, наподобие «борьбы ла-лангских мальчиков», когда шут гороховый напяливает специальный костюм и начинает бороться сам с собой. А пойдут нарушения, личные инициативы Голубей с Аспидами, мы займемся кордонами и карантином, отменим экстерриториальность… Возьмет и лопнет какая-нибудь связь времен. Разорвется шут гороховый на две половинки, пойдут клочки гулять по закоулочкам. Хорошо бы остаться в рамках, на всякий случай…
– Мне кажется, вы все усложняете, друг мой…
Обер-квизитор не сразу понял, что это заговорил дремавший в кресле Серафим Нексус.
– Знаете, мне приснился дивный сон. Как мы вместе с коллегой Просперо, а также с вами, дорогой Рудольф, и еще с рядом достойнейших людей, подаем совместное прошение о принятии нас в Орден Зари. Из большой и чистой любви к большим и чистым началам. И наше прошение, как это ни странно, удовлетворяется. А через четыре года мы надеваем красивые, но непрактичные белые одежды и отправляемся в квест. По всем правилам Ордена. Далее мы аккуратно – или не очень аккуратно, это уже по обстоятельствам! – разбираем цитадель по камешку… У вас, дорогой Просперо, есть немалый опыт в этом благородном деле! Разбираем, значит, и извлекаем под Овал Небес нашего энергичного приятеля, Черного Аспида. Для передачи в руки правосудия. Ах, да, кого-то надо будет оставить на троне Майората… Барон, хотите послужить Белым Голубем? Годика четыре? С сохранением жалованья и выслуги лет?
Конрад надеялся, что последняя фраза лейб-малефактора – безобидная шутка. Но его невольно передернуло, как передернуло бы от любой шутки «Вредителя Божьей милостью», услышанной в свой адрес.
Даже архивариус-массажист из Надзора Семерых запнулся.
– Это было бы любопытно, сударь, – с изрядным усилием выдавил обер-квизитор. – Но вряд ли совместимо с выполнением моих служебных обязанностей. Я искренне надеюсь, что прокуратор Цимбал не согласится с вашим предложением.
– Кстати, о служебных обязанностях, – король, как всегда, двигался к цели наиболее прямым путем. – Теперь вы понимаете, барон: нам нужно точно знать, замешан Черный Аспид в убийстве квесторов, или нет. Время на сбор доказательств у вас есть: если Аспид виновен, раньше, чем через четыре года, нам его не достать.
«И все-таки достопочтенные судари чего-то не договаривают… Раз дело важное – почему задержали уведомление Тихого Трибунала? Дали мне „фору“? Из-за соперничества ведомств и застарелой неприязни? Вряд ли. В делах подобного уровня о неприязни забывают. Почему гибель шестерки рыцарей дурацкого Ордена Зари так волнует лучших людей Реттии?! Человеколюбие? Чистое начало в сердце настучало? Не смешите мои ботфорты…»
– Я понимаю вас, любезный барон. На вашем месте я бы тоже недоумевал, отчего данному происшествию придается столь большое значение.
Просперо Кольраун вполне мог читать мысли. С него станется: прочтет и не почешется. Чтоб лишних сил не тратить.
– Это пре-це-дент, друг мой. Вернее, это может быть прецедент, если за случившимся и впрямь стоит Черный Аспид. Выход ритуализированной военной игры за пределы отведенных границ. Из экстерриториального Майората – на территорию Реттии. Если оставить сей прецедент безнаказанным – последствия не заставят себя ждать. Проблема борьбы чистых начал, перейдя из области философии, мифологии и забав молодежи в сферу государственных интересов… Не хотелось бы, честное слово. Возможно, вы недооцениваете угрозу, но Абсолютным Злу и Добру место в резервации, а никак не в нашем с вами мире, где абсолюты существуют лишь в виде теоретических абстракций…
«Кто б спорил… Идеал, вырвавшись из темницы абстракций, хуже демона, освободившегося из „лебединой звезды“… или как там боевые маги именуют ловушки-пентакли?.. Интересно, а другие причины, менее „философского“ характера, мне изложат? Ох, хорошо… это плохо, что хорошо, это усыпляет…»
Верховный архивариус добрался до баронского позвоночника. Сменил масло для растирки: повеяло мятой и кардамоном.
– Прошу вас, расслабьтесь… Глубокий вдох… выдох… задержите дыхание…
Ладони Гувальда Мотлоха упали с неба, распластали, лишили остатков воздуха.
Слушая восхитительный хруст, кто-то хихикнул. Кажется, лейб-малефактор Нексус, добрая душа.
– Чудненько! Теперь еще разок, для гарантий…
От «гарантий» с чресел Конрада свалилось полотенце. Так отходит поредевшая в бою рота заграждения, оголяя фронт. С минуту барон размышлял, удобно ли сверкать ягодицами в присутствии августейшей особы и цвета общества. Потом вспомнил капитана Штернблада, разгуливающего нагишом, и мысленно махнул рукой на приличия. А то его величество чужих задниц не видели…
– Задача ясна, барон?
– Да, ваше величество.
– Тогда не отстранить ли нам нашего приятеля Конни от расследования?
Такого подвоха со стороны прокуратора Цимбала барон не ожидал! Зря расслабился! Надо было прикрыться. Во всех смыслах.
– На каком основании?
Еще один сюрприз! Кто бы мог подумать, что на помощь придет глава Тихого Трибунала Месроп Сэркис?! Чудеса в решете…
– На основании близкого родства с одним из погибших квесторов.
– Вы считаете это целесообразным, коллега?
– Да. Официально.
Единственное слово все расставило по своим местам. Конрад сразу успокоился. Кажется, хитрец Виль что-то придумал.
– А неофициально?
– Ну мы же не в силах уследить за действиями частных лиц, огорченных ужасной потерей родственников? Я, например, который год подаю прошение на высочайшее имя, умоляя расширить личный состав Приказа… И что? Всемилостивейший монарх неизменно отказывает, ссылаясь на скудость казны! Как тут прикажете следить за отдельными случаями самосуда? Кстати, о самосуде и частных следствиях: Конни, если тебе потребуется поддержка…
Прокуратор выдержал многозначительную паузу.
– Как я понимаю, – вмешался председатель Месроп, – официально расследование продолжит вигилла Куколь. Вы согласны, коллега?
– Да.
– Она же обеспечит циркуляцию сведений между нами и бароном. «Pegasus charteus cursus» – метод проверен, надежен и защищен от незаконного вскрытия. Ваше величество, вы не возражаете?
– Ни в коей мере, господа. Целиком полагаюсь на ваш опыт в делах подобного рода. И жду результатов.

* * *

На перекрестке Дегтярников и Высокопарной выступали жонглер с танцовщицей.
Жонглер с отрешенным, слегка застенчивым лицом, держал в воздухе пять булав. Он вышел из поры цветущей молодости, но телом был по-прежнему сухощав и ловок. Одетый в двуцветное трико – по счастью, не черно-белое, а красно-синее, – жонглер изредка переступал с ноги на ногу, но в целом оставался недвижим. Лишь руки жили отдельной, особой, внимательной жизнью. Булавы описывали замысловатые петли, легко касаясь друг друга. На них смотрела кучка ранних зевак. От лавки снадобий за представлением наблюдал плечистый, крепко сбитый мужчина в куртке, да еще вертелась туда-сюда крохотная горбунья-цветочница, напористо предлагая фиалки и астры.
Один из ротозеев сообщил, что он сам жонглировал бы не хуже, когда б не достоинство благородного человека и нехватка свободного времени.
Приятели вяло согласились, продолжая смотреть. Их больше интересовала танцовщица – молоденькая девушка, стройная и высокая. Плывя по кругу, она держала за кончики яркую шаль, и та летела за хозяйкой корабельным парусом. Неестественно прямая, с гордым аристократическим разворотом головы, девушка несла в себе какой-то сумасшедший ритм. Без музыки, без сопровождения: сама. Так несут чашу с кипятком, боясь расплескать. Мимо воли, зеваки притопывали, прихлопывали, цокали языками и щелкали пальцами. Это распространялось быстрей эпидемии.
– Задержись-ка, дружок!
Агитатор остановил карету у тротуара. Приоткрыв дверцу, чтобы было лучше видно, Конрад улыбнулся. Многие сочли бы его легкомысленным чудаком. После событий безумного утра, после беседы с людьми, за чей взгляд, мимолетный и случайный, три четверти Реттии готовы отдать все, что ни попросишь; после тайн, секретов и решений – глазеть на уличных паяцев. Тратить драгоценное время на пустяки. Когда надо тщательно перебирать крупицы сведений, выискивая мелкий жемчуг, размышлять о недомолвках и намеках, делать далеко идущие выводы из хруста пальцев и дрожи левой коленки собеседника, что само по себе есть великий признак; прикидывать так и этак…
Это тоже входило в метод обер-квизитора. По окончании важной встречи или сбора сведений он занимал себя разной ерундой. Шел в цирюльню или ароматорий, на турнир вагантов-передвижников или выставку живописца Адольфа Пёльцлера, бродил по улицам без цели и смысла, собирал опавшие листья в Буальском парке, где недавно воздвигли памятник Нихону Седовласцу – великий маг напоминал обиженного борца, из-за интриг судей сдавшего первенство столицы без боя. Монумент собирались переделать, да всё откладывали…
После сытного обеда надо дать пище усвоиться.
Не терзать душу, не мучить разум, вторгаясь с ланцетом наперевес: подрезать, вскрыть заново, рассечь опять… Глупо и толку не будет.
Жонглер сменил булавы на кольца, танцовщица ускорила шаг. Зеваки ушли. В шляпе, стоящей на мостовой возле артистов, бренчала жалкая мелочь. Тосковала горбунья: ее цветы остались без внимания. У ног жонглера распласталась тень: черный силуэт с дюжиной рук.
Конрад вздрогнул.
«А всё потому, что у ворюги Михаля тень особая была! С четырьмя руками. Про запас, понимаете? К добру ли? Нет, не к добру, заверяю вас!..»
Жаркий шепот стряпчего накатил – и унесся прочь. Чушь, бред! Ты переутомился, достопочтенный барон. Придаешь значение ерунде. Тень жонглера, болтовня нудного сударя Тэрца… И все-таки: почему всплыло именно сейчас?
– А крыша от сглаза у вас имеется?
Тень как тень. Жонглер как жонглер. И танцовщица: обычней некуда. Только жонглер поймал кольца и стоит, растерянно моргая, а танцовщица закуталась в шаль и отступила ближе к партнеру. «Они похожи! – сообразил Конрад. – Одно лицо… повадки, эта прямая спина… Отец и дочь? Пожалуй…» Сейчас отец и дочь не вызывали желания любоваться ими. Испуг и недоумение – зрелище не из лучших.
Перед артистами выкобенивался старый знакомый: крысюк с распухшим ухом.
«Слишком его много, паскудника… пора сократить…»
– Ну-у, шлёндры!.. Сшибаете, значит, малиновый звон, а крыши глазной нет? В башке жуки дыру проели? Значитца, так: станете мне десятину отдавать, и будь спок! Никто вас не сглазит: тут меня каждая сволочь, как облупленного…
– Зачем нас глазить? – тихо спросил жонглер. – Мы бедные люди. Мы никому не делаем зла.
– Зачем? Ну, брат, ты совсем трюха… Людишки, оне злые. По жизни злые, понял. Увидят, плюнут, хлоп – и сглазили. Нутро болеть станет. Или девка твоя спортится. Не-а, без крыши тебе никак.
– Мы бедные, – повторил жонглер, бледнея. – Мы…
– Я ближе к обеду заскочу, – не слушая артиста, подвел итог вымогатель. – Отстегнешь… Иначе жди беды, трюха. У меня глаз – алмаз, стекло режет. Уяснил? Не жмись, тебе же лучше…
Конрад собрался было вмешаться, но его опередил крепкий мужчина в куртке.
– Что вы сказали, сударь? Крыша? От сглаза?
– Ну! – оскалился «сударь». Неприятности вчерашнего дня озлобили гаденыша, превратив из банального мелкотравчатого шпанёнка в существо непредсказуемое, мерзкое и хищное.
Любопытствующий подошел к шляпе. Наклонился и не бросил, а положил пол-бинара. У крысюка загорелись глазки.
– Вы уверены, сударь, что способны защитить своих… э-э-э… подопечных? Я с вами полностью согласен: бедных артистов всякий обидеть норовит.
– Ну!
– А какой, позвольте спросить, метод вы предпочитаете, возводя глазную крышу? «Выше стропила, плотники!»? «Золотой горшок»? «Скрипач на крыше»? «Домик Карла Карлсена»? Поверьте, это не пустой интерес…
– Ну ты, дядька…
Крысюк сунул руку за пазуху.
«Там у него нож. С цепи сорвался, паскудник… средь бела дня!..»
Конрад выпрыгнул из кареты на тротуар, но опоздал.
– Лично я предпочитаю класть с правой, – доверительно сообщил мужчина в куртке.
И положил. Верней, неторопливо размахнулся и припечатал крысюка внушительным кулаком. С правой, как и обещал, точно в глаз. Эффект был поразителен. Гаденыша унесло к цветочнице, развернуло винтом, снеся по дороге три горшочка с астрами, ахнуло о стену дома и вернуло обратно в сильно поврежденном состоянии.
Мужчина в куртке с удовлетворением кивнул.
– Чудесный метод. Простой в обращении, доступный даже новичкам. И, главное, очень действенный. Метод с левой немного уступает ему в конечном результате, но тоже неплох. Желаете испробовать, сударь?
– Он не желает, – за крысюка ответил Конрад. – Ведь правда, Феликс Шахрай по кличке Гнилой Вьюн? Ты больше не желаешь? Или я ошибся?
В здоровом глазу крысюка полыхнул суеверный ужас. Мерзавец замахал руками, пятясь от ужасного, вездесущего обер-квизитора, взвизгнул недорезаным поросенком и – только пятки засверкали. Дождавшись, пока крысюка и след простынет, барон бросил в шляпу артистов целый бинар. Наклоняться и аккуратно класть не стал, зато превысил гонорар мужчины в куртке вдвое.
– Ваш метод великолепен, сударь. Примите мое восхищение. Разрешите представиться: барон фон Шмуц, обер-квизитор Бдительного Приказа.
Защитник жонглеров поклонился в ответ:
– Андреа Мускулюс, магистр Высокой Науки. Действительный член лейб-малефициума, к вашим услугам.
Он нагнулся и провел ладонью по мостовой. «Берет след! – догадался барон. – Магистр, значит… с диссертатом…» Не надо было объяснять: чей след берет сударь малефик и зачем. Когда Андреа Мускулюс легонько подул себе на ладонь а потом сощурился вслед дуновению, барон внезапно пожалел неудачливого крысюка.
Сегодня Феликсу Шахраю не пофартило куда больше, чем вчера.

* * *

«Приют героев» встретил обер-квизитора бодрым стуком молотков, визгом пилы-лобзалки и веселой бранью мастеров. Какофония неслась из Белой каминной залы, где ремонт ликвидировал память о ночном побоище. Барон направился в прямо противоположную сторону, на Черную половину, взыскуя тишины.
Он решил заглянуть в Черную залу, где еще не был.
Если бы не солнце, игривое солнце полудня, бьющее в окна, интерьер Черной залы напомнил бы убранство роскошного катафалка-исполина. А так, благодаря легкомыслию зайчиков, отплясывающих джигу на смоляных стенах и аспидном потолке, катафалк выглядел несуразно. Словно в его утробе собрались справлять праздник.
Не бодрые покойнички, а вполне живые люди.
Граф Ле Бреттэн собственной рассеянной персоной. Одноглазая карга Аглая Вертенна. Незнакомая дама, ровесница барона, жгучая брюнетка в изысканном платье с накидкой. «Гиацин-виолетт», анхуэсский крой, обшивка фалбалой," – оценил Конрад. Сам он предпочитал стоячие воротнички из кружев и сборчатые вертугадены, но, будучи человеком широких взглядов, принимал и новшества. Во всех отношениях приятная дама, что и говорить. У ног хозяйки спал лобастый пес неизвестной породы. Еще в зале, разумеется, присутствовал стряпчий Фернан Тэрц. При виде его барону страстно захотелось вскрикнуть: «Ах, извините, ошибся дверью!» – и поскорее ретироваться.
Но было поздно.
– Добрый день, ваша светлость! Как мы рады вас видеть! – сам того не зная, стряпчий повторил любимое приветствие прокуратора Цимбала. – Сударыня, разрешите представить вам барона фон Шмуца, родного дядю квестора Германа…
– Фон Шмуц? – дама слегка повела бровью.
– …обер-квизитора первого ранга! Следствие по делу, известному нам всем, поручено именно ему! И я уверяю, что нет более достойного человека! Ваша светлость, позвольте представить вам мистрис Марию Форзац, мать нашего незабвенного, трагически сгинувшего без вести Кристофера Форзаца.
С тактичностью сударь Тэрц явно не дружил.
Но барона заинтересовало другое. Мистрис? Чародейка? Такое обращение – редкое, но вполне общепринятое – употреблялось по отношению к мастерицам Высокой Науки. Не вульгарным ведьмам, а образованным, с дипломами, научными трудами, зачастую с диссертатами, но по какой-то причине скрывающим истинный уровень и квалификацию. Ладно, поручим Генриэтте разобраться. А пока отметим, что родственники квесторов продолжают собираться в «Приюте…».
Остались еще двое.
Барон отвесил даме галантный поклон, та ответила легким кивком. Пес поднял голову, похожую на дыню, и широко зевнул, вывалив черно-синий язык. Пасть собаки напоминала пасть «водяного жеребца», но желтые, слегка загнутые назад клыки говорили отнюдь не о растительной диете. В крохотных глазках тлела нелюбовь к человечеству в целом, и к сотрудникам Бдительного Приказа в частности.
– Лю, прошу тебя, без эксцессов…
Пес скосил кровавый глаз на хозяйку, на барона – и демонстративно заснул опять. Храпел кобель громче пьяницы-мясника, когда тот дрыхнет дома после гулянки в пивной. В воздухе повисла натянутая пауза, которой не замедлил воспользоваться пройдоха-стряпчий.
– А я тут, ваша светлость, желая отвлечь господ от грустных мыслей, начал рассказывать одну историю. Послушайте и вы. Сей случай имел место около месяца назад, и поведал мне о нем мой коллега, стряпчий Тлумач. Впрочем, это к делу не относится. Итак…
«Почему они его терпят? – вяло удивлялся Конрад, поудобней устраиваясь в кресле. Бронзовая табличка на подлокотнике утверждала, что кресло обтянуто шкурой натуральной реликтовой либитинии. Вопреки здравому смыслу и данным исторических хроник, которые хором утверждали: последние либитинии сожрали друг дружку еще в Эру Мыльных Пузырей. Сохранись кошмарный хищник до нынешних времен, шкура твари стоила бы целое состояние. – Ну ладно, граф и дама-чародейка. Допустим, им деликатность не позволяет выставить Тэрца вон. А старуха почему его терпит? И главное, почему терплю я?!»
– …королевский скороход Йован Сенянин. В сумерках оступился на выбоине, упал и вывихнул лодыжку! Не иначе, сглазили… Но тем не менее, дамы и господа! Скороход с вывихнутой ногой сумел доставить любовное послание его величества по назначению, точнехонько к рассвету, в дом фаворитки Юлии Марабу. И через неделю благополучно участвовал в Мемориальном забеге, где взял золотой кубок! А все почему, спросите вы? Потому, что тень у Йована была шестиногая! Как мифический конь Слепень, являющийся по вызову Вечного Странника! Не к добру это, скажу я вам. Ждите беды и светотрясения. Да, вот еще случай…
Пес Марии Форзац выразительно чихнул.
– Извините, что прерываю вас, сударь, – Конрад был благодарен собаке за вмешательство. – Я хотел бы обратиться к присутствующим с просьбой оказать помощь следствию. В гостинице остались личные вещи квесторов. Ключи от комнат, где они хранятся, находятся у меня. Надеюсь, вы согласитесь подняться со мной на Белую половину и внимательно осмотреть имущество своих родственников?
– На кой? – сварливо осведомилась карга, шевеля пальцами.
– Не пропало ли что приметное? Нет ли чего необычного, что бросилось бы в глаза? – барон чуть не брякнул «в глаз», имея в виду увечье Аглаи Вертенны и памятный метод малефика Андреа Мускулюса. – Граф, прошу вас!
– Разумеется, барон! Уверен, дамы не возражают…

Снег коридоров и комнат на Белой половине угнетал не меньше, чем смола и уголь – на Черной. Кровати, казалось, накрыли погребальными саванами. На фоне однообразной и вездесущей белизны не только пожитки квесторов, но и люди, явившиеся для досмотра, выглядели неуместно. А пес Марии Форзац, жутко складчатый, словно ему в гардеробе выдали по ошибке шкуру сфинкса – особенно.
Раньше Конрад не ощущал этого в полной мере.
– Не стану вам мешать. Останьтесь в комнатах ваших родственников на полчаса. Потом обсудим, есть ли какие-то странности и несоответствия.
Это была хорошая идея. Барона с самого начала что-то смущало в вещах квесторов – но он никак не мог понять, что именно. Возможно, родственники сумеют подсказать ответ. А даже если не сумеют… Конрад намеревался с пользой потратить эти полчаса. Идея формально отстранить его от дела, чтобы обер-квизитор, как частное лицо и собрат по несчастью, мог легче войти в доверие к родственникам погибших, имела один-единственный изъян.
Злополучные письма.
Конраду и его высоким покровителям позарез нужно знать их содержание. Но не обратишься же в лоб: «Любезный граф, разрешите взглянуть на полученное вами письмецо?» А Ривердейл в ответ: «Позвольте, дорогой барон! Вы ведь сами получили точно такое же! Или не получили?» Правда сразу сведет на нет все преимущества «частного лица и собрата по несчастью». Граф – человек наивный, доверчивый, и тем не менее… «Ах, вы не получали письма? Выходит, таинственный доброжелатель не хотел вашего присутствия здесь? Не счел, значит, нужным… Так с какой стати нам делиться с вами?..»
Заявить честно и прямо, что письмо, скорее всего, пришло к Хальдригу, отцу Германа? Провальная затея. Эти люди с братцем Хальдригом не знакомы. И спишут любые объяснения на банальную вражду двух братьев, столь частую не только в балладах, но и в жизни. Доведись им выбирать между далеким Хальдригом с письмом и близким Конрадом без письма…
Барон трезво смотрел на вещи, не преувеличивая симпатию всех без исключения сословий к сотрудникам Бдительного Приказа. Рано или поздно возникнет ситуация, когда выяснится: обер-квизитор – не белый рыцарь, а «белая ворона».
Никем не замечен (вездесущий стряпчий, к счастью, ушел обедать), барон решительно прокрался на Черную половину. Можно было позаимствовать у хозяина запасные ключи под расписку о неразглашении… Но Трепчик-младший – король болтунов. Распиской его не удержать. Замки на дверях пустячные, а у всякого честного квизитора всегда при себе набор отмычек. Отмычкой барон владел не хуже, чем саблей. Даже брал призы на ведомственных турнирах им. Арнольда Шнифера.
Итак, до чьего письма легче добраться?
Граф? Он, скорее всего, носит послание с собой: обшлага рукавов, накладные карманы кафтана, кошелек – есть, куда положить. Значит, граф отпадает. На деле же барону просто не хотелось шарить в апартаментах Ривердейла. Он проникся к старику искренней симпатией. С точки зрения закона все равно, чью дверь взломать, но рыться в вещах рассеянного, добродушного аристократа, много старше тебя годами и выше происхождением… Закон и польза, честь и необходимость вступили в шумный, малоприятный спор. Хорошо профосам Надзора Семерых – их такие противоречия не беспокоят!
А вот у Аглаи Вертенны никаких карманов точно нет.
И узлы карга оставила в покоях.
Номера апартаментов, где остановились граф и старуха, обер-квизитор помнил прекрасно. Номер Марии Форзац выяснил, проходя через холл и заглянув в лежавшую на конторке книгу. Однако в комнату предполагаемой чародейки благоразумно решил не соваться.
В тенях коридора Черной половины он не чувствовал себя лишним, как в Белом крыле гостиницы. Так, ощущался легкий дискомфорт. В Майорате рыцари Ордена, надо полагать, годами живут в подобных условиях, да еще и ведут себя соответственно. Недолго и умом повредиться. Доброволец Ордена Зари, по мнению Конрада, априори являлся чудаком со странностями. Прав боевой маг Кольраун: идеальным Добру и Злу место в резервации.
Иначе все мы поселимся в большом «Приюте героев».
Он наскоро огляделся, прежде чем присесть на корточки перед нужной дверью. Коридор был пуст. Перебрав связку, Конрад безошибочно выбрал нужную отмычку. Мельком пожалел о новом маникюрном наборе, оставленном в собственных апартаментах: полировальная пилочка подошла бы лучше. Ну да ладно… Узкая полоска стали скользнула в замочную скважину. Хитрая нарезка вцепилась замку в потроха. Теперь дожать… четверть оборота вправо… глубже… и вправо до упора.
Есть!
С легким щелчком замок открылся.
На всякий случай оглянувшись еще раз и никого не заметив, обер-квизитор мышкой юркнул в покои старухи.

* * *

Обиталище Аглаи Вертенны выглядело скромнее баронского. Впрочем, гордыня была чужда фон Шмуцу. Его взгляд буквально ощупывал комнату, запоминая точное расположение предметов – дабы восстановить «равновесие» по окончании негласного обыска. Именно так звали в Бдительном Приказе проникновение без ордера прокуратора.
Спустя минуту обер-квизитор принялся, выражаясь южно-реттийским воровским жаргоном, «нышпорить по шухлядах». На счастье барона, карга успела распаковать свои обильные пожитки и разложить-развесить все, что считала нужным, в образцовом порядке. Удивительно для вредной скандалистки, но облегчает работу сыщика. Ну-с, что мы имеем из имущества прелестной бабуси?
Дюжина пузырьков и баночек с разноцветными жидкостями и мазями.
Две большие шкатулки ручной работы, с идентичными наборами веретён в каждой.
Два свернутых в кольцо ремня мягкой кожи, без пряжек и застежек, с утолщениями посредине.
Три кошеля с мраморными шариками для игры в «шибздик».
Мешочек с булавками, нитками, иголками и прочей дребеденью.
Старинный роговой гребень; позолота стерлась от времени.
И, наконец, в потайном кармашке дряхлой котомки – лист плотной бумаги, сложенный вчетверо.
В сортах бумаги Конрад разбирался хорошо. Он сразу определил: желтизна листа – не признак ветхости или скверного качества. Сорт «Верже Алехандро» с благородным отливом в желток стоил дорого, приобрести такую бумагу можно было лишь в лавках Цеха Каллиграфов.
Обер-квизитор тщательно ликвидировал следы изысканий – и развернул листок.

"Почтенная госпожа Аглая! 
Сим спешу довести до Вашего сведения, что любимая внучка Ваша, Лайза Вертенна, не только опрометчиво вступила в Орден Зари, что Вам, по-видимому, известно, но также была замечена в…" 

Шум в коридоре Конрад услышал за несколько мгновений до того, как дверь в комнату с грохотом распахнулась. Обер-квизитор едва успел сунуть письмо на место, захлопнуть стенной шкаф, где стояла котомка, и отпрыгнуть к окну. «Увидел, что дверь приоткрыта, решил заглянуть – вдруг воришка забрался?..» Объяснение натянутое, но, в целом, приемлемое. Старуха, правда, недоверчива…
– Собака! Там собака! Большая! Огромная!
В комнату вломилась бешеная радуга. Взъерошенный, рыжий, веснушчатый, совершенно незнакомый барону детина принялся лихорадочно запирать дверь на щеколду. В алой блузе, подпоясанной лазурным кушаком, в шароварах густо-болотного цвета, он потрясал воображение. Швырнув на кровать грязную суму, гость трясся от испуга. Видимо, боялся, что «огромная собака» вломится следом. Дверь открывалась наружу, собака никак не могла ворваться сюда, но детине было не до логических умозаключений.
Щеколда плясала и выворачивалась из толстых пальцев.
На миг прервав судороги, детина обернулся к Конраду.
– Во-о-от такенная собака! – он отчаянно развел руки. Судя по размаху, собака уродилась размером со стог сена. Трус выглядел лет на тридцать, но конопатое лицо коверкал страх маленького ребенка.
Конрад подошел и помог несчастному разобраться со щеколдой.
Счастливо отдуваясь, детина рукавом отер со лба пот. И вдруг с недоумением уставился на барона, словно впервые его увидел.
– Что ты делаешь в моей комнате, сударь?
Несмотря на щекотливость ситуации, барона начал разбирать истерический смех.
– Вы уверены, что это ваша комната?
– А чья же еще?
Решив не уточнять, в чьей именно комнате они оба находятся, Конрад продолжил игру «вопрос на вопрос»:
– Вы живете в этой гостинице, сударь?
– Да!
– В каких апартаментах?
– В этих!
По правилам игры, ответивший вместо вопроса утверждением – проигрывал. Но рыжий проигравшим себя не считал.
– Цифра на дверях ваших апартаментов какая?
– Цифра? Н-не знаю… – детина моментально растерял недавнюю уверенность. – А-а, цифра!
Он просиял, звонко хлопнув ладонью по лбу. Словно комара пришиб.
– Хозяин сказал: номер одиннадцать на Черной стороне. Это Черная сторона?
– Черная. Только номер не одиннадцатый, а восьмой.
– Ох, блин катаный! Виноват! Выходит, я к тебе вломился… Беда-то какая! Что ж теперь делать?
– Наверное, идти искать свой номер, – пожал плечами барон.
– Ну да! А собака?!
– Вы уверены, что она вас ждет? Хорошо, я пойду первым.
Отодвигая щеколду, Конрад чувствовал себя участником дурацкого фарса. Рыцарь Утренней Зари вызволяет жертву из лап Черного Аспида… Овал Небес! Предчувствия его не обманули. Аспид во плоти действительно поджидал в коридоре!
У стены, заложив руки за спину, стоял стряпчий Фернан Тэрц.
Из всех возможных свидетелей негласного обыска – самый нежелательный.
– Что здесь происходит? – риторически вопросил Тэрц.
– Это я во всем виноват! – радостно гаркнул рыжий, вываливаясь в коридор. Суму детина успел опять водрузить на могучее плечо. – Собака! Тут была злая собака! А я вломился в чужой номер! А этот благодетель меня спас! А собака убежала…
Стряпчий шагнул вперед, готовясь к длительному общению, но с лестницы донеслось:
– Немедленно! Где здесь барон фон Шмуц?! Я хочу видеть этого человека!
Скажи Конраду кто-нибудь еще вчера, что он будет рад появлению буйного корнета Лефевра – ни за что бы не поверил!

* * *

– Я требую объяснений, сударь!
Сегодня корнет был сам на себя непохож. Пылкий, оскорбленный, чего-то требующий – все, как обычно. Но присутствовал в конном пращнике Франце Лефевре некий надлом. Томила тайная червоточина. Ел поедом злобный хорек сомнений. Лицо осунулось, выправка увяла. И страстный огонь во взоре гнусно коптил.
Даже султан на кивере, возвышаясь над помпоном, скорбно качал пучком китового уса.
– Как вы мне надоели, сударь! – честно вздохнул барон, чувствуя, что мимо воли проникается сочувствием к мальчишке, переживающему тяжелый период крушения иллюзий. – От второй дуэли я категорически отказываюсь, имейте в виду. Меня в спец-арсенале запрут на веки вечные… Слушайте, зачем вы меня преследуете? Фехтовать не с кем?!
– Вы!.. вы… – корнет задохнулся. Кровь бросилась ему в лицо и сразу отхлынула. Юноша был невменяем. – Идемте! Да, да, сударь! Идите за мной!
Схватив барона за руку, он потащил добычу на улицу. Конрад не сопротивлялся.
– Вот! Смотрите!
На фонаре, обвитом змеей, белело объявление. Прямоугольный листок бумаги, приклеенный с тщательностью сумасшедшего: ни уголка не торчало, ни краешка. Неживой, твердый почерк, ровные ряды предложений, словно пехота на плацу – все это было хорошо знакомо барону. Если ты записной дуэлянт и служишь в Бдительном Приказе, такие штуки выучиваешь наизусть и узнаешь с первого взгляда.
– Читайте, сударь!
– Корнет полка конных пращников, – зачитал барон скучным тоном, заранее зная содержание листовки, – Франц Лефевр в итоге дуэли с бароном фон Шмуцем, обер-квизитором…
– Дальше! Читайте дальше! Это уже по всему городу висит!
Подобные резюме – в рамках «Дуэльного кодекса», статья «Поощрение и наказание» – учредил высочайшим указом Ромуальд Грозный, прадед Эдварда II. Поскольку дуэль на саблях-болтушках не приводила к телесным повреждениям, заметным для населения, а потому радостным для победителя и позорным для побежденного, синклиту магов-консультантов вменялась разработка соответствующего эрзац-заменителя. Конкурс выиграл волхв-радетель Джошуа Магарыч, очаровав стилос и восковый таблетон особо извращенным образом. Во время дуэли все сведения о результатах горели под стилосом темным пламенем и нечувствительно переносились в канцелярию Приказа, где размножались методом «librorum impressio». Прикормленые гении-табеллариусы разносили листовки по Реттии и расклеивали на столбах в достаточном количестве.
Таким образом любой, желающий получить законное удовлетворение от господ квизиторов, рисковал не шкурой, но репутацией.
– …был опозорен семь раз против одного косвенного позора…
– Вы издеваетесь? Дальше!
– Теофиль Стомачек, он же Гвоздила… опозорен шестнадцать раз…
– Дальше, сударь! Извольте не останавливаться!
– Сыка Пайдар, он же Яцек Малява… дюжина прямых позоров и три косвенных… бездельник Феликс Шахрай… опозорен восемь раз…
Волосы на голове Конрада встали дыбом. Он совершенно забыл, что данные о расправе над подлыми грабителями отправятся в канцелярию тем же внечувственным путем, что и сведения о дуэли с Лефевром. Где будут зафиксированы, размножены и отправлены в народ. Неодушевленный метод «librorum impressio» в текст не вникает, а гениям-табеллариусам объявления читать недосуг. Разнесли, расклеили, и баста.
А Кримхильда с Брюнхильдой?! Вот же стервы!
Хоть бы напомнили, болтушки…
– Вот!.. – восклицательные знаки в речи корнета поникли, изогнулись от горя наподобие вопросительных. – Вот, сударь… не ожидал от вас, право слово, не ожидал… А еще честный человек, первый ранг заслужили…
– Простите, Лефевр! Ради Вечного Странника, простите! Это в переулке… они измывались над беспомощным стариком… я не мог пройти мимо…
– Я вам верю, сударь. И тем не менее…
Корнет отчетливо всхлипнул.
– Руки не подают… смеются!.. говорят, будто я вас испугался. Со страху и привел на дуэль компаньонов… бандитов… чтобы вас, сударь, целой шайкой убивать! А мои секунданты бранятся… грозятся шею мне… намылить!
– За что?!
– В полку теперь думают, что это – они…
– Кто – они?!
– Эти ваши… Гвоздила, Малява… под псевдонимами, значит, явились… в драку полезли… честь офицера позорят… Прапорщика Роцека «малявой» задразнили! Полковник Фраух назначил служебное расследование… Помогите, сударь!.. честью заклинаю, помогите… пропаду ведь…
Барон пинком распахнул двери «Приюта Героев»:
– Хозяин! Лист бумаги, перо, чернила! Живо!
Полковник Рихард Фраух был добрым знакомым Конрада. Они временами спорили о париках: барон предпочитал малый, с буклями и косицей, а полковник любил старомодные и громоздкие «лябинеты». Эти разногласия лишь улучшали отношения. Личного письма вполне хватит, чтобы уладить дело безвинно пострадавшего корнета.
Хотя, как говорит прокуратор Цимбал, наказаний без вины не бывает.

SPATIUM IV
СВЕДЕНЬЯ О ПРОПАВШИХ КВЕСТОРАХ
или
СИНОПСИС АРХИВОВ БДИТЕЛЬНОГО ПРИКАЗА

Агнешка Малая, девятнадцать лет, из оседлых хомолюпусов Глухой Пущи. Семья многодетная, но не бедствующая. Отца потеряла в детстве – участвуя в подпольных собачьих боях, скрывший от арбитров свое происхождение Стоян Малой был загрызен Намнетом III-м, ублюдком ротвейлера и акитасу. Войт Глухой Пущи, потакая устроителям боев за долю с выплат, делу хода не дал, оформив гибель Стояна как естественную смерть от удушья. Семейство Малых не настаивало на разбирательстве, удовлетворившись вирой. Хозяин Намнета III-го, спустя месяц обнаружив любимца разорванным в клочья, пытался жаловаться, бранил публично дикий обычай кровной мести, пьяный, хулил беспринципных оборотней, превративших искусство собачьих боев в сточную канаву, но вскоре покинул область Пущи в спешном порядке, без объяснения причин.
На дверях его дома за два дня до бегства кто-то неизвестный вырезал на старореттийском: «Homo homini lupus est!»
С двенадцати лет, достигнув совершеннолетия, Агнешка устроилась наемной овчаркой сперва к братьям-гуртовщикам Сошникам, гонявшим овец от Пущи на Ятрицу, а через три года – в бычий гурт Енца Хромого. Как известно, молодые бычки, перегоняемые на скотобойни, упрямы, своевольны и склонны к побегу, посему у собак много забот с норовистым скотом, крупным и рогатым. Гуртовщик-человек в данной ситуации, если такое сравнение приемлемо, выступает в роли «короля», а собака – в роли «канцлера», уступающего только «королю» и не дающего спуску остальному гурту. Согласно мнению Енца Хромого, хомолюпусы наилучшим образом соответствуют этому раскладу сил, избегая пустых конфликтов.
Рекомендации Енца – превосходные.
В личной беседе добавил: похотлива, но без последствий.
Острое чувство справедливости, желание защищать слабых, видимо, связанное с ранней безотцовщиной; боязнь иметь детей, ибо мир зол к детенышам. Гуртовшики звали Агнешку «оберегом», полагая, что она приносит удачу…
В Орден Зари вступила по собственному желанию.

Джеймс Ривердейл, виконт Треццо. Двадцать три года. Отличный фехтовальщик, ученик маэстро Франтишека Челлини. Излюбленное оружие: два клинка разной длины, чаще – рапира и дага. Прошел полный курс в хомобестиарии храма Шестирукого Кри. Предпочтительные психо-мутации: гнолль, стоким, гарпия. От предложения вступить в гвардейскую роту охраны дворца под командованием Рауля Десареза с дальнейшим продвижением в полк лейб-стражи Рудольфа Штернблада – отказался. От предложения Кристобальда Скуны остаться при храме в качестве эксперта – отказался.
Отзыв мага Скуны: «Идеалист, романтик, но живуч.»
Восемь дуэлей, все без смертельного исхода.
Энергичен, вспыльчив, отходчив.
В Орден Зари вступил по собственному желанию.

Лайза Вертенна, из нетитулованных нобилитов Альгамбры. Двадцать четыре года. Род ведет от крупного землевладельца Саймона Вертенны, начинавшего как торговец рабами. При диктаторе Клавдии Добродушном группа богатых, но не могущих похвастаться родовитостью жителей Альгамбры вступила в союз с рядом знатных патрициев, закрепив союз межсословными браками. В итоге образовалось новое сословие нобилитов, с правом избираться в альгамбрский сенат, занимать высокие государственные должности, иметь льготы в налоговом реестре и делать священный татуаж на костяшках пальцев.
В нарушение семейных традиций, юная Лайза от татуажа отказалась и, накануне свадьбы с сыном владельца ювелирной мастерской, бежала из дому, избрав путь воительницы.
Отец пострадавшего жениха заметил, что в семье не без урода, а в семье Вертеннов – не без двух. И пояснил, что имеет в виду бабку невесты, Аглаю Вертенну, чьё дурное влияние на внучку очевидно. Вскоре оба ювелира, отец и сын, а также трое телохранителей, были жестоко избиты пожилой женщиной. Принимая во внимание возраст Аглаи и нанесенное ей оскорбление, Верховный суд Альгамбры ограничился недельным домашним арестом и выкупом за увечья.
Лицензия вольных метателей выдана Лайзе Вертенне тарденским «Союзом пера» без ограничения срока и дополнительных условий.
За пять лет дослужилась до капитана отряда.
Многократная обладательница «Золотой Стрелы Реттии».
Спокойна, уравновешена, аккуратна. Дисциплину в отряде наводила железной рукой. Фанатик порядка – в любом его проявлении.
В Орден Зари вступила по собственному желанию.

Кристофер Форзац, магистр, м. в. к. Двадцать четыре года. Самый молодой маг высшей квалификации в Реттии. Окончил столичный Универмаг экстерном, с отличием. Профиль: некромант-вербовщик. Специализация: разверзание могил. Диссертат «Особенности групповой зомбификации». От предложения возглавить отдел снабжения в Чурихе – отказался. От предложения доцента Матиаса Кручека сменить профиль, оставшись на кафедре демонологии – отказался.
Во время Больших Устричных войн снабжал обе противоборствующие стороны диверсионными отрядами «бессмертных», умело опустошая подручные кладбища. После подписания Худого мира посвятил три года теоретическим изысканиям.
Превосходно играет на лютне и бомбилуме.
Знаток древней поэзии. Не раз поднимал поэтов прошлого с единственной целью: обсудить каноны пейзажной лирики.
Честен, изобретателен, законопослушен. Тонкая душевная организация.
В Орден Зари вступил по собственному желанию.

Санчес Панчоха, вор. Точный возраст неизвестен. Место рождения неизвестно. Отец неизвестен. По материнской линии происходит из горцев Рагнарского ущелья, но сведенья расплывчаты. Эксперт по запорным устройствам, обладатель почетной грамоты Синдиката Маландринов. Трижды судим; трижды оправдан за недостатком улик. Четыре года назад, переехав в Ятрицу, вступил в общину обеляров, иначе сусунитов; спустя год покинул город, разошедшись во взглядах с Пьером-Бенедиктом Качкой, премьер-пастырем общины. В преступной среде уважаем за мастерство, но, по слухам, одновременно с уходом в сусуниты завязал (недостоверно).
Противоречив, насмешлив, непредсказуем.
Любимец женщин.
В Орден Зари вступил по собственному желанию.

Герман фон Шмуц, сын Хальдрига Разбойника и Элен Винценской. Двадцать два года. Племянник барона Конрада фон Шмуца, обер-квизитора первого ранга. Стратег-универсал с высшим образованием. С отличием окончил магистратуру университета в Бравалле, факультет фундаментальной стратегии.
С отцом в конфликте…

CAPUT V
"ЭЙ, В ПОХОД, ДРУЗЬЯ УБОГИЕ, КОЛЧЕРУКИЕ, БЕЗНОГИЕ, —
ГЛУПЫЙ БУДЕТ АТАМАН…"

Уронив бумаги на стол, барон откинулся на спинку кресла.
Чернота апартаментов вселяла меланхолию и дурное расположение духа. Краткие биографии квесторов ни на шаг не приближали к разгадке. Опрос стражи ничего не дал, о чем сообщалось в отдельном рапорте. Телеги с телами квесторов будто дракон хвостом смахнул. Магическими способами трупы не уничтожались и не перебрасывались в пространстве: такой выброс маны волхвы-локаторы Тихого Трибунала засекли бы мгновенно. Старая закавыка: «Нет трупа – нет дела». Если бы не случайная находка обсервера с записями; если бы не героический поступок вигиллы, рискнувшей считать остаточные эманации ауры… Квесторов объявили бы пропавшими без вести, убийство сочли недоказанным, а, значит, и следствие велось бы спустя рукава.
На что злоумышленники и рассчитывали, увозя тела убитых.
Барон зажмурился. Темнота под веками успокаивала, в отличие от комнаты-чернильницы. Инфернальная гармония сфер в личном пользовании. Генеральный психот Приказа, милейший Джакомо Паванца, в частных душеспасительных беседах называл это «тоской по утробе», рекомендуя длительный отпуск на водах.
Или краткий, но горький запой.
Барон открыл глаза и вздохнул. Отпуск, запой… Пустые мечты о прекрасном. Машинально перебирая бумаги, он наткнулся на еще один конверт, которого раньше не заметил. Адрес, прямой или обратный, на конверте отсутствовал. На лицевой стороне в красном сургуче красовался оттиск печати: грифон сердито разинул клюв. Символ, для человека знающего более чем ясный: опасность. Плюс слегка фамильярное предостережение: «Не щелкай клювом!»
В Бдительном Приказе пакеты всегда подписывали. Намеки и аллюзии здесь не поощрялись. Генриэтта весточку прислала? Ладно, поглядим…
Плотный желтоватый лист бумаги, сложенный вчетверо. «Верже Алехандро» с отливом в желток. Буквально час назад барон держал в руках его брата-близнеца. Почерк тоже оказался знакомым.

"Барону Конраду фон Шмуцу, лично в руки. 
Ваша светлость! 
Сим спешу довести до Вашего сведения, что Ваш брат Хальдриг является черствым болваном, позорно равнодушным к судьбе собственного сына. Последнее, впрочем, Вам наверняка известно. Посему переадресую это послание Вам. Я знаю, Вам уже известно, что Герман опрометчиво вступил в пресловутый Орден Зари, встав на путь трагической гибели. Однако, как близкому родственнику погибшего, а также как обер-квизитору Бдительного Приказа, Вам будет небезынтересно узнать дополнительные обстоятельства, имеющие касательство к данному делу…" 

– Эй, светлость!
Барон поднял голову. Хотя больше хотелось поднять что-нибудь тяжелое и запустить в гостя. Второй раз подряд оборвать чтение заветного письма – это слишком даже для кроткого аскета.
– Светлость, слышь, чего скажу… Там наши собрались. Только тебя и ждут.
В дверях, загородив весь проем, а макушкой упираясь в притолоку, торчал рыжий дурак-кинофоб. Оскалив крепкие, белоснежные – и чуждые на Черной половине! – зубы, он приветливо улыбался. Из-под ворота алой блузы детина выпростал массивное ожерелье, сделанное из ярких камешков и речных раковин-перламутриц. Вот, дескать, чего у меня есть! Завидуйте…
Конрад тоскливо вздохнул. Бессмысленно объяснять этому красавцу разницу между «Эй, светлость!» и «Ваша светлость!», или даже «Простите, ваша светлость, за беспокойство…» Удивится, моргнет пушистыми ресницами, тряхнет ожерельем, на том образование и закончится.
– Заждались наши, говорю. Меня отрядили: звать…
– Сударь, вы уверены, что у нас с вами есть какие-то общие «наши»? Или вы про огромных и злых собак? Защита от домашних животных не входит в обязанности Бдительного Приказа…
Не удержался. Полез в свиной ряд с бархатным сарказмом и золоченой иронией. Не жалуйся теперь, если богатство измажется в навозе.
– Зря, – словно подслушав мысли барона, вдруг сказал детина.
Шагнул за порог. Видимо, был суеверным: передавать друг другу вещи, деньги и даже просто слова через порог считалось дурной приметой.
– Зря обижаешь, светлость. Есть у нас с тобой и наши, и не наши. И беда есть, одна на всех. Идешь или как?
Он по-прежнему улыбался: спокойно, беззлобно.
– Как вас зовут, сударь?
– Это тебя зовут, светлость, – бодро отрапортовал рыжий дурень. – Не въехал? Это бывает, с устатку… Может, кликнуть хозяина? Пусть рассольчику спроворит…
– Вот я, например, барон фон Шмуц, – внятно, по складам, как ребенку, разъяснил Конрад, для убедительности ткнув себя в грудь пальцем. – А ты кто?
Конопатая рожа детины расплылась еще шире.
– Ух ты! Барон! Настоящий! А они мне: ты, Кош, говори ему «светлость», не то по шее накостыляет! А ты никакая не светлость, ты цельный барон!
Уже легче. Значит, зовут болвана Кошем.
– Да, я барон. А ты, Кош, кто?
– А я не барон! Не-а, не барон я, мамой клянусь…
– Слушай, малый, ты мне всю печенку…
– Во! Точно! А откуда ты, светлость, вызнал, что я Малый? Только у нас, в Глухой Пуще, говорят не Малый, а Малой. Кош я Малой, за сестренкой сюда бегом бежал. А наши говорят: нет твоей сестренки. Пропала Агнешка, сгинула…
Детина пригорюнился, без цели играя ожерельем. Веснушки побледнели, на скулах выперлись желваки. Барон смотрел на старшего брата Агнешки-квестора, и в мозгу кубарем вертелся обрывок скудных архивных сведений: «Из оседлых хомолюпусов Глухой Пущи». Эхом, вдалеке, вторил крик рыжего: «Там собака! Большая! Огромная!»
Этого не могло быть, потому что этого не могло быть никогда.
Оборотень боится собак?! Сын Стояна Малого, участника собачьих боёв?! Или после трагической гибели отца у юноши-хомолюпуса возник стойкий ужас… Чушь! Это пёсье племя, если не считать специально обученных бойцов, оборотней за версту обходит. А вдруг сцена в покоях старухи Вертенны была ловким представлением? Сделал вид, что испугался пса-невидимки, вломился, наврал с три короба…
Зачем?!
В юности Конрада, когда он служил младшим товарищем квизитора Лепуна, человека строгого, но отходчивого, король Эдвард I принял к рассмотрению челобитную трех стайных вожаков, иначе «волчьих князей» – Дрэвца Кэлдераря, Лексы Мануша и дряхлого деда Вайды. Нижайше припадая к стопам его величества, вожаки оборотней умоляли очертить для их стай «рубеж оседлости» с дальнейшим предоставлением реттийского гражданства. Вверяют, значит, судьбы, клянутся в верности и законопослушании; обязуются при кормлении в лес не глядеть. Король снизошел к мольбам оборотней. Он вообще был просвещенным монархом: писал стихи, изучал труды философов, хотел отменить смертную казнь, но после «Дела о Майтракском людоеде» передумал. Короче, западная часть Глухой Пущи, Ближние Луговцы и Шнарант, граничащий с Филькиным бором, королевским указом отошли для расселения оседлых хомолюпусов.
Так их стали звать в отличие от хомолюпусов диких, внесословных, гражданства лишенных, а посему доступных к облавам и гонам по лицензии Департамента Ловитвы.
Лет через десять, при Эдварде II, оседлые хомолюпусы добились почетного права службы в армии, а кое-кто из «волчьих князей» получил дворянство. Например, Лекса Мануш, под Вернской цитаделью возглавлявший «эскадрон смерти», сформированный из соплеменников Мануша. Сей заградотряд больше двух часов удерживал прорыв «оловянных солдатиков», пока капитан Штернблад не пробился сквозь ряды мертвецов-гвардейцев, которые не погибали и не сдавались, и не зарубил собственноручно мага-ренегата Юшика Бренбоу. Мерзавец даже за миг до гибели продолжал лить олово в формочки и слать големов в бой.
Капитана его величество лично расцеловали в обе щеки, а Лекса обрёл грамоту на дворянство и заветный постфикс «Эск.», то есть эсквайр.
– Что ж ты от собак шарахаешься, Кош Малой? Не стыдно?
Детина потупился. Дернул ожерелье, чуть не разорвал.
– Стыдно… – на щеках оборотня вспыхнул густо-свекольный румянец. – Шибко стыдно, светлость. Да в семье не без урода. Я вот он и есть, урод…
– Ладно, пошли, раз наши ждут. Заболтались мы с тобой…
Барон сунул заветный листок за обшлаг рукава. Теперь, при наличии письма – кто бы его ни подбросил, друг или враг – можно было спокойно «вписываться» в компанию съехавшихся родичей.
Свой среди своих.
Вышагивая по коридору и гордо неся доверенный ему канделябр, чудной хомолюпус Кош внезапно хлопнул себя рукой по лбу. К счастью, не той рукой, в которой был подсвечник, иначе жди беды.
– О! Башка дырявая! Спасибо тебе, светлость, забыл сказать!
– За что? – не понял барон. – За спасение от злой собаки?
– Не-а! Собака эта гадская, она сама ушла… С хорошим человеком ты меня познакомил! Меня мамка учила: кто тебя, Кошик ты мой, умница, с хорошим человеком сведет, ты тому в ножки кланяйся! Хороший человек лучше мешка золота!
В душу обер-квизитора закралось страшное подозрение.
– И кто же этот хороший человек?
– Стряпчий! Такие штуки рассказывает – обалдеть! Про молочницу одну… как ее?.. а-а, Колодзябчик!.. хо-хо-хо, смешно…
Пол под ногами закачался. Гадюка-стряпчий бросил ядовитое семя в благодатную землю. Урожай драконьих клыков не заставил долго ждать.
– Стряпчий сказал: померла она на днях, молочница…
«Хвала Вечному Страннику!» – едва не подвел итог фон Шмуц, меньше всего желая повторения истории о многородящей молочнице Колодзябчик.
– А на похоронах, значит, возьми покойница и восстань из гроба. Хо-хо-хо! Ее зарывают, а она встает. Потеха! Народишко врассыпную, кто посмелее, осину на колья рубит… Ничего, обошлось. Она не мертвенькая была, Колодзябчик, – детина выговаривал фамилию треклятой молочницы со вкусом, по-детски присвистывая на середине. – Спала она, и всех дел!
Канделябром он размахивал в такт рассказу, нимало не заботясь о горячем воске, брызжущем со свеч. С картин, развешанных по стенам, на Коша угрюмо любовались всяческие черные силы, с оружием в руках отстаивая идеалы Абсолютного Зла. Видимо, чуяли родственную душу.
– У ней эта была… литра… лепра… литургия, во!
– Летаргия, – поправил барон. – Долгий сон, похожий на смерть.
– Точно! Очухалась баба, и домой! А дома муж – пьяница, на похороны не пошел… Женка на порог, а он, дурила, женку не узнает! Забыл! Как звать, не помнит, сколько лет, не помнит… И про детей забыл, которых она ему, пьянчуге, нарожала. Старший сын батьке в рожу двинул – нет, все равно не помнит. Вконец ум пропил. Стряпчий сказал: не к добру это. Жди, значит, конца света.
Детина напрягся, пустил ветры и с печалью развел руками.
Барон еле-еле успел увернуться от канделябра.
– Светлость, ты когда увидишь стряпчего, ты спроси, ладно? Пусть он тебе тоже расскажет.
– Непременно, братец! – согласился Конрад.
И вошел в каминную залу за Кошем Малым.

* * *

– Как вы и просили, барон, мы осмотрели вещи. Ключи на столике у входа. Апартаменты мы, разумеется, заперли.
– Ценю вашу помощь!
Конрад поклонился и легким движением переправил ключи со столика в собственный карман. Заодно оценил предусмотрительность графа: Ривердейл уселся в самое массивное кресло, на безопасном удалении ото всех бьющихся предметов, имевшихся в зале.
– С любезным Кошем вы, барон, как я понимаю, уже знакомы? Остался еще один – и мы будем в полном сборе. Не подскажете, как звали шестого квестора?
– Санчес Панчоха. Думаю, граф, шестого родича мы не дождемся.
– Почему?
– Я навел ряд справок. Санчес Панчоха – вор. Если угодно, вор-идеалист. Отец неизвестен, теперешнее местонахождение матери – тоже. Честно говоря, вряд ли сюда явится кто-нибудь из лидеров Синдиката Маландринов. В этой среде особые представления о чести и взаимовыручке. Особенно – в отношении идеалистов.
– Ваши напитки, господа!
В зале объявился Амадей Вольфганг Трепчик с подносом в руках. Хозяин ловко балансировал заказом – кружка пива с пенной шапкой, оловянный кубок, над которым курился парок, но само содержимое оставалось загадкой, узкий стеклянный бокал с красным вином, и еще один бокал, приземистый и пузатый, с жидкостью янтарного цвета.
Конрад с первого взгляда опознал золотой ром.
Не дожидаясь, пока хозяин разнесет напитки, Кош Малой кинулся навстречу, ухватил кружку с пивом и блаженно приник к ней. Над верхней губой детины образовались замечательные «усы» из пены.
– А мне, значит, неуважение? Стылое питьё приволок?! – злобно скрипнула из угла Аглая Вертенна. – Велела стоеросу: горячее подавай! Так нет же: стылое тащит! Формидонт те навстречу и крысий хвост в печенку!
Ругаясь, старуха жестикулировала странным образом. Левой рукой она кругами поглаживала себя по животу, а правой – стучала по подлокотнику кресла. Ритм получался рваный, сложный, вызывающий раздражение. Зато круги выходили плавные и успокаивающие. Барон вздрогнул и отвернулся. Несмотря на долгие годы службы, он не уставал поражаться беспричинной вредности человеческой. Не пробуя, увериться, что хозяин несёт «стылое»? Когда из кубка явственно идет пар?!
Природная склочность причин не ищет.
– Виноват, сударыня! Сей момент вскипятим! И корички, розмаринчику… А вы чего изволите, ваша светлость?
– Ром «Претиозо». Доставленный сюда моим камердинером.
– Как и его сиятельству, – с удовлетворением кивнул Трепчик.
Поймав удивленный взгляд барона, он пояснил:
– У меня, ваша светлость, и без чужих камердинеров погреба битком набиты. Могли бы не беспокоиться зря…
Раздав напитки, он выкатился из залы с одиноким старухиным кубком на подносе.
– Итак, дамы и господа, приступим. Прошу вас, граф.
Ривердейл задумчиво огладил бородку, собираясь с мыслями.
– Знаете, барон, ничего особо примечательного в вещах внука я не обнаружил. Кроме пустяка. Два клинка, палаш и дага, показались мне… как бы это точнее выразиться?.. Поверьте, Джеймс чудесно разбирается в оружии. А эти клинки… флорингеннская сталь, участки несошлифованной окалины… узор «криптомерия»… Могу лишь предположить, что внук изрядно поиздержался на пути Добра, если решился приобрести подобное… э-э-э… оружие. Ох, простите, хозяин принес слишком полный бокал!
– Благодарю вас. Мистрис Форзац? Вы ничего не хотите сказать?
Брюнетка словно очнулась. Отсутствующее выражение на миг покинуло ее красивое, но малоподвижное лицо.
– Нет.
– Вы уверены?
– Да.
И мистрис Форзац опять потеряла всякий интерес к происходящему.
– Благодарю вас. Отрицательный результат – тоже результат.
Конрад старательно хранил вежливую невозмутимость. Хотя беседа с этой дамой – удовольствие из сомнительных. А обращаться к старухе и вовсе не хотелось. Увы, жизнь соткана не из одних радостей.
– Что скажете вы, сударыня?
– Что скажу, что скажу!.. Нельзя перед походом новьё покупать. Примета дурная. Говорила Лайзочке! – старуха всхлипнула басом. – Ненадеванное у ней всё, вот что я вам скажу!..
Барон не считал себя знатоком женских туалетов, но отличить новую вещь от ношеной был в состоянии. Он хорошо помнил, что в гардеробе Лайзы Вертенны имелись отнюдь не только новые вещи. Тем не менее, уличать Аглаю Вертенну во лжи, случайной или намеренной, раздумал. Во избежание скандала.
– Примите мои благодарности. За добровольную помощь следствию.
– А я?!
Про рыжего детину Конрад, признаться, успел забыть – и, как выяснилось, напрасно.
– Слышь, светлость… А как же я?! Я помочь хочу! Вдруг из Агнешкиных тряпок чего поперли? Я глазастый! Ты не молчи, светлость, а? Ты ключ давай…
Обиженный хомолюпус вышел на охоту. Теперь не отстанет. Порывшись в кармане, барон отыскал нужный ключ и швырнул его Кошу.
– Белая сторона, шестой номер. Дверь не перепутай, глазастый!
Следующие пять минут они провели в молчании.
Это время обер-квизитор потратил, размышляя о письме, спрятанном за обшлагом рукава. Получалось, что в отсутствие барона кто-то проник в его покои и оставил там письмо. Замки, как Конрад успел убедиться, в гостинице хлипкие. Впрочем, неизвестный мог и через окошко влезть. Осведомленность доброжелателя потрясала:
«…опрометчиво вступил в пресловутый Орден Зари, встав на путь трагической гибели. Однако Вам, как близкому родственнику погибшего…» 
Таинственный гость знал, что квесторы погибли. Не ранены, похищены, пропали без вести – погибли. Если исключить версию, что письмо подброшено сообщником ночных злоумышленников, что остается? Автор письма в курсе содержимого шара-обсервера. Значит, маг. "…с шара снята копия; определить личность снимавшего доступными мне методами не представляется возможным. "Хотя… Он мог получить закрытые сведенья и другим, более прозаическим способом. От информированных лиц. От вигиллы или от высокопоставленных особ, проводящих досуг в термах прокуратора Цимбала.
Смутная тень незнакомца возникла в воображении. Мягким, кошачьим шагом прошлась из угла в угол, заложив руки за спину.
Месроп Сэркис, председатель Тихого Трибунала?
Тень попыталась слиться с фигурой голого толстяка, сидящего на бортике бассейна. Получилось плохо, чтобы не сказать – никак.
Вильгельм Цимбал?
Результат совмещения снова не удовлетворил.
Его величество?
Тень поспешила ретироваться, забившись в чулан сознания.
Гувальд Мотлох? Рудольф Штернблад? Генриэтта?
Тень молча пряталась в чулане.
Кто ты, доброжелатель, умеющий снимать копии с магических шаров и считывать остаточные эманации ауры? Хозяин гостиницы? Любвеобильная повариха? Стряпчий? Кто-то из соседей? Из приехавших родичей? Мистрис Мария Форзац?.. Нет, мать Кристофера приехала позже… Уличный крысюк Феликс Шахрай?
Маска, откройся!
Ты рядом. За спиной.
Я чувствую твое дыхание.

* * *

И вдруг, судари мои, как и положено в балладах, случилась катавасия.
Слово «катавасия» означает на малабрийском «схождение». Если угодно, символическое схождение Запада и Востока, которым в остальных случаях не сойтись никак. На вечерних службах в храмах Вечного Странника так назывался припев, исполняемый двумя хорами одновременно. Трубадуры на турнирах в свою очередь не брезговали катавасией, разворачивая припевы в многолосье. А поскольку в самой чудесной компании один бездарен, другой не в голосе, третьему дракон на ухо наступил, четвертый пьян, как сапожник, пятый задумался о бабах…
Вот и творилась катавасия.
Оратория невпопад.
«Приют героев» был зданием солидным, а Черная зала – далека от места развернувшихся событий. В смысле идеалов можно сказать: абсолютно далека. Но голос первого солиста, пронзительный фальцет, вступив мощным крещендо со второго этажа Белой половины, барон узнал безошибочно.
– Откройте! Немедленно откройте! Грабеж средь бела дня, статья… параграф!..
Стряпчий Тэрц стоял на посту.
Второй голос, утробный бас, подхвативший вступление Тэрца, опознать не удалось.
– И-э-э-эх! Х-хы-ы!
Зато он прозвучал в сопровождении оркестра: грохот и треск. По аранжировке увертюры оставалось предположить, что в финале хозяину отеля придется оплатить починку лишней двери. Кстати, вот и наш друг: стенания Трепчика-младшего пошли из холла по коридорам и лестницам волной скорбного вибрато.
Трепчик дал отмашку целому хору певчих, только и ждавших команды:
– Держи!
– Держи вора!
Судя по нижним регистрам, располагался хор в противоположной, Белой зале. Яркая, экспрессивная секста в минорной гармонии, зазвучав одновременно с квинтовым тоном двери, выломанной вместе с косяком и притолокой, взвихрила острый диссонанс. Так в трагедии «Заря» открывается знаменитая «фанфара ужаса», контрастно предвосхищая будущую тему радости.
Позднее Конрад не раз задумывался: действительно ли он все это услышал, в мелочах и подробностях, или только уловил общую тональность чуткой квизиторской душой? А сейчас он просто кинулся прочь из Черной залы, сопровождаемый дополнительным дуэтом стариков, и понесся, помчался…
Думаете, на второй этаж? В эпицентр катавасии?!
Неверно думаете.
Вылетев из парадного входа на улицу, барон побежал вдоль светлой половины «Приюта…», огибая здание, к IV-му тупику, куда выходили окна квесторских покоев. Интуиция мчалась рядом, одобрительно кивая. Интуиция знала: бежать надо не туда, где ломают, а туда, где бьют.
Она оказалась кругом права.
– Бей ворюгу! Ишь, зараза…
– Поддых ему!
– До печенок!
– Н-на!
Трудовая артель мастеров, ремонтирующих Белую залу, попрыгала в окно, сведя на нет усилия многих часов работы. Теперь они, сгрудившись в тупике, дружно мутузили пойманного сударя. Видимо, за время ремонта насквозь проникшись идеалами добра, мастера только и ждали возможности воплотить их в жизнь.
Пойманный сударь был одет ремесленником, соблюдая запрет на брыжи, буфы и перья; даже фартук на нём имелся – как и на большинстве трудяг. Сей факт лишь удваивал жажду возмездия:
– Оборотень!
– Честных людей позорить?
– Честных людей грабить?
– Н-на!
– Пр-р-рекратить! Бдительный Приказ! Отставить самосуд!
Тяжко дыша, мстители расступились, дав барону пройти к задержанному. Все было ясней ясного. Прикинувшись работником, ворюга приставил к стене стремянку и втихую забрался в открытое окно. Конрад задрал голову: к Герману лез, скотина! Стащил на пол покрывало, накидал вещичек… «Стратагемы», и те взял, позарился на дорогой переплет. А как спугнули, так и сиганул с добычей через подоконник. Ишь, вцепился в узел: не отодрать. Чуть до смерти не забили, впору молиться о блаженном пристанище! – нет, молчит и держит, мертвой хваткой…
Книга племянника, выпавшая из узла и растоптанная башмаками, окончательно лишила барона хладнокровия.
– Встать! Встать, мерзавец!
– Не могу, – угрюмо буркнул мерзавец. – Ногу сломал. Шиш бы эти, сервы драные, меня догнали, когда б не нога…
Вор поднял разбитое лицо, и Конрад узнал негодяя.
– Гвоздила?! Он же этот… как тебя?.. Беглец-нелегал из Бадандена?
– Имя забыл? – из-за выбитых зубов вор шепелявил. – Фартит тебе, хорт… Ничё, даст Нижняя Мамка, сочтемся…
Из окна ограбленных покоев высунулась сладкая парочка: стряпчий Тэрц и Кош Малой.
– Светлость! Вели хозяину не браниться! Ну, за дверь…
– Я вас предупреждал, ваша светлость! Не к добру!..
– Я злодея ловил! Он заперся, а я ловил… ну и дверь, значит…
– Помяните мое слово!
Глядя на раскрасневшуюся, полную охотничьего азарта физиономию Фернана Тэрца, барон вспомнил дурацкий рассказ стряпчего: «…Ворюге в Бадандене руку публично рубили… А рука возьми и вырасти заново, через неделю.» Чувствуя себя деревянным болваном, Конрад внимательно посмотрел на вора-неудачника. Солнце светило ярко, тень беглеца-нелегала горбилась у ног, стараясь помочь, не дать отнять узел с добычей…
Овал Небес!
Обер-квизитор решил, что зрение играет с ним глупые шутки.
У тени вора было три руки.

* * *

Облачко набежало на диск светила. Барон моргнул и обнаружил, что тень превратилась в бесформенное пятно. Словно неизвестный доброжелатель, желая сохранить рассудок Конрада в добром здравии, смял тень в кулаке, как комок мягкой глины.
– Пошлите за ликторами, – усталость одолевала, но надо было держаться. – И проследите, чтоб злодей не сбежал. Нет, бить больше не надо… хватит с него.
Мальчишка-служка, посланный в ликторат, вернулся быстро. Ликтор-курьер встретился ему в четырех кварталах от гостиницы, а уличный патруль – возле рыбной лавки, где стражники любезничали с пухлой торговкой карпами и угрями. Конрад передал задержанного в цепкие руки правосудия, правосудие уложило вора на носилки, собранные из двух алебард и одного плаща, и унесло в кутузку.
Правосудие не отбрасывало странных теней, и с количеством рук у него проблем не возникало.
Временное недоразумение вышло с оформлением задержания. Записав краткие показания свидетелей, барон вдруг обнаружил, что действительно не в состоянии вспомнить имя вора. Вылетело из памяти шустрым воробышком. Чик-чирик… Теофрад… э-э… Тофиль Сточек, он же Михель Ловчила… нет, как-то иначе… чик… чирик… Спасение графа ле Бреттэн, битва под фонарем – воспоминания начали мерцать, обнаруживая провалы, белые пятна… Грабителей было двое: крысюк и Сыка Пайдар… Нет, трое! Конечно, трое! Вот этот сукин сын и есть третий соучастник: Трюфель Гнездила, он же…
Это от утомления. Бывает.
– Вам пакет из канцелярии Приказа, ваша светлость!
– Давай сюда, – барон шагнул к ликтору, заранее зная, что скрывается в принесенном пакете. Внезапно память очнулась от спячки, воробышек вернулся, шустро взявшись клевать крошку за крошкой. – Проклятье! Теофиль Стомачек, он же Гвоздила, он же Михаль Ловчик, из Бадандена! Вспомнил!
Ликтор, заискивающе улыбаясь, кивал обер-квизитору.
Дескать, вспомнили, вспомнили, чего кричать-то?..
А Конрад не мог отделаться от ощущения, что за углом, куда уволокли Гвоздилу, прячется трехрукая тень – и крутит, хохоча, целых шесть кукишей.
Вернувшись в залу, он схватил бокал рома, заблаговременно принесенный хозяином. Залпом выпил крепкий, отдающий ванилью «Претиозо»; упав в кресло, попытался расслабиться. На счастье барона, внимание честной компании занял Кош Малой: детина хвастался своей выдающейся ролью в поимке злоумышленника. Вынесенная дверь покоев в его изложении превращалась в ворота вражьей крепости, а стряпчий Фернан Тэрц, первым услыхавший подозрительный шорох – в трубача, который поднял спящий гарнизон на битву.
Граф восхищался, старуха Вертенна саркастически хмыкала, мистрис Форзац молчала.
– А я!.. флакон подмышку, и айда воевать!.. – в сотый раз начал Кош, но спохватился. – Светлость! Слышь, светлость! Я нашел! Нашел!
Светясь от гордости, он водрузил на столик флакон с перламутровой жидкостью.
– Вот! Нерожуха!
Вежливый граф сделал вид, что ничего не заметил. Карга хрипло расхохоталась. На каменном лице дамы возник слабый насмешливый интерес.
– Вижу, – вздохнул Конрад. – Ну и что?
– Ну и то! Какого рожна сестренке эту пакость таскать?
– Сударыня Вертенна, или вы, мистрис… Не соблаговолите ли разъяснить сударю Малому, зачем совершеннолетние гуртовщицы таскают с собой некоторые снадобья?
– Ну, ты, светлость, совсем меня за щенка держишь! – обиделся Кош. – Небось, знаю, как бабы чрево травят, не маленький! Ты мне другое скажи: Агнешке-то зачем всякая дрянь сдалась?!
«Похотлива, но без последствий,» – вспомнил барон характеристику гуртовщика Енца Хромого.
– Я не хотел бы обсуждать добродетели вашей семьи, сударь… Особенно в присутствии дам. Но полагаю, ваша сестра, ведя достаточно свободный образ жизни, таким образом… Вы меня понимаете?
– Не-а, светлость. Не понимаю. Агнешка из хомолюпусов, у ней течка. Раз в год, зимой. Течет и пахнет, до двух недель, – детина нимало не смущался, излагая пикантные подробности, словно говорил об устройстве простенькой игрушки. – Во время течки сеструха кобелей на дух не подпускает. Горло порвет! Веньке Ряпику, помнится, штырь откусила… А в остальное время ей не зачать! Вот и говорю: нерожуха Агнешке – как стене яйца…
– Молодой человек прав, – вмешался Эрнест Ривердейл. – Очевидная странность.
– Спасибо, сударь, – со всей искренностью сказал Конрад. – За ценные сведенья. Я полагал, что знаю про оборотней достаточно, но оказалось… Без вас, клянусь Добряком Сусуном, в жизни бы не догадался.
Детина расплылся в смущенной улыбке.
– Да мы что… мы завсегда… понадоблюсь, только кликните…
Глядя на рыжего, барон напомнил себе, что жемчужина прячется в склизкой плоти моллюска. Что урок можно получить от случайного прохожего. Что философы древности во многом правы… В чем именно правы философы древности, он размышлять не стал, целиком сосредоточась на трех китах сегодняшнего осмотра.
У квестора Джеймса Ривердейла слишком дешевое оружие.
У квестора Лайзы Вертенны слишком новый гардероб.
У квестора Агнешки Малой слишком бесполезные снадобья.
Где-то рядом вертелся четвертый кит, вопреки традиционной космологии. Конрад откинулся на спинку кресла, позволяя мыслям течь свободно. Трехрукая тень, мастера бьют вора… под ногами валяются «Стратагемы» Германа… «Стратагемы», «Нечто из ничего» и «Рецепт случайной победы»… если память в очередной раз не подводит, это учебные пособия бакалавратуры факультета фунстрата… на водах в Литтерне племянник, в перерывах между легкими флиртами, бранился, что издания давно устарели, что в свете последних достижений стратегии… племянник, стратег-универсал с высшим образованием… магистратуру окончил с отличием…
Четвертый кит выгнул спину и ударил хвостом.
У квестора Германа слишком старые книги.
Оставалось ждать, не торопя событий, пока на четверке удивительных китов образуется твердь понимания.
– И чего теперь делать станем?
– Думаю, Бдительный Приказ принял меры для отыскания пропавших, – особой уверенности в голосе графа не чувствовалось. – Я прав, барон?
Конрад скрипнул зубами. Они не знают. Они надеются. Роль дурного вестника – из проигрышных, после которой не уйти под аплодисменты. Сейчас пришелся бы кстати второй бокал рому, однако подлец-хозяин куда-то запропастился.
Обер-квизитор встал. Громко хрустнул пальцами, собираясь с духом. Прошелся по зале, остановился возле камина.
– Я не вправе разглашать служебные сведения. Но… С прискорбием должен сообщить… Короче, лично я не рассчитывал бы увидеть наших близких живыми.
– Вы… вы уверены?!
Лицо графа побледнело, румянец сбежал со щек. Кожа натянулась, заостряя скулы. Такого Ривердейла барон еще не видел. Даже в переулке, где старика грабили и оскорбляли.
В углу тихо плакала Аглая Вертенна.
– Убили?! – хрипло выдохнул Кош Малой, подавшись вперед. – Убили сеструху?!
Ожерелье на шее детины лопнуло от рывка, камешки и раковины заскакали по полу.
Барон молчал. Он не мог оторвать взгляда от графа. Казалось, старика вот-вот хватит удар. Или начнется приступ падучей. На лбу выступили бисеринки пота, левое веко подергивалось, тело сотрясала мелкая дрожь. Однако Ривердейл справился. Создалось странное впечатление, что падучая действительно имела место, но граф подавил начинающийся приступ неимоверным усилием воли. Слышать о подобном умении барону не доводилось.
– Деточек наших убивать? Ни за что ни про что? Нет, не прощу…
Старуха перестала плакать. Единственный глаз Аглаи Вертенны буравил собравшихся, стараясь достать до нутра, до сердцевины.
– Сами найдем!
– Из-под земли достанем. И в землю закопаем.
– Я с вами.
Это все, что сказала Мария Форзац.
– А ты, светлость?
– Как же, светлость, один наш свет в окошке… – буркнула злобная карга. – Мы с края света едем, торопимся, а здесь такая шишка, при исполнении… И ехать никуда не надо. Нет, чтоб предупредить деток, осадить, образумить… светоч драный…
– Любезный Кош, дорогая Аглая, оставьте барона в покое. Он находится в двойственном положении. С одной стороны, его постигло несчастье, как и всех нас. С другой – он сотрудник Бдительного Приказа при исполнении. Независимо от личных симпатий, он обязан расценить наши самостоятельные действия, как противозаконные. И принять соответствующие меры. Я прав, барон?
– Не совсем, граф. Вы были бы правы, если б не одно важное обстоятельство. Позвольте, я зачитаю вслух…
Конрад взял доставленный ликтором пакет и сломал печать.

* * *

"Приказ № 352/14: 
В связи с фактом близкого родства обер-квизитора первого ранга Конрада фон Шмуца с пропавшим без вести Германом, рыцарем Ордена Зари, приказываю: 
Отстранить обер-квизитора первого ранга Конрада фон Шмуца от дознания по делу № 572/90 и отправить в оплачиваемый отпуск до востребования. 
Вильгельм Цимбал, прокуратор Бдительного Приказа." 

Барон выдержал короткую паузу.
– Находясь в отпуске и отстраненный от дознания, в частном порядке, учитывая важность полученного всеми нами письма… – Конрад извлек из-за обшлага недочитанное послание и помахал им в воздухе.
– Так ты с нами, светлость?! Ну, тогда мы их, гадюк, точно… Нашла! Она меня нашла! Выследила! Светлость, спасай! Сожрет!
Едва не снеся барона с ног, детина опрометью ломанулся к камину и попытался забиться внутрь. К счастью, камин не топился. В дверях Черной залы, склонив лобастую голову набок, наблюдал за происходящим складчатый пес Марии Форзац.
Псу было скучно.
– Лю, место! Не бойтесь, он вас не тронет. Вы, надеюсь, не некроб?
Слово «некроб» смутило рыжего. Обер-квизитора – тоже. Однако переспрашивать никто не стал. Пока пес чинно шествовал к креслу хозяйки, демонстрируя полное безразличие к окружающим, Кош старательно вжимался в камин, согнувшись в три погибели. Сам же барон на минуту словно выпал из происходящего. Виной помрачению рассудка явилось злополучное письмо.
Последние строки, которые обер-квизитору лишь сейчас удалось прочесть.

"…Довожу до Вашего сведения, что Ваш племянник, вместе с другими квесторами сезона, был замечен в тайных встречах с членами Высшего Совета некромантов небезызвестного Чуриха. Думается, сие обстоятельство Вам надлежит знать. 
С заверениями в глубочайшем к Вам почтении, 
Некто." 

Стройная версия о Черном Аспиде, чересчур прытком и не обремененном излишним уважением к «Пакту о нейтралитете», рассыпАлась на глазах, как Башня Таинств под напором заклинаний Просперо Кольрауна. Но обломки уже шевелились, отращивали юркие ножки и бежали друг к дружке, складываясь в мозаику версии новой – где находилось место и прыткому Аспиду, и некромантам Чуриха, и порочащим связям квесторов…
– Доброго… утра? Дня? Мне хозяй… говорить: мне идти на вы. Сюда. Да?
В дверь бочком протиснулся незнакомый субъект, одетый подстать обстановке: во все черное, от мягких башмаков до широкополой шляпы. Реттийский язык был для гостя явно не родным. Конрад машинально принялся составлять словесный портрет: лицо одутловатое, ручки пухлые, глазки бегают. Вислые седые усы контрастируют с густыми темными бровищами, сросшимися над переносицей в одну линию. Мешковатый плащ-балахон скрывает телосложение. Возраст…
Под шестьдесят?
Старше?!
Тем временем иноземец в черном по стеночке, по стеночке, как паук, шустро отбежал в дальний угол залы. Где посрамил Коша, ухитрившись забиться в щель между камином и шкафчиком с посудой. Двигался гость так, будто ему жали ботинки, вынуждая мелко-мелко семенить. Когда он втиснулся в свое новое убежище, ладонь правой руки незнакомца, вцепившись в каминный барельеф, киселем растеклась по лепнине, заполняя собой малейшее углубление.
– Не соблаговолите ли представиться? – быть может, излишне резко обратился Конрад к пришельцу.
– Да, да, я… представлять! Икер Панчоха-Тирулега есть, двойной… двойной юрод… двойной юрод-дед… дедушок маленький шалун Санчес!
– Двоюродный дедушка Санчеса Панчохи?
– Да, да! Правильно есть! – радостно закивал из угла шестой родич.

SPATIUM V
СВЕДЕНЬЯ О ЧУРИХЕ
или
СИНОПСИС АРХИВОВ БДИТЕЛЬНОГО ПРИКАЗА

– Дружок, хочешь послушать сказку?
– Нет! Нет! Не хочу!!!
– А придется, дружок…
Так или примерно так рождалась сказка про знаменитый Чурих, гнездо некромантии.
Говорили, что давным-давно, еще до возникновения людей из горчичных зерен, когда землю населяли атлантоцефалы и живородящие серпенты, враждуя друг с другом из-за разного представления о смысле жизни, Чурихская долина представляла собой огромный некрополь. Говорили также, что именно здесь, в Большой Яме, спала Вульрегина, Черная Вдова, ожидая пробуждения Лорда Тьмы и зачатия армад Судного Дня. Что витые башни Чуриха – суть полые изнутри спинные шипы чудовища. Что сам воздух этих мест способен воскресить мертвеца, упокоить живого и развязать язык призраку, охраняющему клад.
И что если срыть Чурих до основания, превратив долину в цветущий сад – у мира развяжется пуповина, а все земли вокруг сделаются пустыней.
Верили, не верили, но проверять на практике не решались.
Люди никогда не воевали на территории Чуриха. Местное население за века притерпелось к жутким соседям, привыкло и даже – о времена! о нравы! – утверждало, что лучше жить рядом с замком некромантов и не платить никаких налогов, чем… Ну, сами понимаете. Армии сопредельных держав не вторгались в Чурихскую долину, бросая вызов трехбашенному дракону. Впрочем, здешние судари-некроманты, выбираясь наружу, в Реттию, Малабрию, Верхний Йо или Южный Анхуэс, тоже большей частью вели себя благопристойно, соблюдая законы и правила. Рабов покупали на рынках, девственниц – у родителей, платя звонкой монетой; ингредиенты для снадобий – у аптекарей.
На кладбища не заходили без разрешения властей.
Конфликты, как ни странно, возникали редко. В основном, из-за результатов чурихских экспериментов. Результаты, они законов не блюдут, и соображения у них ни на грош. Заберется такой результат в гробницу Сен-Сен, пугая честных богомольцев, или сбежит в трясины Майтрака, где силы зла властвуют безраздельно, и нате-здрасте – готов Майтракский людоед. Вот за отсутствие бдительности Чурих и громили.
Погромы в воспитательных целях устраивали обычно боевые маги тронов.
Последним в Чурих ходил Просперо Кольраун, любитель радикальных решений, снеся к Нижней Маме одну башню из трех. Теперь ее приходилось регулярно восстанавливать, потому что заклятая магом Башня Таинств саморазрушалась с четверга на пятницу.
Но это не останавливало мастеров Высокой Науки, желающих поработать в лабораториях Чуриха. Сюда ехали лучшие вербовщики, способные поднять и «натаскать» за ночь до двух дюжин мертвецов. Сюда стремились самые опытные разверзатели могил. Сюда тянулись душой и телом мастера столоверчения, умельцы духов вызывать из бездны и допрашивать с пристрастием. Веталы, специалисты по жизненной силе и ее насильственному перераспределению, облюбовали местные полигоны для поиска новых форм витализации. Здесь обретались выдающиеся некрологи, способные двумя-тремя искусными фразами, начертанными на «кислом воске», отдалить или приблизить миг гибели. Многие чародеи с дипломами и диссертатами готовы были отдать дедовские артефакты за право стажировки в Чурихе.
Высший Совет некромантов Чуриха принимал далеко не всех, что лишь создавало нездоровый ажиотаж. Но мало кто из обычных людей рисковал прибегнуть к покровительству или помощи здешнего Совета…

LIBER II
ГЕНРИЭТТА КУКОЛЬ,
ВИГИЛЛА ТИХОГО ТРИБУНАЛА

CAPUT VI
"ВСЕ МЫ МАГИ НА БУМАГЕ, ЧАРОДЕИ ПО ИДЕЕ,
А В КАРМАНЕ – ВОШЬ НА МАНЕ …"

Никогда не считывайте остаточные эманауры с поврежденных записей. Особенно во время месячных недомоганий. Если вы маг, вы поймете. Если женщина – посочувствуете. Если не маг и не женщина – уж поверьте, милостивый государь, на слово.
Анри сжала ладонями ноющие виски.
Дятел мигрени долбил голову клювом, ища вкусную личинку.
Скотина пернатая.
Хорошо, что квиз – этим прозвищем Тихий Трибунал мстил сотрудникам Бдительного Приказа за обидных вигов! – ушел час назад. Барон – сударь приятный во всех отношениях, и даже занудность его не портит. А уголок рта у него дергается очень привлекательно, чтоб не сказать, мужественно. Зовя к страстным поцелуям. Но выказывать слабость при железном кавалере было бы дурным тоном, с учетом вечной конкуренции ведомств. Квизу самому впору волком выть. Потеря племянника – это вам, господа, не мигрень расхворавшейся вигиллы.
Похоже, суровый барон любил юношу…
Такие любят, застегнув мундир на все пуговицы. Иначе стесняются.
Желая отвлечься, Анри встала и подошла к подоконнику. Раздвинула шторы, взяла кубок с водой, куда днем высадила розовый черенок, привитОй осколком следовой маны. Вода в бокале зацвела, густо позеленев; в ней плавали три дохлые мухи, что, несомненно, являлось доброй приметой. Уж в чём – в чём, а в приметах Генриэтта Куколь, с блеском окончившая факультет общей мантики Реттийского Универмага, разбиралась. Черенок высаживался на растущую Луну в Ножницах, в момент согласования личной и общественной интуиции, что обещало поддержку в следствии. Кора у основания растрескалась, векторы убывания проросли белесыми корешками не только на месте среза, но и на стволике.
Чудесно.
Хотя на «Розу Шагов» особо рассчитывать не приходится. Общее направление, не более. Даже если слегка прогадать  на мнимцы случайных вероятностей… Стоп. Не гони картину, подруга. Выводы, сделанные на основе гадания, Трибунал отвергнет. Представь прогнозы судьбы как судебные прогнозы, и всякий суд тебе в глаза рассмеется. А сбить нюх такие предвзятые выводы могут запросто.
Факты, только факты, голые, как застигнутые врасплох прелюбодеи…
– В предчувствии движения плем-е-е-ен… – пересаживая черенок в золотой горшок и аккуратно присыпая корешки рыхлой землей, Анри мурлыкала арию Терцини из трагедии «Заря». – Разломов тверди и кончины ми-и-ра… пою не то, о чем мечтает ли-ира…
Обильно полив будущую розу, она досыпала земли и убрала горшочек в шкаф, поглубже. Следовой рассаде полезна тень. Завтра утром, если его минуют прямые лучи солнца, черенок тронется в рост, а к обеду, возможно, зацветет. Тогда и посмотрим.
Иногда Анри задумывалась: почему семь лет назад Месроп Сэркис, председатель Тихого Трибунала, выбирая, как потом стало известно, из тридцати двух кандидатур, именно ей предложил статус вигиллы? И не находила ответа.
Может, прозвище понравилось?
Приятели дразнили Анри – Мантикорой.
Хотя, нет, впервые Мантикорой её назвала тетушка Эсфирь, Хусская сивилла, в чьём доме Генриэтта Куколь провела раннюю юность – в качестве компаньонки, а вернее сказать, сиделки, потому что тётушка последние годы не вставала с постели. Муж сивиллы, Авель-заклинатель, приказал долго жить, сын, боевой маг трона Просперо Кольраун, погрязнув в государственных заботах, к матери забегал редко. Вся забота по уходу легла на хрупкие плечи Анри, дальней родственницы. Настолько дальней, что родство не мешало папаше Куколю брать с Просперо неплохие деньги за услуги дочери. «Блудной дочери!» – любил уточнять папаша в минуты благодушия, подкрепленного квартой двойного мёда. Самой Анри эти деньги – век бы их не было! Она любила тетушку Эсфирь. И впитывала науку больной сивиллы, как губка – воду.
Но вдыхать гарь от жжёного лаврового листа, стимулируя видения, отказалась категорически. Лекари-медикусы поддержали девушку в этом решении, стращая призраком грудной жабы. И медитации в хрустальной бутыли, подвешенной к потолку, оказались Анри не по силам. Путь сивиллы тернист и труден, здоровье нужно преизрядное. К концу жизни, ибо самая долгая жизнь однажды сматывается в общий клубок, большинство сивилл и пифий страдает целым букетом хворей.
Выбирая профиль, она не раздумывала. Конечно, общая мантика! Гадания, прорицания, ясновиденье. Гаруспиции, ауспиции, «улыбка авгура». «Мышка, мышка, высунь хвостик». Бобовая гуща, знаковые жилы в печени ягненка, влияние падучей у присяжного заседателя на «свечные зеркала». Хруст скорлупы яйца рябой курицы в предчувствии военного конфликта… Она знать не знала, что вскоре, уже магистр, уже защитив диссертат «Бронтологический анализ гроз в конце весеннего цикла», подставит левую щеку под клеймо «двух Т». Аналитика, базовые процессуалии, практикум в арест-команде; «Прекращение уголовного дела в связи с деятельным раскаянием», зачеты по обузданию и контр-заклятьям… рапорты, доклады…
Тетушка Эсфирь была еще жива, когда Анри перешла на службу в Тихий Трибунал.
Тетушка благословила.
Мигрень одолевала, треклятый дятел разошелся не на шутку. Чтобы снять напряжение, вигилла взялась прибирать в кабинете. На генеральную уборку не было ни сил, ни времени, но так, слегка, для восстановления тонуса… Раздвинув шторы, она куском старого бархата протерла пыль со стекол. Переставила вазон с горечавкой на полку слева от входной двери; подоконник украсила горшочком с бледно-лунными коломбинами. Зеркало сняла с обычного места, возле боковых стеллажей, и нацепила на особый крюк у стенного шкафа, где хранила архивы. Здесь располагался острый угол «ша»; зеркало сразу начало гасить негативные потоки, отражая в глубине красавицу, заламывавшую руки, башню и кристалл. Чернильный прибор Анри сдвинула на край столешницы, подальше от входа. Откинула крышку, сунула в череп камелопарда тонко очиненное перо дикого гуся, серое с темной каймой.
Дольше всего она задержалась у книжных полок.
Трехтомник «Семи Партид» – ниже, прямо над панелью. «Malleus Maleficarum» – выше, к завиткам лепного орнамента. «Hexerei: основы ведовства» – на стол, рядом с чернильницей. «Шульхан Арух» вигилла задержала в руках, открыв на странице с закладкой и перечитав в сотый раз любимую цитату: «Тот, кто не может выжить без милостыни (старцы, больные либо иные страждущие), но отказывается от помощи, виновен в совершении самоубийства…». Старинный кодекс после долгих колебаний встал на почетное место, между «Оговорами под пыткой», в лилльском переплете, и шорманским «Hexen-Sonderkommando», запрещенным к частному распространению после решения Высшего суда в Шормане и Брехте.
Мигрень обиделась и отступила.
Анри для верности спрятала во второй ряд склянку с эмбрионом крота-вещуна, «лохматым» веничком подмела пол и ощутила прилив сил.
Этому способу накопления маны ее обучила тетушка Эсфирь, великая аккуратистка. Тетушка даже смерть ухитрилась держать на пороге более девяти лет, не давая войти в дом – не вставая с постели, Хусская сивилла диктовала юной компаньонке, что следует в жилище переставить, где прибрать на ходу, а где навести порядок с особой тщательностью. Жаль, вечно связывать руки упрямой гостье с косой нельзя, будь ты хоть сам Нихон Седовласец.
На полке ожила бронзовая статуэтка глухаря. Птица встопорщила перья, клацнула клювом, прочищая горло. Глазки, выточенные из агата, моргнули раз-другой.
– Анри, я очень тороплюсь. Занеси рапорт.
– Да, Месроп. Иду.
В Тихом Трибунале не приветствовались казенные титулования. К председателю Анри обращалась по имени. Месроп Сэркис на этом настаивал категорически, не скупясь на выговоры с занесением для особо церемонных сотрудников. Лишь при квизах Приказа, послах сопредельных держав и в августейшем присутствии начальник «Двух Т» дозволял вигилам «господина председателя». Это он называл «памяткой о бдительности», не объясняя, что имеет в виду.
Поднявшись на четвертый этаж, Анри застала Месропа в коридоре, у распахнутого окна.
– Сам порталами шастай! – кричал волшебник, до половины высунувшись наружу и рискуя сверзиться вниз оставшейся половиной. – Скороход! А мне изволь карету! Со всеми удобствами! С подушками! Шевелись, грифон тебя заешь!
Безукоризненно вежливый в большинстве случаев, иногда толстяк позволял себе расслабиться. В такие минуты он делался похож на портового амбала-грузчика, скопившего деньжат, располневшего от безделья и коротающего старость за кружкой пива. Никто не принимал всерьез его ругань, хотя все притворялись напуганными до крайности. Зато когда Месроп блистал манерами лорда, становясь тихим, как шипение змеи, и ласковым, будто пена от висельного мыла…
– Рапорт оставишь секретарю, – без паузы сообщил он, не оборачиваясь к Анри. Видимо, «заетый грифоном» слуга требовал неусыпного присмотра. – Копию сожжешь на транс-лампадке, с наговором. Я в дороге просмотрю… Квесторы живы, как мыслишь?
Молчание вигиллы он понял правильно.
– Жаль, искренне жаль… теперь будет труднее…
Что именно теперь будет труднее, Месроп не сказал. Над его лысиной, вися на паутинке, качался отчаянно храбрый паучок-отшельник. Анри машинально отметила длину паутинки, размер паучка, цвет брюшка, амплитуду колебаний от сквозняка; дала поправку на день недели… По всему выходило, что председателя Месропа ждет дорога дальняя и куча разномастных королей. Интерес светил козырный, но нервный. В сочетании с поздним вечером, верней, с надвигающейся ночью, результат гадания наводил на разные мысли.
Например, о том, что уборщикам Трибунала светит нагоняй.
Развели паутины…
– А ты не мудрствуй, голубушка, не мудрствуй лукаво, – по-прежнему глядя в окно, Месроп извернулся и погрозил вигилле пальцем. – Зачем красавицам лишние морщины? Лучше доложи вкратце, чем станешь заниматься с утра. Я вас, работничков, знаю, вам бы до полудня бока давить…
Тот факт, что завтра – выходной, председатель опустил.
Сделал вид, что забыл.
Паучок решил не искушать судьбу и удрал под карниз, на котором крепились портьеры. Такое бегство предрекало смену пустых хлопот на хлопоты, полные до краев, о чем Анри благоразумно не стала сообщать начальству. Доложив о «Розе Шагов» и чаровом отпечатке мана-фактуры записей (не забыть отнести в Большой Гаруспициум!), она вспомнила об остаточных эманаурах. Эта память словно нарочно притаилась, чтобы сейчас больно плеснуть в висках.
– Хочу взять некро-след от гостиницы. Выяснить, куда двинулись телеги, увозя тела. На уличную стражу надежда слабая, наверняка проморгали, олухи… Есть шанс, что покойников прячут в городе, ожидая, пока уляжется тревога.
– Сама, что ли, след брать станешь? – Месроп наконец обернулся к вигилле и расположился на широком подоконнике, скрестив ножки. Толстяк сейчас был похож на глиняную фигурку Добряка Сусуна, какими торгуют разносчики в Сусунов день. И ухмылочка такая же, плотоядная. – Новые таланты прорезались? Почему я не в курсе?
– Привлеку следопыта. Легавого волхва, например.
Ухмылочка сделалась шире, напомнив трещину входа в геенну. Ровненькие, остренькие зубки председателя Трибунала блестели, как благие намерения, жемчугом которых мостят дорогу к Нижней Маме. Анри и сама поняла свою ошибку. Легавые волхвы, люди тонкой, нервной маны, брали только живой след. В поисках «мертвой строчки» они неизменно пасовали. Стыд и позор, сударыня вигилла. Разрешаю покраснеть и сгореть от смущения.
– Закажу в питомнике моранского хорта. С псарём-проводником.
– Питомник в выходные закрыт, – Месроп соизволил вспомнить о днях недели. – Проводники разъехались по домам: пить вино и любить милых жёнушек. Живут они большей частью за городом. Даже если я распоряжусь оплатить сверхурочные, чтобы скрасить псарям лишнюю работёнку – пока ты разыщешь кого-нибудь, пока договоришься…
Он прав. След простынет, след затопчут, поверх следа кошка съест воробья, создав отвлекающие помехи. Надо спешить.
– След может взять кто-то из некромантов.
– Может, голубушка. Но много ли некротов согласятся сотрудничать с нами? Нечего улыбаться, я тебе не из многих, таких, как я, единицы – и то за счастье…
Намеки на свое темное прошлое Месроп Сэркис, для старых друзей – Месроп Кликуша, до службы в ТТ – некролог широкого профиля, принимал спокойно.
– Ладно, Мантикора, пользуйся, пока я жив. «Мертвую строку» лучше всех берут малефики. Не спрашивай, почему, иначе по окончании дела вместо отпуска отправлю в скрипторий. Раздел «Кровяной след», подраздел «Верхнее чутьё», инкунабулы с шестой по девятнадцатую.
Толстяк мечтательно прищурился, сдвинув куцые бровки, и забубнил:
– Совершенно не важно, что именно малефик будет делать со следом: вылепит из следовой глины вольт, сожжет в печи, переплавит с черным стеклом и песком, после чего утопит, раскрошит, смешает с землей и прахом, взятыми с могил, старой и свежей…
Он оборвал тираду, расхохотавшись.
– Старею, голубушка. Становлюсь болтлив и сентиментален. Короче, поищи хорошего малефика. Не найдешь сама, звони в било. Помогу, чем смогу. Серафим мне не откажет.
И прыгнул в окошко раньше, чем Анри успела сказать, что все сделает в лучшем виде, без сомнительной помощи лейб-малефактора Серафима Нексуса. Выглянув наружу, вигилла оценила мастерство и ту небрежную ловкость, с какой начальник «подстелил соломки». Четвертый этаж, однако. Стареет Месроп, по всему видно, что стареет.
Перед дамами хвост веером распускает, лысый фанфарон.
– Месроп! Погоди!
– Сударыня, вы злоупотребляете нашей дружбой! – донеслось снизу.
Начальник стал вежлив. Дурной признак. Головная боль вернулась, но у Анри не оставалось выбора. Она сложила пальцы условным знаком «аллюр-два-Т» и выставила руки в окно. Ладони обожгло порывом ветра; миг, и крохотный инстант-образ председателя образовался на подоконнике.
– Я подвесила обер-квизитору фон Шмуцу «мушку», – не дожидаясь, пока миниатюрный Месропчик сделается воплощением вселенских бед, выпалила Анри. – Сегодня утром, в гостинице. Во время первой встречи.
Услышав знакомое вкусное слово, из-под карниза свесился отважный паучок. Качнулся вверх-вниз, желая доброй приметой ободрить и успокоить.
– Зачем? – спросил мини-председатель, слегка мерцая. – Нет, стой… Обычную или «злодейку»?
– «Злодейку», – честно созналась вигилла.
– Хм-м… И что, сударыня, подвигло вас на фасцинацию сотрудника Бдительного Приказа? Заметьте, на несанкционированную фасцинацию! Я слушаю.
Фасцинацией, или «заочным очарованием», в Трибунале именовалась точечная подсадка свидетелям или осведомителям частиц личной маны, формирующей связь между вигилом (вигиллой) и объектом фасцинации. Такие частицы именовались «мушками», по аналогии с искусственными родинками, излюбленным украшением кокеток.
«Мушка-злодейка» открывала тайный доступ к объекту вне его желания.
Разумеется, магам никто «злодеек» не подвешивал, – риск быть мгновенно обнаруженным смешивался с риском отторжения «мушки» ревнивой маной объекта. Но в случае с обычными людьми эта штука неизменно срабатывала.
– Бдительный Приказ не торопился известить нас о трагедии в отеле, – кратко доложила Анри, понимая, что от убедительности доводов зависит не одна лишь её карьера. – Наши локаторы совершенно случайно засекли нехарактерно окрашенный выброс маны. При первом знакомстве обер-квизитор фон Шмуц выказал недоброжелательность и отсутствие доброй воли. Поэтому, еще до приказа о совместном расследовании, я решила, что в случае замалчивания им части сведений будет целесообразным…
Крошка-толстячок прошелся по подоконнику из угла в угол. Лицо его сделалось зеркальным, словно покрывшись амальгамой. Председатель думал.
«Повинную голову меч не сечёт, – невпопад пришли на ум слова уличной песенки, авторство которой приписывалось великому Адальберту Меморандуму, – горячее олово в глотку течёт…»
– Почему вы, сударыня, не сняли «мушку» после приказа о сотрудничестве?
– Забыла. А позже мы обнаружили обсервер, и… Виновата, господин председатель. Готова принять любое взыскание. Прикажете снять незаконную фасцину?
Медля с ответом, крошка жестом руки подманил паучка. Взгромоздился на спину мухоеда – это показалось вигилле символичным, учитывая тему беседы – почесал в затылке и вдруг подмигнул с озорством матерого прохиндея.
– Ни в коем случае, голубушка. Отставить и оставить. Объекту не сообщать, держать в тайне. При необходимости использовать фасцину по назначению. С прокуратором Цимбалом я договорюсь, не извольте беспокоиться. Теперь приказываю: марш спать! Без возражений. Бледная ты, голубушка, как сама знаешь кто… Иди спать, а я пойду работать и тебе завидовать! Не поминай лихом!
Верхом на восьминогом скакуне он махнул за окно.
Вскоре раздался топот копыт и шорох колес кареты.

Прежде чем отправиться домой выполнять приказ, Анри сожгла на транс-лампадке копию рапорта. Было ясно, что среди разномастных королей, ждущих председателя, окажется и король червонный – похожий на обезьянку хитрец Вильгельм Цимбал, прокуратор Бдительного Приказа.
Эй, Мантикора! Не хочется ли тебе побывать в светском обществе, куда ездит по ночам непосредственный твой начальник?
Нет.
Ни капельки не хочется.

* * *

…ты спишь.
Ты стоишь перед венчальным алтарем в храме Добряка Сусуна. На тебе светло-кремовое платье, расшитое жемчугом, похожим на зубы председателя Месропа. Лиф зашнурован крест-накрест рубиновыми «косами» с вплетенной нитью, аспидно-черной. Шнуровка напоминает глаза Гиббуса, твоего любимого лошака, в минуты опасности. Пышная юбка удлинена, переходя в сборчатый шлейф. Шлейф не напоминает ничего.
Его держат шесть карликов-пажей с восковыми, кукольными личиками.
На твоей голове венец.
Тяжелый.
Ты – невеста. Рядом стоит жених, Конрад фон Шмуц, обер-квизитор первого ранга. Обилие лент, бантов, кружев, золотого шитья и драгоценных камней делает барона похожим на ряженую женщину. Записной щеголь, жеманный франт, а вовсе не железный слуга порядка, каким ты встретила его в «Приюте героев».
От жениха пахнет шалфеем, клементином и лавандой на фоне зеленого лимона.
Изящная, безобидная шпажка висит на поясной портупее.
– Да будет союз ваш миросозидающ и всеобъемлющ, как благословенный союз Вечного Странника и Нижней Мамы, бурного неба и тихих омутов, истока и завершения… – бубнит старенький жрец-венчатель.
– Да… е-ет!.. – хором отзываются приглашенные гости, толпясь в темных нефах храма. Хор звучит двусмысленно.
Лепные петухи на стенах разевают клювы и топорщат гребни.
Редкие свечи мигают в шандалах. Отбрасывают странные, нелепые тени. Из-за венца у твоей тени две головы. Из-за шлейфа и карликов-пажей у твоей тени выросло длинное, сегментированное брюшко сколопендры и четырнадцать ног. Из-за шпаги у тени барона обнаружился внушительный, прямой как палка, хвост. Конрад шевелится и виляет хвостом, задевая средний сегмент твоего брюшка. Еще у баронской тени начали прорастать дополнительные руки – листики в лопнувших почках. Это, видимо, банты и буфы. А портупея и широкий кушак дарят «темному квизу» тройной живот.
Тени гостей в нефах поражают воображение.
Чтобы описать их, надо быть трубадуром или умалишенным.
– …в войне и мире, преступлении и наказании, названные и безымянные…
– Как тебя зовут? – внезапно спрашивает жених.
– Забыл мое имя? – смеешься ты в ответ и вдруг понимаешь, что имя жениха выветрилось из памяти. Так века выветривают камень скалы, покрывая мощную твердыню язвами и оспинами. Карл, Кристофер, Коннор, Конан, Кеннет… Барон? баронет? граф, маркиз, эсквайр?.. квиз? виг?! или вообще гвардейский офицер?..
На хорах взмывают голоса певчих, бесполых мальчиков, похожих на гениев воздуха. Вместо свадебного гимна они поют арию Терцини из трагедии Заря":

– Я жил в тени имен. В тени великих,
Прекрасных, благороднейших имен.
От их лучей в глазах плясали блики…

Венчание продолжается.
Тебе это даже нравится.
Храм становится черно-белым.

– В предчувствии движения племен,
Разломов тверди и кончины мира…

Проснувшись, ты долго лежишь, глядя в потолок. Знакомая спальня. После смерти тетушки Эсфири выяснилось, что свой домик она завещала дальней родственнице Генриэтте Куколь. «Кукольный домик», как грустно пошутил боевой маг Просперо, расписываясь под завещанием в присутствии нотариуса.
Сон был вещий.
Но сейчас тебе не хочется разгадывать его смысл.
И замуж тоже не хочется.
Хотя барон – завидный кавалер.

* * *

Утром выходного дня столица напоминала пустыню. Население отсыпалось после трудовых будней. Оставалось лишь завидовать сонному, храпящему, сопящему, укрытому теплыми одеялами населению.
Зависть была вялой и скучной, как уж в тени забора.
Копытца лошака звонко цокали по брусчатке улицы XCVII-го Воссоединения. Звук горохом отскакивал от серо-желтого кирпича фасадов и шел гулять рикошетом – двойным, тройным, от стены к стене, из конца в конец. Импровизированный бомбулюм бодрил, прогоняя остатки сна.
Анри даже начала подпевать что-то энергичное, в духе военных маршей.
Лошак вольностей хозяйки не одобрил. Моргнул умным глазом, затанцевал на месте, прядая длиннющими ушами. Ему хотелось обратно в стойло, к охапке душистого сена. К мнению лошака, подаренного вигилле Просперо Кольрауном в благодарность за участие, стоило прислушаться. Особенно когда глаза животного наливались янтарной желтизной, как сейчас. Впрочем, полыхни взгляд Гиббуса кроваво-алым, вигилла не замедлила бы внять предостережению. А янтарь можно и проигнорировать.
– Шевелись, Гиб.
Зрачки лошака сузились, сделавшись вертикальными. Два муравья, или, верней сказать, парочка Муравьиных Лордов, навеки утонувших в коварном янтаре.
– Шевелись, говорю. Заметут нам след, отдам тебя Месропу. Пусть съест за ужином.
Лошак в ответ тяжко, совсем по-человечьи вздохнул и чуточку ускорил шаг.
– Эх ты, волчья сыть… А еще мирабил!
Для любого, сведущего в Высокой Науке – или хотя бы разбирающегося в ослах и лошадях! – слово «мирабил» говорило о многом. Плоды мезальянсов между жеребцами-тулпарами из степных табунов Юк-Таджала, в чьих жилах текла доля крови диких гиппогрифов, и белыми ослицами Баал-Хема, мирабилы ценились за ум и преданность хозяевам. Срок их жизни зачастую превышал срок, отмеренный людям. Подкованный «счастливыми» подковами на заговоренных гвоздиках из серебра, неказистый с виду лошак играючи обгонял чистокровного рысака. Имелись у мирабилов и другие уникальные качества, но о редких достоинствах вслух не рассказывали, опасаясь сглазить.
Зато часто говорили о цене, ахая и охая. Свести строптивого тулпара с баал-хемской ослицей, размером не уступающей тягловой кобыле – пол-беды. Поди вскорми новорожденного мирабила, обязательно разорив при этом три ячменных поля; подрежь, чтоб правильно стояли, уши; кропотливо, более лаской и увещеваниями, нежели ворожбой, привяжи животное к хозяину, иначе первая поездка грозит стать последней; закажи специальное седло, потому как горб мирабилов в начале каждого месяца становится болезненным… Верней, два специальных седла – вигилла предпочитала ездить по-мужски, но в определенные дни без дамского седла никак.
Завистники утверждали, что такая подлая скотина, как сей дивный лошак, на вес золота, а золоту можно найти лучшее и менее злонравное применение. Короче, Просперо сделал Анри поистине королевский подарок: дорогой и с намеком.
Свернув в переулок Усекновения Главы, вигилла спешилась неподалеку от входа в «Приют героев».
– Жди здесь, Гиб. Я скоро.
Привязывать лошака не требовалось. Ворам, сдуру пожелавшим свести Гиббуса, Анри заранее сочувствовала.
Обойдя черно-белый отель по кругу, она нашла место, где обсервер зафиксировал отъезжавшую повозку. Здесь росли два молодых клена, похожие на сбежавших из дома отроков. Землю вокруг усеяла празднично раскрашенная листва. «Если лист с вербы и клена опадает нечисто, жди суровой зимы,» – машинально отметила Анри. Гоня прочь посторонние мысли, на миг замерла, сосредоточиваясь. Достала из сумочки голубой мелок, лихо крутнулась на каблуках, очертив круг поиска. Круг вспыхнул, почти сразу угас, оставив кольцо дыма, и начал медленно расширяться. Не прошло и минуты, как в юго-западном секторе возник рваный зазор.
Есть след!
Честно говоря, Анри сомневалась, что ей удастся обнаружить вектор некро-эманации. Чужая область – потёмки. А вот поди ж ты! Если почуяла она, профессионалу тут пройти – раз дунуть, два плюнуть. Войдя в кураж, вигилла вспомнила удручающий разговор с Месропом – и, мысленно послав председателя с его советами к Нижней Маме, попыталась взять след самостоятельно.
Увы.
Месропу – по-прежнему мысленно – было предложено вернуться обратно.
С извинениями.
След оказался отчетливым лишь «на первую понюшку». Вектор поплыл, закручиваясь спиралью; в нос шибануло острой гнилью. Анри повело; сильно закружилась голова. На третьем шаге она едва не упала. Демону в задницу такие эксперименты! Присыпали чем-то? Тьфу, дрянь какая…
Хорошо запомнив место, где след брал начало, вигилла пошла прочь. Мысли её при этом двигались куда быстрее ног. Словно колоду гадальных карт, Анри ловко тасовала в памяти лица многочисленных друзей, знакомых, приятелей и любовников. Жаль, нужный малефик выпадать отказывался… Стоп! А это у нас кто?! Не друг, не приятель, не любовник. И знакомым назвать язык не повернется. Сталкивались мимоходом в Трибунале, где сударь малефик проходил по одному запутанному дельцу. Потом в ТТ спустили высочайшую телегу, Месроп внял, дело закрыли, с малефика все обвинения сняли… Как его звали? Помнится, довольно смешно…
Мускулюс! Андреа Мускулюс.
Наверняка приютский. У подкидышей часто бывают нелепые фамилии.
Вряд ли у сударя Мускулюса остались теплые чувства по отношению к Тихому Трибуналу. А в остальном – идеальная кандидатура! Действительный член лейб-малефициума, по слухам – любимчик малефактора Нексуса, что говорит об исключительных добродетелях или о чудовищном везении… с недавних пор – магистр, диссертат защитил…
Годится.
Остался пустяк: склонить к сотрудничеству человека, который при одном упоминании «двух Т», небось, хватается за серебряную иглу.
– Ясного солнышка, сударыня! Примите мои искренние соболезнования! В выходной день, с утра – и на службе! Носом, извиняюсь, землю роете, желаете правды нам, простым людям, накопать…
– Благодарю за сочувствие. Я уже накопала полную сумку правды. Всего доброго.
Только зануды-стряпчего не хватало для полного счастья!
– Разумеется! Я вот, изволите видеть, тоже тружусь. Не покладая, так сказать… – въедливый, как клещ, стряпчий пристроился рядом. – Кстати, помните историю про Михаля Ловчика? Вора из Бадандена?!
– У которого тень с тремя руками и языком до пупа?
Анри прокляла свой собственный длинный язык, ибо стряпчий, не уловив иронии, возликовал.
– Ох, и память у вас, сударыня! Зверь-память! Я ведь понял: уж кто-кто, а вы оцените! Сами посудите: не успел Михаль на новую руку нарадоваться, как сморил его сон. Да такой крепкий, что приняли вора за мертвеца. Свезли на кладбище, начали хоронить. А он возьми и очнись!
Стряпчий смешно вытаращил глаза, сделавшись похож на сову, разбуженную средь бела дня. Они свернули за угол, и Фернан Тэрц затараторил быстро-быстро, опасаясь не успеть досказать:
– Могильщики врассыпную, дружки-воры с перепугу за колья схватились, за лопаты. Решили: поднятый! Насилу бедолага убедил, что живой. Серебро целовал, чеснока три головки без хлеба съел. На осину залез и повеситься обещал, в доказательство. Дружки и оттаяли. Правда, узнавать Михаля перестали. То имя забудут, то смотрят в упор: кто таков? Однажды прирезать хотели: доносчик, мол, Плешивого с Кулебякой ликторам сдал! А он ни сном, ни духом: что за Плешивый, что за Кулебяка, кто их сдал?! Пришлось из Бадандена ноги уносить. Говорят, в столицу подался…
В пол-уха слушая болтуна, Анри по привычке отмечала разные, на первый взгляд, малозначительные детали. Тень от ветки липы наискось рассекла крыльцо гостиницы. Солнечный зайчик из окна дома напротив мазнул по пестрому удоду, сидевшему на заборе. Облезлая кошка смотрела на удода внимательным, голодным взглядом. За углом скрипнула, тяжело захлопнувшись, невидимая отсюда дверь.
В сочетании с рассказом стряпчего все это говорило об одном.
– …и если власти вора в самое ближайшее время не поймают – быть большой беде! Вплоть до покушения на его величество и потрясения основ…
– Не быть.
Вигилла резко остановилась и посмотрела на стряпчего таким взглядом, что Тэрц отпрянул, делая знак от сглаза. Но сглаз был здесь ни при чем. Просто приметы сложились в четкую картину. Кто бы мог подумать?..
– Не понял, сударыня. Так быть или не быть?
– Никакого потрясения основ. Его величество может спать спокойно. Если этот ваш… как его… Ловчий Моше?.. не важно! Если он в Реттии, его в течение месяца арестует стража. А если он возникнет сегодня или завтра в окрестностях этого отеля, то не успеет трижды пропеть петух, как ваш Михель Ловкач окажется в кутузке. Это я вам говорю, как эксперт по мантике. Порадуйтесь за государство. До свиданья.
Любоваться озадаченным лицом стряпчего Анри раздумала, прямиком двинув к заждавшемуся Гиббусу. Лошак нервничал: фыркал, долбил брусчатку копытом. Дверь гостиницы была распахнута настежь, и глаза лошака неотрывно сверлили что-то, находящееся внутри.
Ну-ка, кто прячется в «Приюте героев»?
В холле у конторки расписывалась в книге гостья. Жгучая брюнетка в модном платье цвета «гиацин-виолетт», с мантильей анхуэсского покроя. У ног брюнетки громоздился багаж: пара скромных баулов и шляпная коробка. Рядом с багажом сидел, охраняя, мордастый пес.
Анри моргнула, но дама с собачкой никуда не исчезли.
В особенности – собачка.
Крупный кобель породы са-пэй.

SPATIUM VI
СТРАЖ ГРОБНИЦ
или
СИНОПСИС АРХИВОВ ТИХОГО ТРИБУНАЛА

"Голова – груша или дыня, тяжела и кругла у основания. 
Ухо – раковина морского моллюска а-ах; невелико и плотно. 
Нос – мотылек син-синдриль, широк и туп. 
Задние лапы – «опора водяного жеребца»; мощны, толсты и прямы. 
Передние лапы – «угроза синего дракона»; раставлены широко, прославляя грудь исполина. 
Спина – «панцирь креветки»; сильна и гибка, без провалов за холкой…" 
Трактат «Са-пэй: страж гробниц», раздел «Чистота крови». 

В свитках «Похождений, увитых славой» говорится, что первого са-пэя вывел Лучший-из-Людей, персонаж верований южных и центральных областей Ла-Ланга. Нарядив вскормленную волчьим молоком овчарку в шкуру, снятую с бегемотихи, Лучший-из-Людей волшебным способом обманул Деда Рек, мистического гиппопотама, подсунув ему собаку вместо Большой Берты, любимой жены Деда. Родившегося таким образом пса-великана герой свёл с наполовину живой, наполовину каменной статуей Суки Талелы, охранявшей вход в преисподнюю, дабы злые духи и неприкаянные души не могли вырваться наружу.
Получив в итоге двух щенков, Лю и Мэйнян, сражавшихся бок-о-бок с хозяином против якшей-людоедов в горах Ой-Вэй и защищавших тыл Лучшего-из-Людей в баталиях с Мертвыми Носильщиками Риса.
Многочисленный помет Лю и Мэйнян дал начало породе са-пэй.
От овчарки эти собаки взяли преданность и отвагу, от Деда Рек – силу и спокойствие духа, а от Суки Талелы – взгляд, проницающий завесы, и дар разить неуязвимых. Шкура в складках осталась им на память про обман, при помощи которого они появились на свет.
Впрочем, это дела давние и спорные. По сей день неизвестно, какая половина у статуи Суки Талелы была живой, а какая – высечена резчиком У из пористого мрамора, из-за чего способность Талелы к деторождению подвергается сомнению мудрецами Вербной Академии.
Несомненно другое: если во время похорон родственники или односельчане умершего имели подозрение, что труп, накопив в земле жизненную энергию, однажды может самовольно встать для подвигов – в могилу клали статуэтку са-пэя, дабы охранял. Позднее обычай распространился повсеместно. Фигурки собак, сделанные из глины, фарфора и серебра, начали класть в склепы и усыпальницы, чтобы прахом не сумел воспользоваться коварный некромант или заклинатель.
А живого са-пэя мог позволить себе редкий счастливчик.

"Язык – небо летней ночи, с пятнами тумана. 
Анус – взор аскета, уставленный в небо. 
Хвост – коврижка, поданная голодному милосердным. 
Пясть – головка чеснока; толста, тверда, пальцы отходят в стороны, подобно долькам. 
Нёбо – черепица, велика и кругла. 
Морда – старик-отшельник, весь в морщинах…" 
Трактат «Са-пэй: страж гробниц», раздел «Чистота крови». 

В Реттии о са-пэях знали мало.
Слухи, сплетни, сказки. Привезенные с востока трактаты: цветистые, поэтичные и маловразумительные для цивилизованного читателя. Рабочие записи собаководов Пергамбада, граничащего с Ла-Лангом, – написанные тайным языком, где каждая метафора была оборотнем. Эпос, живописующий похождения Лучшего-из-Людей, его гибель с последующим расчленением и страшную месть Лю с Мэйнян, когда верные собаки добрались до погубителей возлюбленного господина. Особенно впечатлял фрагмент, где зубастые брат с сестрой, разорвав врагов на клочки, отправились за их подлыми душами в царство мертвых – дабы вечно гонять мерзавцев по топям преисподней.
Короче, беспросветный туман, в котором искатель правды мог блуждать всю жизнь и даже получать от скитаний удовольствие.
Первого в Реттии кобеля по кличке Лю, матерого зверя темно-рыжего окраса, завела себе Нана Сэркис, бабка Месропа Сэркиса, тогда еще человека молодого, вольного некролога по найму, а никак не председателя Тихого Трибунала. Сдавая пса для вязки, ибо скоро в королевстве появилась дюжина сук, более дешевых, а потому более доступных покупателям, Толстуха Нана серьезно поправила финансовое положение семьи. Ей предлагали целое состояние за дневник, где были описаны многолетние наблюдения за кобелем, но Нана отказалась. Магистр планшетирования, опытная заклинательница духов, она хорошо понимала опасность широкого распространения са-пэев.
И ратовала за запрет свободной продажи этих собак кому угодно.
«Сейчас, – писала Нана в „Реттийском Вестнике“, распространяемом исключительно в среде магов высшей квалификации, – когда порода редка в наших краях, когда глупцы охотятся с са-пэями на кабанов и мангуст, трусы усаживают псов на цепь для охраны жилища, а отдельные мерзавцы используют чудесных собак для незаконных боев и обогащения, мы должны сказать решительное „нет“ возможности допуска случайных людей к тайным знаниям о породе.»
Под случайными людьми Толстуха Нана понимала бОльшую часть Человечества, включая многих своих коллег.

"Шея – холка буйвола; приветствуется малый подгрудок. 
Когти – «железные клещи», исчерна-голубоватые. 
Окрас – «старая ржавчина» или «окалина»; шерсть тусклая, блеск отсутствует. 
Глаза – «печальный миндаль»; возможен заворот век, в попытках увидеть невидимое. Посему на двадцать первый день после рождения веки у щенка необходимо подшить костяной иглой и шелковой нитью…" 
Трактат «Са-пэй: страж гробниц», раздел «Чистота крови». 

CAPUT VII
"ГОВОРИТ ВОРОЖЕЯ, ЧТО НЕ ВЫШЕЛ РОЖЕЙ Я —
АХ, ФОРТУНА ТЫ, ФОРТУНА, ПОДКОЛОДНАЯ ЗМЕЯ…"

– Какое счастье, сударыня! Вы тоже к нам? Прошу, прошу! Лучший номер, правда, занял господин барон… Но для вас найдутся отличные апартаменты! Останетесь довольны!
Амадей Вольфганг Трепчик-младший сиял новеньким бинаром.
– Фон Шмуц поселился в «Приюте героев»?
Дама у конторки обернулась. Красивое, но строгое, малоподвижное лицо. Из-за притираний? Частое употребление белил иногда дает схожий эффект. Выглядит дама чудесно, но одной женщине другую не обмануть. Отсутствием «гусиных лапок», королевской осанкой, осиной талией – нет, не обмануть. Брюнетка постарше нашего будет…
Вновь закрипело гусиное перо.
– Совершенно верно, сударыня! Еще вчера въехал. Камердинер целую прорву вещей привез, вы бы видели! У нас тут, к вашему сведению, собрались исключительно приятные и достойные люди! Высший свет, клянусь! Их светлость с их сиятельством, потом…
Трепчик слегка запнулся, что не укрылось от Анри.
– …вот, мистрис Форзац еще…
Среди квесторов числился некромант Кристофер Форзац. Кто она ему? Старшая сестра? Вряд ли. Мать? Тетка? Опять же, мистрис . Чародейка? Однако плотность маны не ощущается совсем. Так, наверное, опытный парфюмер с отчаянием взирает на закупоренную склянку с притертой пробкой: духи? вода? масло?!
– Мистрис Форзац? Душевно рада знакомству. Генриэтта Куколь, к вашим услугам.
– Взаимно.
Разговорчивой даму мог назвать только каменный идол. С губ слетело одно-единственное слово, и рот вновь превратился в тонкую линию. Продолжать беседу мистрис Форзац не собиралась.
Ну и не надо. Возьмем пример с болтуна-стряпчего.
– О-о! Шляпка от мэтра Эмулье? – печать мастера на коробке Анри разглядела заблаговременно. – У вас чудесный вкус, поздравляю! «А-ля фонтанж»? Боковые лопасти из шелка? Овал Небес, как я вам завидую…
Дама скупо улыбнулась в ответ.
– И пес, я смотрю, из редких. Чистокровный са-пэй?
Живого са-пэя видели немногие. Зато фарфоровых – сколько угодно. У тетушки Эсфири на полке стояли семь са-пэйчиков из фарфора. На удачу, злыдней от дома отгонять.
– Да.
И тут в беседу вклинился Амадей Вольфганг Трепчик-младший, чтоб ему икалось до конца времен!
– Мистрис Форзац, я велю мальчишке отнести вещи в ваши покои. За чем-нибудь следует присмотреть особо? Есть хрупкие, бьющиеся предметы?
– Есть!
Брюнетка сверкнула глазами, и хозяин невольно попятился.
– Разумеется! Я велю мальчишке быть очень осторожным. Очень! Чтоб, не приведи Вечный Странник…
– Уж сделайте милость, сударь, – подражая сухому тону дамы, прервала Трепчика вигилла. – Иначе потом не расплатитесь. И будьте любезны, сгиньте на некоторое время.
Она подмигнула новой знакомой: знай, мол, нас, хрупких и ранимых женщин!
Форзац в ответ смотрела на Анри с явным интересом. Даже лицо чуточку ожило. Теперь главное, чтобы рыбка не сорвалась крючка. Подведем сачок…
– Как зовут вашего красавца?
– Лю.
Услышав свое имя, пес поднял голову и с вопросом уставился на хозяйку. Не дождавшись приказа или ласки, равнодушно чихнул и отвернулся.
– Обученный? «Гладиатор» или «пастырь»?
Играешь с огнем, дорогуша. Не приведи небо, эта ушлая мистрис пустится в рассуждения о методах обучения са-пэев, приняв тебя за специалистку. А ты лишь краем уха слышала названия методик. Опытный псарь раскусит обман за минуту…
– Универсал. Школа «Песчаных Акул». У вас, простите, тоже са-пэй?
– К сожалению, нет. Хотела бы, но… У меня лошак-мирабил, а они с са-пэями – как сфинкс с виверной.
Дама участливо кивнула: знаю, мол.
– Так это ваш мирабил у входа?
– Да, это мой Гиббус.
– Они с Лю чуть не сцепились…
– Обошлось?
Анри поймала себя на том, что постепенно переходит на стиль собеседницы: скупой, отрывистый. Нет, так не годится! Иначе в итоге исчерпаем все темы, не добравшись до главного.
– Обошлось.
– Хвала Вечному Страннику! Скажите, Лю обучен брать некро-след?
– Да.
Брюнетка снова превратилась в ледышку. Длительная пауза перед ответом намекала на неудовольствие от поднятой темы. Ощущение, что перед Анри стоит уже не закупоренная склянка с духами, а наглухо запечатанная, закрытая на сто замков темница с узником, усилилось. И в глазках «красавца Лю» мелькнуло страстное желание откусить назойливой вигилле ногу.
Но отступать было поздно.
– Мне очень неловко… мы только познакомились!.. Увы, мне просто больше не к кому обратиться. Мистрис Форзац, поверьте, вы – единственная моя надежда…
– Я слушаю.
Словно поняв, что дала слабину, дама с собачкой поспешила уточнить:
– Я очень занята. Если это займет много времени…
– Нет-нет! Я уверена, мы справимся быстро! Надо, чтобы ваш Лю взял след остаточного послежизненного эманата…
Пальцы дамы принялись теребить край мантильи. На восковое лицо набежала тень. Мистрис Форзац определенно не нравилась история, в какую её пытались вовлечь. Но тень неожиданно оказалась двойной, на подкладке из мягкого, тёплого сочувствия. Анри вспомнились бредни стряпчего о теневых искажениях – и вещий, неразгаданный до сих пор сон. Иногда, оказывается, и тени в подмогу. Может, сон подразумевал это?
Вряд ли.
Хотя свадьба – к внезапной помощи, которой не ждешь…
– Кто-то из ваших родственников не нашел упокоения? А вы не хотите обращаться к властям? Во избежание огласки?
Ответить «да»? Сослаться на дядю-упыря, навещающего семью по вечерам? Войдите в мое положение, нам бы только отыскать дядюшкино убежище, а кол я сама обеспечу, не извольте беспокоиться…
Нет, не годится.
Значит, вынимаем из рукава козырного туза.
– Хуже. Возле этой гостиницы произошло убийство с отягчающим применением магии. Вы с Лю окажете неоценимую помощь следствию…
Вигилла повернулась к собеседнице в профиль, сделав клеймо «двух Т», украшавшее левую щеку, видимым для посторонних.
Результат превзошел все ожидания.
Тень превратилась в строительный раствор, воск – в гранитные плиты, а лицо дамы – в несокрушимую цитадель.
– Нет.
Ответ прозвучал, как пощечина.
– Подождите…
– Лю, за мной.
Мистрис Форзац резко повернулась и направилась к двери, ведущей на Черную половину отеля. Пес трусил следом, вывалив язык.
Вот тебе, подруга, и удачные предзнаменования! Вот тебе и туз козырей. Вот тебе и редчайший са-пэй, который, по слухам, берет некро-след лучше любого малефика. Придется теперь искать злополучного вредителя Андреа Мускулюса. Искать, уговаривать, убеждать, и вполне возможно, – с тем же результатом.
Вдалеке злорадно хохотал невидимка-Месроп.
– Так вы будете заселяться? – поинтересовался вернувшийся хозяин.

* * *

– Не толкайтесь!
– Вас здесь не стояло!
– Куды с быком? Куды?
– Дядя, мы в складчину! На всю деревню чохом прогадать…
– Сударыня с черной овцой! Оглохли?
– А? Где?!
– Ваша очередь!
– На куриных потрошках, оно в самый раз… на суженого-ряженого…
– Лучше на ягнячьей печени!
– На агнце, дурында, невесту раскатывают… а жениха – на курице…
Около центрального входа в Большой Гаруспициум бушевала очередь. Ожидая вызова, люди с наслаждением выясняли отношения, делились рецептами гаданий, осаживали настырных прохвостов, желающих проскочить «на рывок», и обсуждали процент сбываемости. Каждый имел при себе жертвенное животное, приведенное из дома или купленное на Туковом рынке – гаруспики работали только с парным мясом, категорически отказываясь от заморозки или строганины. Блеяли овцы, мекали козы, орали петухи, гоготали гуси, истерически кудахтали куры; полузадушенный баран издавал какие-то уж совсем непотребные звуки. Компания деревенских простофиль с трудом удерживала на растяжках матерого бугая с кольцом в носу. Бугай возражал, требовал свободы и норовил подцепить рогом унылую кобылу. Кобыла, похожая на лошадь Бедного Всадника, памятника герою отечества кондотьеру Огильи, стоически терпела.
– Вы с лошаком? Будете за мной!
Умница-Гиббус возмущенно фыркнул и, словно ненароком, отдавил копытом ногу крайнему в очереди идиоту. Идиот, мужчина с характерным прищуром, выдававшим чусонское происхождение, был с собакой – печальным и жирным бассет-хаундом. Вид бассета, топчущегося по собственным ушам, напомнил Анри про отказ вредной мистрис Форзац. По дороге вигилла размышляла, нельзя ли использовать са-пэя Лю в обход хозяйки и, скрепя сердце, решила, что увы, нельзя. Самый опытный чаклун-бестиатор, имперсонируя хозяина собаки, не способен полностью ввести в заблуждение верного слугу. А уж са-пэя обмануть не удастся ни на секунду – такой, как Лю, говорят, сердцем видит.
Объехав круглое здание Гаруспициума по ходу солнца, Анри нашла маленькую, неприметную дверцу. Сбоку, на цепи с крупными звеньями, висел дверной молоток. Размахнувшись, вигилла ударила им в левую створку, обитую рунированной бронзой.
– Посторонним вход воспрещен! – возразил молоток, разевая зубастую пасть.
– Это я, Мантикора! Кто сегодня на дежурстве?
Молоток скучно вздохнул:
– В выходные дни спать надо, до полудня. А не к гадателям шастать… Я на дежурстве, я, Рябой Джош. Заходи, подруга…
– Гиб, жди здесь. Вон газон, можешь попастись.
Естественно, с той стороны двери, в коридоре, никакого Рябого Джоша не оказалось – бывший сокурсник Анри, примат-гаруспик Джошуальд Ремиз дремал в каптерке, частично контролируя амбит-узами дверь, молоток и пространство перед входом. Хотя зачем это делалось, непонятно – обычный клиент, решив проскользнуть к гадателям вне очереди, вообще не сумел бы отыскать «дверцу для своих». А маги в очередях не стояли: каждый искренне полагал, что он с судьбой «на ты», или имел приятеля, сведущего в мантике.
Узкий коридор вел в разделочный зал. Здесь гаруспики принимали со скотобойни туши жертв, вместе с записями, фиксирующими цель гадания, и вырезали соответствующие заказу части. Стены, в качестве памятки для начинающих, были украшены мозаикой со схемами разделки. Анри вспомнилась практика на втором курсе, когда строгий жрец-наставник Лаций Умбрус, богатырь с вечно закатанными до локтей рукавами, заставлял «птенчиков» зубрить напамять:
«Ягненок – кострец, седло, спинка, каре, грудинка, лопатка, филе… сердце, почки, легкие, зобная железа… Теленок – малый орех, большой орех, голяшка, фрикандо… Нет, „кусок пастыря“ – это говядина!.. неучи, вас самих давно пора на разделку…»
И наставник Лаций принимался вдалбливать науку в студиозусов, мерно взмахивая ручищами, похожими на бычьи окорока.
Древнее гадание на потрохах давным-давно расширилось в теории и практике, перейдя к использованию всей туши, включая уши и хвост. Мясной, кровяной запах разделочного зала был для Анри запахом юности. Иногда жизнь выделывает удивительные курбеты. Одному вкус яблока – горечь первой любви, а другому мякоть парного огузка – веселые годы учебы…
– На жульничество гадаем?
Совсем молоденький гадатель отер предплечьем вспотевший лоб. Тесак в лапках отрока смотрелся чужеродно. Небось, хиромант или бронтолог. На зачетную практику прислали, перед дипломом. Если ошибется, куратор проследит, чтоб клиент не пострадал.
– Ага… мелкое жульничество с сокрытием…
– Сало с ошейка не срезай. Сало для жуликов на год вперед картину даёт. Ты ошеек крупными кусками, и в маринад. Выжми лимон, с корицей и белым перцем. Если куратор спросит про корицу, скажи: факультативно читал Тага Гениуса, «Disciplina acetarium». Раздел третий, примечания…
Когда вигилла скрылась за плотными шторами, отделявшими жреческие каморы от разделочной, отрок долго смотрел ей вслед.
Старого друга, в прошлом – любовника, Анри нашла в третьей из кухонь. Хаген Румольт, за костлявое телосложение получивший кличку Шкворень, колдовал над пловом из курдючной оболочки барана. Редкий, полузабытый рецепт. Вкус плова давал гадателю возможность просмаковать судьбоносный букет по трем вводным оттенкам, но неопытный гаруспик рисковал заворотом кишок.
– Серьезный клиент, Хаген?
– Это ты, Мантикора? Погоди, я сейчас…
Тощий Шкворень не обернулся, увлечен приготовлением зирвака : смеси мясной, жертвенной компоненты с луком и морковью, обжаренными в калёном масле. Курдючную оболочку слегка провялили, что требовало от гадателя особого мастерства. Заправив кипящий зирвак барбарисом, зирой и стручками красного перца, гаруспик вздохнул с облегчением.
Теперь можно было отдыхать в течение часа.
– Синдик Гильдии Золотарей наследника женит. Насчет невесты в сомнениях. Просил, чтоб с пикантными подробностями…
Насчет пикантных подробностей Анри уже поняла, по количеству барбариса. Еще она поняла, что синдик-золотарь не доверяет мужской силе сыночка, о чем Шкворень предпочел умолчать.
Тайна гадания превыше всего.
– Хаг, у меня к тебе просьба, – вигилла понимала, что один из лучших гаруспиков Реттии очень занят. Большой Гаруспициум работал без выходных, но если сам Хаген ворожит над курдючным пловом для богатенького золотаря, значит, у золотаря есть сильные покровители. – Надо прогадать на идентификат. Ярко выражена фактура владельца, некроманта Кристофера Форзаца, но я допускаю и наслоения…
Она вытащила из сумочки перепелиное яйцо, завернутое в платок из тончайшего батиста. Чаровой отпечаток мана-фактуры записей, снятых с обсервера, был заранее внедрен в желток яйца. Яичная скорлупа у перепелов, как известно, в полтора раза тоньше, чем у других птиц, и повышенная хрупкость позволяла чаровому отпечатку «дышать» от дня до двух, без осложнений.
– Мне с докладом зайти вечерком? В Трибунал? Или к тебе домой?
Шкворень двусмысленно хихикнул, беря яйцо и внимательно рассматривая его на просвет.
– Я сама зайду, завтра, – рассмеялась в ответ Анри. – Здесь и доложишь, на разделочном столике. Остатки после гадания можешь переслать наследнику твоего предусмотрительного синдика…
Оба знали, что, помимо описанных свойств, перепелиные яйца рекомендованы молодоженам накануне брачной ночи.

* * *

Выйдя из тайной дверцы Гаруспициума и раскланявшись с дверным молотком, вигилла увидела зрелище, потрясшее её до глубины души. Какой-то старик – огромный, костистый, седой как лунь – гладил Гиббуса по голове и даже чесал за длинным ухом. Вместо того, чтобы ответить наглецу по-свойски, лошак блаженно фыркал, норовя поймать губами ухо старца.
Дрессированная гарпия, обученная петь детям колыбельные песни, произвела бы на Анри меньшее впечатление.
– Светлой маны! – обратив внимание на жреческую накидку, поздоровалась она строгим тоном. Строгость большей частью адресовалась предателю-Гиббусу. Мало я тебя гладила-чесала, ренегат?!
– Взаимно, сударыня Куколь.
Старик повернулся к Анри и принялся сосредоточенно подкатывать рукава рубахи, и без того засученные по локоть. Под взглядом его блеклых, льдистых глаз вигилла почувствовала себя юной девочкой и изрядной скотиной, много хуже разомлевшего лошака. Сто раз собиралась заглянуть в Универмаг, встретиться с преподавателями, и на десятилетие выпуска обещала прийти, клялась, уверяла, а потом не пришла – дела, заботы, дежурство в Трибунале, думала взять подмену, но завертелась…
– Я рада вас видеть, наставник Лаций. Честное слово, рада. Знаете, я…
– Знаю, дитя мое, – ласково ответил старый жрец. – Я всех вас знаю. И никогда не обижаюсь. Мы – мантики, для нас будущее – молчаливый приятель, скрытный, но родной… Можно ли обижаться на проделки, о которых знаешь заранее?
А память откликнулась давним эхом:
«Кусок пастыря» – это говядина!.. неучи, вас самих давно пора на разделку…"
– Вы привели сюда зачётную группу?
– Я здесь работаю. Четвертый год. В Универмаге оставил почасовку и экстернатуру. Коллегиум Волхвования доверил мне представлять Совет Коллегиума в Большом Гаруспициуме…
Прежде чем вигилла кинулась поздравлять наставника с повышением, Лаций Умбрус спокойно добавил:
– Мой нынешний профиль: глобальная семантика.
Вместо поздравлений Анри чудом удалось сдержать сочувственную реплику.
Овал Небес! – ей даже удалось не измениться в лице.
Семантика, как раздел Высокой Науки, занималась назначением тонких связей между знаком – словом, пассом или руной – и явлением действительности, которое этот знак символизировал, концентрируя в себе. Связей была уйма, каждая обладала персональным назначением, распадающимся на сотни юрких значений-фрагментариев, на тысячи крохотных значков-"семочек"… От ядра простейшего заклятия наружу тянулись сотни нитей, издевательски вибрируя косвенными ассоциациями. Опытный семант напоминал мудрого сороконога из сказки «Пень дядюшки Гримуальда» – досконально изучив анатомию конечностей, написав тома диссертатов о механизме ходьбы вприпрыжку и бега трусцой, этот мудрец всю жизнь провалялся на трухлявом пне, задрав четыре десятка собственных хилых ножек к небу.
«Эмотивная коннотация любовных заговоров».
«Денотативный макрокомпонент руны Цыбуля».
«Сигнификат базовых проклятий».
Зубодробительные лекции по теормагу Анри вспоминала с содроганием.
Уже перейдя в Тихий Трибунал, после удачно раскрытого «Дела о теноре-взломщике Джельсомино» она поняла: практикующие маги относились к семантике, как голосистые певцы – к сольфеджио. На словах (особенно – на экзаменах и зачетах!) признавая исключительную важность теории, на деле они отдавали предпочтение конкретным действиям. Маги меняли мир; семанты объясняли, как и почему это происходит. Их способность к анализу в обратной пропорции зависела от уровня личной маны: чем меньше её скапливалось у семанта, тем точнее он улавливал назначение тонких связей.
Слабость служила инструментом.
Ювелиры часто близоруки.
Глобальная семантика, занимающаяся общими назначенями связей мироздания, была синекурой для отставных профессоров, чей возраст больше не позволял напрямую работать со струнами судьбы. Время беспощадно. Шамкая и брызжа слюной, престарелые глоба-семанты, в прошлом – светочи Высокой Науки, годами спорили о влиянии фонетической оболочки слова «черепаха» на деформацию панциря Великой Черепахи, которая непременно приведет к светотрясению милиард лет спустя.
Такие диспуты служили неисчерпаемым источником для анекдотов.
– Все в порядке?
Зачем ты это спросила, подруга? Слепому видно: Лаций Умбрус сильно сдал. Кудри поредели, открыв сухую кожу черепа, на руках выступили пятна, похожие на огромные веснушки; во рту недостает зубов. Прежний богатырь уступил место дряхлому патриарху, способному лишь гладить строптивого лошака-мирабила и прощать забывчивых учениц.
– Нет. Имена отбрасывают тени, тени получают имена. Ничего не в порядке, дитя мое…
Он потянулся и тронул пальцем уголок глаза вигиллы. Облизал палец, пробуя на вкус крохотную слезинку. Старика качнуло, словно ощутимый только для Лация ветер пронесся по столице. Опершись на холку Гиббуса, жрец напомнил скульптурную композицию «Хальгер Волхв прощается с конем». К счастью, лошак стоял прочно, как если бы на самом деле был отлит из бронзы.
– Береги себя, – тихо сказал наставник.
Анри так и не поняла: было это пожелание или предвиденье?

* * *

Отпустив поводья, она позволила лошаку самому выбирать дорогу. Мысли текли спокойно, тихой летней рекой, равнодушной к происходящему на береговых кручах. Течение сбивалось на перекатах – взять след! найти подходящего малефика… – и снова выходило на стрежень, качая челны со всякой обыденной ерундой. Цокот копыт успокаивал, вводя в частичный транс. Одно из тайных свойств мирабилов: периферийный резонанс с аурой хозяина на уровне слабоэфирных взаимодействий. Если хозяйка в придачу еще и мантисса…
Валяй, Гиббус.
Труси рысцой, хороший.
Метельшики убирали листья с мостовой. Сгребали во дворах в огромные кучи, чиркали огнивом, подносили тлеющий фитиль к бывшей шевелюре клена или акации. Опершись на метлы, стояли, глядя на костры, дышали острым, удушливым ароматом, перебрасывались скупыми, ничего не значащими репликами.
Солнце, желтое, пылающее, старший брат тысячи гибнущих листьев, сочувственно моргало с небес. Метельщица-ночь ежевечерне сгребала солнце с неба во двор. Отдыхая, солнце размышляло, как хорошо было бы взять и одним прекрасным утром явиться в мир – зеленым. Не в вечном пожаре осени, а ярко-зеленым, словно клейкий листок. Правда, придется весь мир тогда пересочинять заново, чтоб не очень изумлялся капризам светила…
Стриг ушами довольный лошак, наслаждаясь последними теплыми деньками. Вскоре он свернул с маленькой, уютной площади Трёх Узников на Высокопарную. Миг легкого головокружения, а также звон монетки, оброненной чумазым трубочистом, подсказали вигилле: они на верном пути. Подгонять мирабила ни в коем случае не следовало. Проскочит нужный перекресток – и все труды грифону под хвост.
На развилке – здесь Высокопарная, как жало змеи, раздваивалась на Пипинов бульвар и улицу Дегтярников – лошак остановился в нерешительности. Заплясал на месте, похож на легендарного дракона Беррида Чешуекрыла, не сумевшего выбрать между двумя принцессами и умершего дважды: от голода и тоски по семейной жизни.
Часы на ратуше в отдалении пробили полдень.
Развилка была знакома. Вон и вывеска, написанная старомодной «лягушачьей вязью»: «Инкунабула». Если спуститься в полуподвал по крутой винтовой лестнице, попадешь в букинистическую лавку мастера Анъярхотепа. Вопреки расхожим представлениям о букинистах, скрытных горбунах, мастер Анъярхотеп молод, привлекателен, не дурак выпить и умеет целоваться по-малабрийски. Впрочем, в библиографических редкостях мастер Анъярхотеп разбирался не хуже, чем Просперо Кольраун – в каскадных пироглобулах.
Анри спешилась.
Теперь можно думать о главном, не рискуя нарушить резонанс.
Проще всего узнать адрес искомого Андреа Мускулюса в архивах Тихого Трибунала. Но сегодня выходной! Согласно эдикту «О борьбе с излишним служебным рвением», в выходные и праздники свободный вход в здание «двух Т» разрешался лишь председателю. Сфинксы-часовые на подкуп отвечали зубовным скрежетом, зацикливаясь на риторической загадке: «Стой, кто идет?!» Можно извернуться гадюкой на сковороде и получить разовый допуск. Подать челобитную, дождаться решения по вопросу, и через неделю-другую…
Неподалеку от лавки букиниста кучка зевак рукоплескала артистам: сухощавому жонглеру в летах и молоденькой танцовщице. В прозрачном воздухе вертелся разноцветный калейдоскоп: булавы, кольца и шары. Летящие предметы, обклеенные бисером и мишурой, вспыхивали на солнце. Вигилла отдала должное мастерству жонглера. Впору заподозрить скрытого колдуна-левитатора. Однако ни малейшего выброса маны не ощущалось. Просто талант.
Глупая ты женщина, Мантикора.
Талант не бывает «просто».
Танец девушки на булыжнике мостовой. Танец разных предметов в воздухе. Танец артефактов, наполненных маной до краёв, в руках сотен мастеров Высокой Науки. Равновесие – это банально. Черное и белое – для наивных квесторов, вцепившихся в скользкие, как живая рыба, идеалы. Скорее гонки – вперед вырывается то один, то другой рысак, признанный фаворит сменяется «темной лошадкой», их обходит по внешней дорожке крепкий середняк, поймав кураж… Нет финиша. Нет судьи с флажком. Вечные гонки – подлинное, настоящее, высокое  равновесие. Так мантик жонглирует вероятностями, так маг метаморфирует поток маны.
Булавы и кольца держит в воздухе не пожилой жонглер.
Их держит восхищенный взгляд зрителей.
Вера в невозможность падения.
Вырезанный из бревна грубый болван жалок и нелеп. Для искусства он примитивен, для Высокой Науки бесполезен. Даже для первых верующих, припавших к стопам идола, это скорее символ надежды. Надежды на покровительство и исполнение желаний. Но проходят годы, десятилетия, века… Квалифицированный маг отлично знает, что такое – намоленный идол. Спящий до поры вулкан, готовый в любую минуту пролиться раскаленной лавой. И реальность вокруг бывшего болвана приобретает ряд дополнительных свойств, вызывающих содрогание у любого мантика.
Член Королевского Реального Общества, Генриэтта Куколь частенько задумывалась о Пупе Земли, Омфалосе, смешной реликвии Черно-Белого Майората. Задумывалась – и ей становилось совсем не смешно. Гадать на Пуп она боялась. Не потому ли Бдительный Приказ медлил с уведомлением Тихого Трибунала? – боялись, что виги увлекут следствие на зыбкую почву…
– …крысюк местный подкатывался. Десятину требовал.
– Когда?
– Да только что.
– Ну?
– Его сударь один отвадил. Здоровый такой. Ка-ак приложил с правой!
– А крысюк?
– Хвост поджал, и дёру…
– Правильно! С этой мразью иначе нельзя!
– Вон, вон, гляди!..
– Кто? Крысюк?!
– Да нет! Сударь, здоровый…
«Здоровый сударь» изволили подниматься по винтовой лестнице из лавки мастера Анъярхотепа. На свет явилась сперва шляпа, затем голова, широченные плечи под курткой… Лошак громко заржал, требуя угощения и похвалы. Гиббус знал, что честно заработал и то, и другое.
– Ясного дня, сударь малефик. Извините, мы не были представлены друг другу. Генриэтта Куколь, вигилла Тихого Трибунала.
– Счастлив знакомству.
Ничего похожего на счастье на грубоватом лице Андреа Мускулюса не отразилось. Скорее, наоборот. А в голосе прозвучала откровенная издевка. Прав был Месроп. Нас здесь не любят.
Этот бычок – не мистрис Форзац. Будем брать бычка за рога.
– Я прошу вас оказать содействие следствию.
– Я давно не под следствием, сударыня. Чист, аки агнец.
Мускулюс злорадно ухмыльнулся краешком рта.
– Мне это известно, сударь. Если желаете, могу еще раз принести извинения от лица Трибунала.
Малефик тяжело переступил с ноги на ногу. Изображая задумчивость, воздел очи горе; потер тщательно выбритый подбородок. Снял шляпу, стряхнул несуществующую пылинку, опять надел шляпу.
– В принципе, я не против, сударыня.
«Хвала Вечному Страннику!»
– Рекомендую подать запрос от имени Тихого Трибунала ответственному секретарю лейб-малефициума. Рассмотрев ваш запрос в трехдневный срок, секретарь передаст его моему прямому начальнику, лейб-малефактору Серафиму Нексусу. Когда господин лейб-малефактор найдет время ознакомиться с этой бумагой, он примет решение, оформит соответствующим приказом и велит мне исполнять. После чего я, несомненно, окажу вам любую посильную помощь.
Можно представить, как «здорового сударя» мурыжили в ТТ во время следствия. А теперь появилась чудесная возможность отыграться. Получите и распишитесь.
– Извиняюсь за назойливость, но речь идет об остаточных некро-эманациях. Вы чудесно знаете, до чего они нестабильны…
– Очень сожалею, сударыня. Увы, сегодня, как вы могли заметить, выходной. Который я решил посвятить розыскам редчайшего манускрипта.
– Какого именно?
– «Основы станомантики» Криббеля Этерна.
– Насколько я понимаю, станомантика – не ваш профиль.
– Ошибаетесь! Определение дальнейшей судьбы человека по тому, как он стоит, ходит, переминается с ноги на ногу, – действительно не мой профиль. Но как насчет прямых и обратных связей? Тесная обувь, мелкие травмы голеностопа, пальцев ног, мозоли от жестких башмаков? Мелочи?! Отнюдь! Если проследить связь, мы приходим к изящному варианту косвенной порчи через станомантику! А порча…
– …ваша родная стихия, – закончила за малефика Анри. – Изящно, не спорю. Ваш ум остер, и рассуждения оригинальны. Не сочтите за попытку грубой лести.
– А посему с сожалением вынужден откланяться, – развел руками Мускулюс.
Ответ его, как ни странно, содержал искренние нотки.
– Воля ваша, сударь. Однако, боюсь, вы зря потратите выходной день.
– Почему вы так думаете? В Реттии достаточно букинистических лавок…
– …где торгуют хламом и беллетристикой. Если «Основ станомантики» не оказалось в «Инкунабуле», вы не найдете их нигде в городе. Я знаю, о чем говорю. Свой экземпляр я выхаживала больше года.
– У вас есть Криббель Этерн?
Очень хотелось покуражиться в ответ. Но Анри раздумала рисковать.
– Разумеется. Мой профиль до поступления на службу – общая мантика.
– Какое издание?
– Академическое. С иллюстрациями Дюрье.
– Вы дразните меня, сударыня? Или…
– Или. Я предлагаю соглашение. Вы получаете от меня «Основы станомантики» на необходимый срок. Если захотите, закажете копию переписчику. В придачу я готова частично, в меру моей занятости, консультировать вас. Взамен…
– …я беру для вас некро-след.
– Да.
Анри ожидала паузы. Этот упрямец с телосложением кузнеца и подходящей фамилией – «Нихонова школа»! – не мог так вот сразу признать себя побежденным хрупкой женщиной. Он будет делать вид, что колеблется, взвешивает «за» и «против», в итоге не уступив даме, а приняв собственное решение…
Она ждала паузы и ошиблась.
– Хорошо. Я согласен. Сейчас мне надо домой, но через два часа я подойду в указанное вами место. И помните: с учетом будущих консультаций!
Малефик подмигнул со значением.
Анри едва не сделала ответный знак от сглаза.
Как раз в этот момент жонглер отложил в сторону кольца и булавы, взял маленькую кифару, настроенную на два тона выше обычного, и заиграл знакомое вступление. Мотив подхватила девушка – слабым, но приятным сопрано. Ария Терцини из трагедии «Заря». Та самая ария, которую мурлыкала Анри, высаживая «Розу шагов»; ария, которую пел хор мальчиков во сне – вещем, но неразгаданном.
Такие совпадения ни одна мантисса не сочла бы пустой случайностью.

SPATIUM VII
АРИЯ ТЕРЦИНИ
из
ТРАГЕДИИ «ЗАРЯ» ТОМАСА БИННОРИ, БАРДА-ИЗГНАННИКА

Я жил в тени имен. В тени великих,
Прекрасных, благороднейших имен.
От их лучей в глазах плясали блики,
В ушах плескался шелест их знамен,
И строго на меня взирали лики
Со стен, коря за то, что неумен.

Знать имена теней я начал позже.
Вот тень змеи. Тень чашки. Тень врага.
Тень-кучер крепко держит тени-вожжи,
Тень-кот ворует тень от пирога…
А вот тень-день. Он был сегодня прожит
И тенью-ночью поднят на рога.

В предчувствии движения племен,
Разломов тверди и кончины мира,
Пою не то, о чем мечтает лира,
А имена теней и тень имен.

CAPUT VIII
"ШЛИ МОРАНСКИЕ ХОРТЫ ПО ЧУДНОМУ СЛЕДУ —
АХ, НЕ БЫТЬ СО МНОЙ «НА ТЫ» НИ ЗИМЕ, НИ ЛЕТУ…"

Два ближайших часа она провела с пользой.
Заморила червячка в «Гусе и яблоке»: здесь подавали чудесное фондю по-виллански, с кукурузной мукой и тремя каплями вишневой водки. Сперва Анри думала отказаться от лакомства, потому что котелок для фондю изнутри натирали чесноком, а ей еще работать с людьми. Но передумала: в конце концов, с малефиком ей не целоваться, а некротические эманации отслеживать, а если и целоваться, то существенно позже, и вообще – потерпит.
Бокал облегченного кларета скрасил терзания души.
– Пудинг? – предложил содержатель траттории, чернявый хитрец Этьен Кормило.
Никто не верил, что фамилия у Этьена настоящая. Вигилла тоже не верила, пока однажды не навела справки по служебным каналам. Оказалось, чистая правда: чернявый происходил из древнего рода Рапунцельских кормчих, от самого Люберета Тяжкое Кормило, проведшего фрегат «Паладин» сквозь рифы и отмели Буйнакца. Выяснилось также, что Этьен подвергнут остракизму старейшинами рода, за предательство традиций.
Предательства такого свойства радовали Анри: кормчие ее интересовали мало, а кормильцы – более чем.
– Ты убьешь меня, Этьен. «Дед Кальвадо»?
– Двойной!
– С темным сиропом?
– И с ореховой стружкой.
– Негодяй ты. Мерзкий соблазнитель. Губитель талий. Давай, неси свой пудинг…
– Как именно? В лаковой тарели? В серебряном судке? Горящим синим пламенем?
– Быстро!!!
Лошак недовольно крякнул, когда хозяйка после трапезы взгромоздилась ему на спину. Пришлось намекнуть при помощи пяток, что труд облагораживает, а время не терпит.
Гиббус внял и зашевелил копытами.
Вскоре он мирно объедал чертополох на обочине Фалбальского тракта, возле частного лабилектория «Миманс». Здесь Анри задержалась, разыскивая верховного лабилектора, иначе чтеца по губам, Эраста Драммона. Помнится, впервые оказавшись в «Мимансе», вигилла была поражена обилием чудаков – гримасничая, корча жуткие рожи, они походили на людей, одержимых легионами бесов. Одни растягивали рот до ушей, другие сжимали его в «курячью гузку», третьи волнами гоняли по лбу морщины, четвертые катали желваки не только на скулах, но и в самых неподходящих местах… Лица лабилекторов напоминали посмертные маски висельников, которыми увешивал стены мастерской бесноватый живописец Адольф Пёльцлер, работая над «Оргией безумцев».
А какофония издаваемых ими звуков, от скрежета ржавых петель до мышиного писка? Случайного человека это могло испугать до смерти.
Позже выяснилось, что опытный лабилектор не просто следит за чужой артикуляцией, переводя увиденное в слова. Мастер буквально влезал в шкуру объекта, копируя мимику, повадки, манеру речи, наконец, звучание голоса в мельчайших подробностях. Эраст частенько смешил Анри, гуляя с ней в толпе и мгновенно подхватывая на лету любую интонацию, произношение или акцент. Его считали своим горцы-малабры, с их гортанным клекотом, вспыльчивые, упирающие на "о" анхуэсцы, картавые фламбарды, говорящие в нос жуайезы…
Его считали своим все.
«Поймав чушку» – одно из самых приличных выражений на жаргоне губных чтецов, – великолепный Эраст продолжал диктовать чужую речь, даже если объект поворачивался к нему спиной. Ни капельки не маг-телепатор, Эраст угадывал мысли объекта – не текстовую конспектуру, а состояния и настроения, тональность души, палитру чувств. Вот и сейчас, получив от Анри заветный клубочек с копией записей обсервера, он уселся, скрестив ноги, и принялся сматывать клубок на заговоренную шпульку. Черты Драммона, от природы невыразительные, исказились целой серией первичных набросков. Так перебирает струны виртуоз-лютнист: проверяя настройку, от ряда диссонансных аккордов переходя к пронзительно-грустной теме – и внезапно разражаясь бравурным маршем.
– Герман, время! Я готов! – вскрикнул лабилектор звонким тенором и сам себе ответил густым, слегка хриплым баритоном. – Ты всегда готов, Джеймс. Не спеши, придет и твой час…
В присутствии Драммона вигилла понимала, что чувствует обыкновенный человек, наблюдая за пассами мага. Лабилекторы были незаменимы вдвойне, когда требовалось читать по губам одержимцев. Одержимый духом часто терял голос: губы шевелятся, а слов нет – шипение и кашель. Да и губы-то «жили» невпопад, с запаздыванием. Здесь и наступал звездный час лабилекторов. Иногда Анри подозревала в Драммоне скрытого семанта. Изучая объект, он двигался не силовым методом, снаружи вовнутрь, сдирая с истины слой за слоем, а сразу проникал – возникал? оказывался?! падал?! – в сердцевину, в сокровенное ядро. Пользуясь аналогией, чародей-практик тратил силы, чтобы нырнуть на дно, взять жемчужину и подняться на поверхность; слабый семант оказывался на дне сразу, без трудов, с жемчугом в руках. Но со всплытием возникали сложности: семант дергал за ниточки, ведущие наружу, скрупулезно выяснял назначение каждой, ее пригодность для всплытия в тех или иных сочетаниях, время шло, запас воздуха иссякал, подступало удушье… Узнав тысячу нюансов, – если угодно, собрав мешок перлов! – ты мог утонуть со всем накопленным богатством.
К счастью, лабилектор обычно всплывал.
– Дзыннь!
Дергая ртом, Эраст зазвенел, взорвался, пролился лязгом стали – и умолк.
– Буду пробовать, – бросил он в ответ на немой вопрос вигиллы. – Сейчас могу сказать одно: они чего-то ждут. И ещё: они – лжецы. Зайди завтра утром, ладно?
Анри кивнула.
Торопить Эраста – все равно что велеть солнцу остановиться. Даже если получится, ничего хорошего не выйдет.
Она рисковала, оставляя лабилектору клубок под личную ответственность. За утечку сведений можно и клеймо со щеки потерять. Но среди людей, кому вигилла доверяла без оговорок, первым числился верховный лабилектор «Миманса» Эраст Драммон, мэтр экспромтарной имперсонации.
В юности – уличный мим.
Помните знаменитый номер: «Шут был вор…» с огромными часами, голубями, кражей минут-монеток и грустным паяцем в трико?
Это он.

* * *

Малефик оказался пунктуален.
Анри издали заметила атлетическую фигуру Мускулюса, подпиравшую каштан у входа в отель. Жаждет поскорее заполучить редкую книгу? Или его интересуют не только «Основы станомантики», но и консультации напористой мантиссы? Хотелось бы верить. Во всяком случае, он переоделся, чтоб не сказать, принарядился. До щеголеватого барона крепышу-вредителю – двадцать тысяч лиг под водой пешком, но глядите-ка! Куртку сменил на длиннополый кафтан, обшитый по швам каймой, ножищи сунул в башмаки с высокими клюшами, а за ленту шляпы заткнул пушистую астру. Такому и порчу наводить ни к чему: красотой поразит и голыми руками задавит.
Смешной?
Ни капельки.
На миг окружающее застыло, представ полотном искусного художника. Охра, кармин, лимонная желтизна вспышками разрывают остатки темной зелени; нагромождения островерхих крыш, в чешуе черепицы, встают дыбом, словно спины драконов; и посреди цветного мира, вдруг – окно в иную, черно-белую реальность. Гостиница «Приют героев». Каштаны безуспешно пытаются прикрыть, заслонить собой наготу здания, перечеркнуть торопливыми мазками падающих листьев. А под деревьями, на грани миров, на рубеже голых до неприличия идеалов, схлестнувшихся с ярчайшей пургой в безнадежном поединке, застыл одинокий страж.
Ждет.
Чего? Кого?!
Дуновение ветра несет издалека горечь тризны, аромат горящей листвы. Замирает, гаснет в хрустале мотив нездешней светлой грусти, плывет над городом тень, чье имя затерялось в веках…
Наваждение мелькнуло и исчезло.
Малефик пошевелился, отлепляясь от дерева; двинулся навстречу.
– Ничего не знаю, и знать не хочу, – сообщил он, будто продолжая прерванный разговор. – Эманации до сих пор не рассосались. Дрянь-дело. Извольте не посвящать меня: откуда вонь, что здесь стряслось… Я – обыватель, у меня от ваших трибунальских секретов изжога. Идём по следу, и больше я в этих играх не участвую.
– Хорошо.
Первыми, кого они обнаружили за гостиницей, были гордая мистрис Форзац и ее замечательный са-пэй. Застигнутые врасплох на месте самовольной помощи следствию.
Пес нюхал, дама поощряла.
– Ха! Нас пытаются опередить! Что скажет Тихий Трибунал в вашем очаровательном лице, сударыня?
– Для начала представит вас даме. Мистрис Форзац, не хотите ли познакомиться с достойным кавалером? К дамам благосклонен, миролюбив, мухи не обидит… Кажется, холост. К вашим услугам – действительный член лейб-малефициума, магистр Андреа Мускулюс!
Голос вигиллы превратился в гибкий, бритвенно-острый клинок:
– А теперь разрешите полюбопытствовать: что вы здесь делаете? Выгуливаете собачку? Любуетесь достопримечательностями? Размышляете о высоком?
Брюнетка надменно вскинула голову:
– Это мое дело, сударыня.
Пес утробно заворчал, присел и начал внимательно изучать гостей. Прикидывал, где ловчей будет ухватить, чтоб наверняка оторвать что-нибудь существенное.
Хвала небесам, мирабил остался у входа в гостиницу!
– Ошибаетесь, мистрис Форзац. Это мое  дело. В данный момент я нахожусь при исполнении служебных обязанностей на месте преступления. Извольте отвечать.
– Допустим, я откажусь отвечать.
– Тогда не откажетесь ли вы проследовать за мной в Трибунал? По такому случаю мы превратим выходной день в будний.
– А что, если я передумала? Решила пойти следствию навстречу?
– Навстречу? В отсутствие меня?
Очень хотелось ответить: «Следствие в вашей помощи больше не нуждается!» Но Анри сдержалась. Неизвестно, как поведет себя след. Малефик – малефиком, а са-пэй – он и в Дангопее са-пэй.
– Да. В отсутствие.
– Прекрасно. Значит, мы явились вовремя. Приступим?
Мистрис Форзац кивнула с такой кислой неохотой, что у вигиллы чуть скулы не свело.
– Прошу вас, мастер Андреа. Присоединяйтесь.
– Собачью работу подсунули, – буркнул вежливый малефик, с насмешкой кланяясь псу. – Привет, коллега!
Лю деловито обнюхал «коллегу» и остался удовлетворен результатом. Хозяйка же присела над собакой, ловко перебирая пальцами, собрала многочисленные складки шкуры Лю и натянула, извините, с задницы на голову эдаким жестким капюшоном. Пес стоически терпел.
– След, Лю! – велела мистрис Форзац.
«След, Андреа!» – подумала вигилла.
Сперва медленно, а потом все быстрее са-пэй закружился на месте, разворачивая круги спиралью и припадая носом к земле. Малефик замер в центре этой спирали, словно ожидая, что Анри и ему шкуру со спины на голову натянет. Не дождавшись, плотно зажмурился; уподобясь слепцу, ощупал воздух – так трогают чужое лицо, знакомясь.
– Дрянь-дело… – повторил вредитель, мрачней тучи.
Он присел на корточки, мазнул ладонью по булыжнику. Раздувая ноздри, шумно втянул воздух. Надолго зашелся хриплым кашлем, отвернувшись от дам.
– Турристанская смесь. Мандрагора с «горючими слезками» и сушеная желчь лисицы. Специально от нашего брата присыпали. Хотя… у меня от мандрагоры «каскад» стоит. Надо пробовать. А собака должна справиться. На са-пэя они не рассчитывали…
Отвечая малефику, Лю обиженно чихнул и затрусил к выходу из тупика. Дважды пес оглянулся, проверяя, следует ли за ним хозяйка. Глаза Лю затянула стеклистая пелена, похожая на змеиные веки, сросшиеся и прозрачные. Солнце в пелене не отражалось.
С таким эффектом вигилла сталкивалась впервые.
Кликнуть Гиббуса? Нет, не стоит. Сцепятся мирабил с са-пэем, растаскивай их потом! А уж предприятию точно конец: во второй раз уломать стерву-Форзац вряд ли удастся. Ничего, при необходимости есть способ призвать Гиббуса хоть из чертогов Нижней Мамы. А сейчас и пешком пройдешься, красавица.
Первым по следу, ясное дело, шел Лю; двужильная брюнетка не отставала от пса, демонстративно игнорируя спутников. Хмурый малефик бежал враскачку, как пьяный матрос; он часто нагибался, ведя широкими ладонями по земле, и бормотал под нос:
– Плывёт, зараза… врёшь, не уйдёшь!..
Они выбрались в переулок Усекновения Главы, пустынный и тихий. Лишь из погребка с символическим названием «Кавалер-без-Парика» доносилось нестройное пение. Создавалось впечатление, что в «Кавалере…» кутят все жители переулка поголовно. Далее след свернул на Броварскую, где по случаю выходных и хорошей погоды были повсюду разбиты пивные балаганчики. Добродушные бюргеры сдували пену с огромных кружек и с любопытством наблюдали за странной процессией. От комментариев, правда, воздерживались: и малефик, и пес не располагали к досужим остротам.
Анри искренне надеялась, что и она – тоже.
В какой-то балладе она слышала, что у магичек проблемы с деторождаемостью, что все они холодны, как ледышка, и женских недомоганий у них не бывает вообще. Бегай-прыгай, вяжи-ворожи тридцать дней в месяц. Попадись гад-трубадур по пути – растоптала бы, и прах по ветру развеяла…
Улица вывела квартет следопытов на юго-западную окраину, вильнула раз, другой, и уперлась в ворота кладбища Вторичной Инкарнатуры. Не самый престижный погост в столице; даже старушки, торгующие погребальными асфоделями, здесь сидели тощие и злые. Тем не менее, охранные чары на воротах и чугунной ограде соответствовали «Установлению о посмертной заботе», статья XIV, раздел «Надзор за местами погребения». Для живых граждан дорога открыта в любую сторону, но заведись в склепе бойкий упырь, мемориальный червь, хлопотун или дух-инхабитант – наружу им хода нет.
– По какой, мил-судари, надобности? Кто покойный, кто сопровождает?!
Щуплый мужичонка выкатил грудь колесом, дабы все видели бляху-пентакль из синего серебра – знак кладбищенских надзирателей. Для пущей важности сторож насупил кустистые брови и встопорщил бороду веником. В иной раз можно было бы посмеяться. Но сейчас Анри торопилась.
– Тихий Трибунал! – рявкнула она, делая видимым клеймо на щеке.
– И лейб-малефициум, – солидно прогудел Мускулюс, отмахиваясь по-казенному. На ладони малефика полыхнула зеленым огнем эмблема службы: змея пятью кольцами обвила кинжал.
Сторож поспешил вытянуться во фрунт.
– У нас все чин чинарем! Жмурики… в смысле, усопшая братия на месте, согласно описи. Можете убедиться.
– Убедимся, – зловеще пообещала вигилла.
И указала спутникам в глубину кладбища, куда рвался возбужденный Лю:
– Вы идите, я догоню. Сударь надзиратель, кто дежурил позапрошлой ночью?
– Я, ваша честь!
Какого рожна сторожу подвернулся на язык судейский титул, Анри не поняла.
– Ничего подозрительного не заметили? Телеги, повозки? Люди незнакомые?
– Подозрений не было, ваша честь! Похороны – это да, имели место. Два раза.
– Ночью?!
– А что, ночью не мрут? – в свою очередь удивился сторож. – И мрут, и хоронят. Мы круглосуточно работаем, до последнего клиента. Ежели не верите, справьтесь в окружной покойницкой.
Он ел Анри взглядом и дергал себя за бороду. Будто раздумывал: а не оторвать ли ее, кудлатую, к пёсьим шлёпам?
– Два раза? В котором часу?
Тон Анри сбавила. Человек при исполнении, к чему на него орать? Вигилла чуяла не хуже собаки: добыча рядом. Серьезная, сочная добыча, не дохлый фактик или сухая улика. Осталось догнать, вцепиться и хлебнуть живой крови.
– Первые-то еще до полуночи явились. Часы не били. А вторые – заполночь. Разбудили меня, окаянные! Я сплю чутко, комар носу не подточит, а тут насилу поднялся… Ноги ватные, в брюхе щекотание…
Сторож ощутил, что вступает на скользкую стезю, и заторопился с уточнениями:
– Не пил, ваша честь! Ни капли! Это на рассвете уже, с устатку…
– Хорошо, не пили. Верю. Сами похороны видели?
– Ну-у… Краем, значит, глаза… уголком, значит…
– В ограде хоронили? За оградой?
– Ну-у…
Опустив очи долу, сторож принялся ковырять носком сапога жухлую траву.
– Ясно. Не видели. Смущаться ни к чему, вы не обязаны надзирать лично за всеми рядовыми похоронами…
– Не обязан! – радостно встрепенулся мужичонка, осознав, что гроза идет стороной. – Мы тут это… чтоб не лазил, кто не надо! И чтоб непотребств не творилось. А за похоронами пущай кликуши следят, это ихний хлеб…
Прервав допрос, Анри взглянула в ту сторону, куда удалились ее спутники.
Осеннее кладбище – зрелище из особых. Царский пурпур и утонченная позолота листвы, королевские поминки по лету на фоне торжественной суровости вечнозеленых туй – верных кладбищенских плакальщиц. Серый гранит надгробий, бронза мемориальных надписей, дымчатый мрамор обелисков, черный базальт монументов, скромный туф поминальных плит. Строгость аллей и буйство красок, вспышки чахоточной страсти и разлитая в воздухе печаль. Кладбищам больше всего идет осень. Не весеннее буйство жизни, кажущееся стыдным в местах упокоения, не знойная истома лета, даже не зимний саван – осень, порог забвения.
– Вернемся к нашим похоронам. Итак, первые, которые до полуночи. На чем приехали, сколько человек, как выглядели?
– Фургон приехал. Большой. Закрытый.
– Катафалк?
– Не-е… Говорю ж – фургон. Навроде овощного. Возница такой… длинный. В берете. С бумбомом.
– С чем?!
– С бумбомом.
– С помпоном?
– Ага, моряцкий бумбом. Шерстью наружу. В фургоне с покойником сидел кто-то. Чихал много. Может, и не один. Смачно так чихали, аж у меня в носе засвербело…
– Вторые похороны? После полуночи?
– Не помню, ваша честь! Квёлый я был, спросонья…
– Бляху потерять не хочешь, квёлый?
– О! Вспомнил! Тоже фургон приезжал!
– Овощной?!
– Ну! Как один каретник собирал! Ох, а я-то сразу не уразумел… Морок, не иначе морок и наваждение…
Левую щеку вигиллы, в центре служебного клейма, кольнула игла-невидимка. Хотелось надеяться, поисковая струна Мускулюса не отягощена какой-нибудь профессиональной дрянью вредителей: что малефикам – здорово, то остальным – колотьё в боку. Акуратно высвободив струну из эфира, Анри намотала на указательный палец и трижды дернула, давая понять: контакт установлен. Затем ловко скрутила кончик струны в кратковетвистый а-кустик и сунула в ухо.
– Кое-что нашли, – деловито забасил малефик. – Вам необходимо взглянуть. По центральной аллее прямо, второй поворот направо, три квартала прямо, поворот налево – там склеп с Диким Ангелом, не ошибетесь! – и дальше вдоль офицерских усыпальниц до задних ворот. Мы за воротами, во внешнем приделе. Ждем.
Возможности ответить не было: струнный контакт прервался.
– Благодарю за ценные сведения. Никуда не уходите, вы еще можете понадобиться!
Анри мысленно выругала себя за тупость: сторож и так не имел права покидать пост.

На бегу она размышляла об отставке и тихой старости.

* * *

– Вот, полюбуйтесь.
Здесь ограда, косая, горбатая и обросшая неопрятными хлопьями вьюнка-душителя, отделяла кладбище от пустыря. Ниже пустырь переходил в заливной луг, спускавшийся к речке Реттивой, мелкой шалунье. Убогое огражденье символизировало границу действия защитных рун. Именно потому места на казенных, охраняемых чарами кладбищах стоили дорого. Забота об усопшем – не только обелиск с датами рожденья-смерти и букетики по праздникам! Хочешь, чтобы любимый родственничек мирно спал под сенью памятника или зябкой осинки? Чтоб не поднял его по дурной прихоти гуляка-некрот? Чтобы клыки у милого покойника не прорезались на полнолунье, когда молочно-желтый свет упадет на могилку через ветви старого вяза?
Плати, братец.
За рунированную ограду, за венки из омелы и кедрача, за гроб с замком, за могильщика-геоманта, за кликушу-чистильщицу, за ритуальные услуги волхвов, за добрых гениев погоста…
Плати!
Ах, в кошельке злыдни хряковяк пляшут? Тогда хорони за оградой. Во внешнем приделе кладбища, специально отведенном для дураков, бальзамировщиков и неимущих. На свой страх и риск. Бесплатно. И хоронили, чего там. Признаться, риск был не так уж велик, куда меньше, чем знаменитые глазищи у страха. Некрот без лицензии – явление редкое, а вязы на погостах старались не сажать. Разумеется, случалось всякое, и полнолуние эдиктом не отменишь…
След вел за ограду, в бедный придел. На влажной глинистой почве отчетливо виднелись отпечатки колес и конских копыт. Цепочка обрывалась у ряда относительно свежих – или вскрытых, а потом засыпанных по-новой? – могил. Дубовые столбцы в изголовьях явно не вчерашние. И земля на рыхлых холмиках местами покрыта дерном.
– Тихий Трибунал благодарит вас за неоценимую помощь, – не надо бы так официально, но мысли заняты другим. – Извините, мне необходимо связаться с начальством.
Стоят, не уходят. Ну и ладно. Переведем пудреницу в крипто-режим, для соблюдения тайны следствия. Удостоверяя личность, Анри прошлась пуховкой по носу и щекам; по левой, клейменой щеке – дважды. Иначе вызов отклонялся без вариантов: для анонимов стоял неумолимый кордон.
Сняв преграды, она занялась имиджированием отражения, формируя вектор поиска. Щеки – толстые, румяные, словно за каждым пряталось по увесистому райскому яблочку. Глазки утонули в тихом омуте, подмигивают хитрыми бесенятами… редкие брови выцвели от трудов во благо державы… «гусиные лапки» в уголках… ага, вот и фон проявился.
Месроп обнаружился дома. Толстяк развалился в кресле с подушками, блаженно припав к пузатому, как он сам, бокалу. Питьё, в целом зеленое, отдавало синевой, напоминая хвою встревоженной ёлки-бродяги. От лакомства председатель «двух Т» получал изрядное удовольствие, долго катая очередной глоток на языке, а потому и к вызову отнесся благосклонно.
– Есть результаты, душечка?
– Есть. Полюбуйся. Вторичная Инкарнатура, часть внешняя.
Анри развернула зеркало в сторону могил, давая обзор. Когда она вновь заглянула в пудреницу, лицо председателя имело оттенок, схожий с содержимым бокала. Сразу стало ясно, что толстяк не спал всю ночь.
– Поздравляю, – с усилием выдавил Месроп. – Молодец. Что ты намерена предпринять дальше?
– Нужен ордер на эксгумацию.
– В выходной? Это и в будни изрядная волокита, даже для нашего ведомства. Законы знаешь, не мне тебя учить.
По тону председателя Анри поняла: есть иной выход.
– Тряхнуть, что ли, стариной? – усмешка начальства вышла горькой, как целебный плод дерева хин-ян. – В интересах следствия? Моя некролицензия до сих пор действительна. Снимай крипто-режим, Мантикора. Понадобится чистый канал.
Анри с опаской покосилась на малефика и мистрис Форзац. Авантюра затевалась полезная, но не подразумевавшая свидетелей.
– Кто там? – мгновенно оценил ситуацию толстяк.
Молча, не снимая криптования, вигилла снова развернула пудреницу.
– Рад вас видеть, мастер Андреа! – председатель небрежным пассом взломал «калитку», открываясь малефику.
– Хотел бы ответить вам тем же, – буркнул угрюмый Мускулюс, иронически приподнимая шляпу. – Увы, честность не позволяет.
– Ну и зря. Лично я отношусь к вам с неизменным уважением. Кстати, мое предложение сотрудничества остается в силе. Сударыня вигилла, повторяю: снимайте крипту в полном объеме.
Даму с собачкой Месроп проигнорировал. Анри удивило другое: грозный са-пэй вдруг присел на задние лапы, издав звук, более всего похожий на щенячий скулёж. Зад собаки смешно задергался, виляя коврижкой хвоста. Из пасти вытекла струйка липкой слюны, прямо на башмачок каменной мистрис Форзац. Дама никакого замечания собаке не сделала: стояла над ближайшей могилой и молчала с отсутствующим видом.
Лишь пальцы немилосердно комкали кружевной край мантильи.
Едва Анри выполнила требование начальства, сняв крипту, пудра в служебном артефакте пришла в движение. Взвилось бело-розовое облачко, закручиваясь миниатюрным смерчем – быстрее, быстрее… Вскоре над пудреницей завис, бешено вращаясь, опалесцирующий пузырь, приобретая черты лица Месропа Сэркиса. Миг, другой, и эффекторная проекция вежливо кивнула обоим свидетелям. Нижняя часть шара проросла двумя ладонями, жутковато смотревшимися под «мыльной головой». Ладони потерлись друг о друга, готовясь творить концепт-пассы.
– Разверзание могил – зрелище не из приятных, – на всякий случай предупредила вигилла.
Предупреждение относилось не столько к Мускулюсу – малефику к грязной волшбе не привыкать! – сколько к брюнетке. Шлепнется в обморок, спасай её потом… Однако мистрис Форзац не сдвинулась с места, сверля взглядом проекцию Месропа. Казалось, нет на свете силы, способной оттащить брюнетку от могилы. И собака по-прежнему вела себя странно. Впрочем, Анри не имела ни малейшего понятия, как должен вести себя са-пэй на кладбище во время разверзания.
Возможно, именно так? – скуля и повизгивая…
Чудовищные ладони с видимым усилем вошли в некую плотную массу, существующую лишь в воображении мага. Образовали чашу, зачерпнули движением гончара, берущего глину для замеса.
Рывок!
– Д'ахр морт хиан! С'эпула раст виа нъяг!
Земля всхлипнула, будто девственница под насильником.
– Ацуг! Решт ацуг!
Истекающая паром трещина рассекла холмик вдоль, строго пополам. Земляной горб распахнулся надкрыльями жука-кадаверума. Рыхлый грунт волнами отхлынул в стороны, открывая нутро могилы. В нос ударил запах погреба, забитого подпорченной снедью. Вигилла справилась с приступом тошноты, заставив себя не отворачиваться. Краем глаза она успела заметить, что мистрис Форзац, забрызганная жидкой грязью, тоже подалась вперед. Малефик, внешне спокойный, как мраморное надгробие, остался недвижим.
Вздыбив загривок, захрипел пес.
Открывшаяся картина могла доставить удовольствие разве что эстету-стервятнику. Обитатель могилы лежал просто так: без гроба, без савана. Землисто-синее, одутловатое лицо, жесткая щетина на подбородке. Часть плоти на левой скуле отсутствовала, обнажив желтоватую кость. Корявые руки в мозолях. На правой не хватало мизинца и последней фаланги безымянного. Одежда измарана в земле: роба и холщовые штаны.
Из штанин сиротливо торчали босые ступни.
– Возраст около сорока, простолюдин, – машинально отметила вигилла. – Смерть наступила… от полугода до года назад…
– Молодец, – похвалила эффекторная проекция, радужно светясь. – Я бы сказал, месяцев семь-восемь. Имеется в виду первая, чистая смерть. Недавно нашего дружка поднимали, а потом уложили баиньки опять.
– Судя по внешним признакам, это никак не может быть один из квесторов.
– Браво, Мантикора! – впервые за весь сеанс связи Месроп улыбнулся по-настоящему. – А ну-ка, для гарантий…
Содержимое двух следующих могил разнообразием не отличалось. Покойники средней давности, мужчины крепкого телосложения, поднятые и заново уложенные. Тела носят следы повреждений.
– Уверен, квесторов здесь нет! – бодро заявил Месроп. Настроение председателя резко улучшилось. – Уважаемый коллега Мускулюс, не будете ли вы так любезны оказать мне содействие?
Толстяк не собирался останавливаться на достигнутом. Раз могилы все равно вскрыты, грех не допросить покойников с пристрастием. Чего добру зря пропадать?
– Я обещал госпоже Куколь пройти по следу. Не более. Но поскольку основную часть работы сделала собака… Располагайте мной, господин председатель.
Похоже, малефика самого заело любопытство, хоть он и стеснялся признаться в слабости.
– Прошу вас, встаньте поближе. Мне понадобятся эманации живого тела, а через проекцию они, к сожалению, не передаются. Расход маны будет минимален, по окончании я полностью компенсирую ваши убытки. «Мертвецкое коло» творить умеете?
– Обижаете, сударь! Уж как-нибудь… кОло с колОм не перепутаю…
«Мертвецкое коло», которое сотворил Мускулюс, вспыхнуло ярко-желтым светом, заухало по-совиному и улетело к первой из разверстых могил. Там коло опустилось на грудь мертвеца и, вращаясь с ускорением, буравом погрузилось внутрь.
– Д'ахр морт! Экстиа вита н'хотеп ад'дур!
Труп сладко потянулся и зевнул.
– Ва-а-а-ау-у!.. Ш-ш-ш-шо? Оп-п-пять?
Месроп с искренним дружелюбием подмигнул мертвецу:
– Это ненадолго, дружок. Расскажи, кто тебя поднимал – и спи спокойно, дорогой…
– Задрали вы меня… с вашими…
Лик трупа исказила судорога. Из ямы пахнуло жарким смрадом, ударил столб едкого дыма. Вигилла отшатнулась. Когда она вновь заглянула в могилу, там тлели обгорелые кости.
– Предусмотрительно, – кивнула эффекторная проекция. – «Язык висельника», простейший из некрощитов. Любое вмешательство – и начинается самопроизвольная кремация. В остальных могилах нас ждет то же самое. Благодарю за помощь, коллега. До свидания, Мария. Я бы предпочел встретить тебя при других обстоятельствах. Но выбирать не приходится. Надеюсь, Кристофер жив и скоро отыщется.
– Спасибо на добром слове, Месроп, – ответила мистрис Форзац. – Лю, рядом!
Не прощаясь, дама пошла прочь: гордая, прямая.
Пес неохотно бежал следом, часто оборачиваясь.

SPATIUM VIII
ДАМА ЗА СЕМЬЮ ПЕЧАТЯМИ
или
СИНОПСИС АРХИВОВ ТИХОГО ТРИБУНАЛА

Это случилось давно.
Для сказаний и легенд четверть века – никак не давно, а просто вчера, или даже сегодня. Но для бабочек-эфемеров, кичащихся своим разумом, счет времени идет иначе: на вздохи и удары сердца.
Поэтому скажем – давно, и не ошибемся.
Жил-был Климент Болиголов, боевой маг по найму. Маг он был посредственный, с маной чахлой, зубчатой на гребнях, – только Нихон Седовласец один, а честной шушере тоже кормиться надо. Слонялся Климент по земле туда-сюда, никакими заработками не брезговал. Тут девицу-упырицу в гроб навеки вгонит, по просьбе бедствующих соседей, там зеленого змея-погубителя в бутыль загонит и смолой пробку зальет. Отлежится, раны залечит, гонорар пропьёт-проиграет, потому как большой охотник до азартных игр – и опять ходит, заказы ищет. Иной раз деревню от разбоя защитит и плату семерицей возьмет, иной раз вместе с разбойниками бойких сельчан, взявшихся за копья, осаживает. Разбойники-то у богатых добра накрали, хотят бедным раздать, а бедняки упираются, оружьем в благодетелей тычут.
Вертись, как знаешь, слуга всех господ!
Однажды заказали Клименту сектанты-язычники из Красных Типунов истребить злую ведьму. Спасу от вражины нет: коровы от её козней кровавыми слезами доятся, у детей бородавки, у невест девичья честь сама собой перед свадьбой исчезает. Позор, значит, и убытки. Иди, милостивый государь, спасай народ! А народ потом рассчитается.
– Лицензированная? – деловито спросил Климент Болиголов, ибо не искал прямого конфликта с властями.
– Никак нет! – хором ответили язычники. – Самовольная.
– С образованием? – уточнил Климент.
– Дура дурой! – взвыли язычники.
И пояснили:
– Но злющая – страсть!
– Состав преступленья?
– Налицо, сударь ты наш! – и лицо показали.
– Десять двойных бинаров! – загадал Климент. – Если злющая, меньше не возьму…
Сошлись на шести.
Дом ведьмы, который её крепость, оказался древней хибарой. Дверь вылетела, что называется, с полупинка. Окружен защитным сиянием, Климент Болиголов вступил на вражескую территорию, споткнулся в сенях о рассохшееся корыто, выругался и ворвался в горницу. На дальних холмах за окнами рыдали от восторга заказчики, предвкушая конец горестям.
– Где ведьма? – строго поинтересовался маг у зареванной девчонки, скорчившейся в углу. – Где злая?
– Н-не бей, д-дяденька! – ответила девчонка, пряча лицо в коленки. – Я б-больше не б-б-буду!..
Нет, Климент Болиголов не был слишком уж хорошим человеком. Но и слишком дурным не был. Он смотрел на девчонку, машинально считывая мана-фактуру, и все понимал без слов. Старая ведьма подобрала сиротку. Отследила дар, взялась готовить молодую смену. А до конца выучить не успела: померла, болезная. Маны у сиротки оказалось достаточно – не по-ведьмовски, по-мажески! – умений маловато, ума и вовсе никак. Начала пробовать бабкину науку и допробовалась. Били девчонку от сердца, не жалея кулаков. До конца убить побоялись: как бы не стала ночной ламией… Вот и раскошелились на правильную казнь – иди, Климент, губи, Климент!
– Пойдешь со мной? – спросил боевой маг, удивляясь самому себе. Корка глубоко внутри отслаивалась болезненно и непривычно. – Имей в виду, я бродяга. Дома родного нет и не предвидится…
– Д-дяденька! – из тощих коленок высунулось опухшее от слез лицо. – Н-ноги мыть… вод-ду… п-пить!..
Старосте Типунов маг сказал, что ведьму убил. И в землю закопал. И надпись написал, дивными рунами. В качестве доказательства ткнул пальцем в ведьму, которой подарил плащ – старенький, с прорехами, но еще теплый. Закопал-написал, потом выкопал и от вас, честных селян, увожу, чтоб ночью спали спокойно. Ты меня понял, староста? Староста понял. Ты меня хорошо понял? Староста понял хорошо, бинары отсчитал и ушел с присмиревшими язычниками обратно в Типуны: праздновать победу.
Самогон в этом году больно ядрён уродился.
Девчонку звали Марией. Таскалась она за Климентом собачонкой, обстирывала-обштопывала, терпела холод и нужду, в достатке была неприхотлива и экономна. Страсть к играм прощала, брань сносила без ропота, раны благодетеля лечила травками и листом подорожника. Поколачивал – слова поперек не молвила. Маг и опомниться не успел, как привык. А на одном привале, под одним плащом, стареньким, но вполне теплым… Дело молодое, сами понимаете. Для девчонки, пожалуй, чересчур молодое вышло, для Болиголова – условно-молодое, потому как седина в бороду. Но сладилось. Жениться, правда, он не хотел, а она не требовала.
Через полгода взялся Климент учить Марию. Чему? – боевой магии. Больше он ничего толком не умел. Вот тогда и узнал, что девчонка – диббук .
Подсадная утка.
Мана-фактура, хоть на три слоя ее читай, таких сведений не дает. Жизнь походная, бок-о-бок, если диббук наружу буром не лезет, тоже ничего нового не откроет. Зато при обучении Высокой Науке, и не по-ведьмовски, корешками-амулетами-заговорами, а по канонам теормага…
Пришлось Клименту освежать полузабытые сведенья о комплексной психотике.
Диббук, иначе психо-близнец, на жаргоне «лепила» – блудная душа, застрявшая между ярусами Нижней Мамы и Вышними Эмпиреями. Там не принята, оттуда исторгнута, а посему горемыка неприкаянная. В поисках убежища диббук норовит подселиться в человечье тело, но прячется и наружу лезет редко, в отличие от активных духов, которые помыкают одержимыми, как хотят. В случае Марии диббуком оказалась душа маленькой девочки – Климент навскидку давал ей не больше четырех-пяти лет, и в этом возрасте умишко диббука застрял, по-видимому, навсегда. Доверчивая и туповатая, подсадка вела себя тихо, безобидно, но малолетка есть малолетка. Этим и объяснялась беда в Типунах: когда диббук выбирался наружу, перехватывая управление, ведьмовские действия делались опасными – не в силу злого умысла, а уподобляясь факелу в ручках несмышленыша.
Увы, комплексная психотика утверждала: контроль двух душ в одном теле, равно как сознательный выбор состояний и перехода между ними – невозможен.
По закону, Климент Болиголов должен был сразу прекратить обучение Марии. Заявить о случае в Тихий Трибунал, поскольку диббук, обученный началам боевой магии, стократ опасней диббука-ведьмы. И под личным конвоем отправить Марию в Мирный Госпиталь братьев-экзорцистов. Но маг не хотел расставаться с девчонкой. Более того, ему в голову пришла идея – дерзкая, сомнительная, но сулящая большие дивиденды. На днях Клименту отказали в приеме в Ложу Бранных Магов, вернув обратно две чудом добытые рекомендации и личное прошение. Рылом не вышел, да? Со своим драным уставом лезу в горнюю обитель?! А я вам всем дам утереться… еще просить станете, в ножки падете, а мы подумаем, покочевряжимся…
Нет, не был Климент добрым человеком, не был и злым, зато азартен и горд был до крайности.
И вот чего надумал.
Во время поединка двух боевых магов тот, кто сильнее, способен обуздать противника заклятьями цепного порядка, на бранном арго – «кандалами». В структуру «кандалов» вплетается опознавательный знак личности объекта. Цепным заклятьям надо указать цель: кого именно сковывать и обуздывать. Болиголов знал это лучше других. Его самого на дуэлях неоднократно сковывали, а потом отпускали с позором. Но если допустить, что в момент наложения «кандалов» личность объекта неуловимо изменится, если диббук оттеснит Марию, выйдя на первый план…
Начались эксперименты.
К сожалению, как говорилось раньше, Мария диббука не контролировала. Пришлось накладывать «кандалы» по десять раз на дню, ожидая, появится ли диббук. Мария даже привыкла находиться в скованном состоянии. От частых цепных заклятий лицо ее сделалось малоподвижным, напоминая маску, а жестикуляция, прежде бурная, стала скудной, как пересохший родник. Климент ждал, – ловец терпеливо сидел в засаде у водопоя – и дождался.
Диббук восстал, «кандалы» рассыпались прахом.
Возможность освободиться от магических пут блестяще подтверилась.
Дело оставалось за малым: вопреки аксиомам психотики, научиться призывать и отсылать диббука по собственному желанию. Не экзорцировать насильственным путем, а разработать закон совместной жизни двух душ в одном теле, при явном примате души-доминанта. Теоретически невозможный, но грандиозный прорыв в теории боевой магии.
Именно в это время упало на благодатную почву зерно тщеславия, которое привело Климента в казематы «Очарования», а затем – к трагической гибели. То же самое отмечали свидетели последних дней Болиголова, в частности, Тюрпен Заика (м. в. к., профиль – фланговый обуздатель). Если собрать сухой остаток из длинных и сбивчивых показаний Заики, выйдет следующее. Перед известным скандалом на боях големонстров в Рюшичке, местечке на Дударь-Полонине, Климент был возбужден, агрессивен, часто поминал вслух беременность Марии – она действительно понесла три недели тому назад – и намекал в связи с этим на скорую и резкую перемену своего статуса. На просьбы успокоиться отвечал демоническим хохотом, размахивая руками. Собеседника назвал плешивым козлом, собирался затеять драку, но судья вызвал Болиголова на арену, и драка отменилась.
Боями големонстров Климент увлекся недавно, из-за колосальных ставок, сулящих в случае успеха богатство. Перед боем маги-соперники создавали малых чудовищ из зеленовато-серого мергеля  – смеси глины, известняка и звездной пыли – и стравливали на арене. Зрители бесновались, ставки росли; судьи удерживали защитный кокон и следили за соблюдением правил. Бои в Рюшичке собирали особенно большое количество народу; сюда наезжали даже столичные ценители.
И надо ж такому случиться! В полуфинале големонстр Климента, приземистый краб с хвостом скорпиона и пастью льва, дважды подряд вышел за граничную межу. Маг ли от возбуждения потерял контроль над чудищем? Противник ли вынудил краба искать пути отступления вне правил? – какая разница, если судья дисквалифицировал Болиголова.
Судья мог бы ограничиться строгим предупреждением.
А Климент – подачей жалобы в судейскую коллегию.
Вместо этого боевой маг напал на судью при всей честной публике. Сперва бросил в атаку краба, а следом ударил наотмашь «Осколками неба». С крабом судья, волхв-вещун, еще бы справился, но когда воздух вокруг тебя превращается в стеклянные бритвы… Незадачливого арбитра спасла популярность боев в Рюшичке – среди приезжих знатоков случайно оказался еще один боевой маг по найму, некий Просперо Кольраун. Прикрыв судью «Щитом Нихона», Просперо под аплодисменты толпы, получившей вместо боев големонстров показательную схватку волшебников, скрутил Климента в бараний рог, завил винтом, всыпал сотню горячих и передал в руки правосудия.
Но вернемся на арену, как раз между завивкой винтом и сотней горячих.
– Клим! Держись!
– Стой, дура! Стой… – прохрипел Болиголов, изнемогая под напором Кольрауна.
От хранилищ с мергелем в бой кинулась семнадцатилетняя Мария. На ее глазах унижали и мучили спасителя, «дяденьку», возлюбленного, отца ее будущего ребенка, живое воплощение Вечного Странника. Позднее часть зрителей станет кричать по ночам, видя во сне каменное, неподвижное лицо Марии, на котором пылали огромные костры-глаза. Всю науку, преподанную Климентом, девчонка пустила в ход. Для Просперо Кольрауна десяток таких пигалиц – плюнуть и растереть, но там, на арене, будущий маг трона заполучил семиконечный ожог на левом плече.
Так вас больно кусает мелкая шавка, если вы на миг пожалеете кроху и, уже замахнувшись, придержите буковый посох.
Увы, развить успех Мария не сумела. Сперва ее сбил наземь насланный Кольрауном «ветер перемен», а затем власть над телом, – вовремя или нет, не нам судить! – захватил диббук. Лицо девушки ожило, становясь лицом маленького ребенка, Мария громко расплакалась и начала отползать к хранилищам, хлюпая разбитым носом.
– Н-не бей, дяденька! Я больше не б-буду!.. – всплыло эхом из прошлого.
– Не бей! – выдавил Климент, распластан на земле. – Сдаюсь…
Через неделю состоялось заседание Тихого Трибунала. Климент Болиголов был обвинен в ряде преступлений, совершенных с отягчающим применением магии. Ему вменялось в вину нападение на судью и обучение девицы-диббука бранным заклятьям.
Трибунал приговорил вспыльчивого Болиголова к семи годам заключения в «Очаровании», тюрьме для чародеев.
Через год при попытке к бегству Климент был развоплощен стражей.
Марию сперва хотели отправить на принудительное экзорцирование, что в ее возрасте и с учетом беременности в семидесяти случаях из ста закончилось бы помешательством или гибелью. Такую вероятность давали приглашенные консультанты. В «двух Т» заседали не звери: маги честно хотели помочь несчастной, учитывая личное ходатайство Просперо Кольрауна, – но оставить на свободе диббука с боевыми навыками они не имели права.
И тогда Месроп Сэркис, казенный товарищ одного из заседателей, предложил вариант «Семи печатей».

CAPUT IX
"МЫ СТРАННО ВСТРЕТИЛИСЬ С ТОБОЮ НА ОКРАИНЕ,
И БЫЛ ТОМИТЕЛЬНО-НЕЛЕПЫМ НАШ СОЮЗ…"

– Позвольте мне не вдаваться в подробности, – устало сказал Месроп.
Опаловая поверхность эффект-проекции пошла разводами и трещинками, словно у председателя не хватало сил удерживать связь. За одно такое предположение любого вига следовало высечь калеными розгами и отправить в отставку. Дело не в силах, подруга. Сил у толстяка хватит на все могилы кладбища: вскрыть, очистить и заново наполнить. Дело в памяти. Есть язвы, какие лучше не бередить. Иначе трещинками возьмется душа, невидимая для циников и соглядатаев.
Рядом уныло, по-мальчишечьи, шмыгнул носом малефик.
– Это была совершенно новая методика. Я разработал теоретические принципы, основываясь на симптомах печально известного слома . «Печать кузнечиков», «Печать первой звезды», «Печать жил»… Через восемь лет тема попала под запрет. Мы сами и вынесли вердикт: отказаться от использования, изучение закрыть, данные засекретить. Размахались кулаками после драки, твердолобые олухи!… сообразили, что смертная казнь иногда лучше помилования…
Ладони под пузырем сложились, сцепились пальцами. Опустив подбородок на молитвенную «решетку», толстяк продолжил рассказ тихим, невыразительным голосом. Анри слушала и примеряла судьбу Марии на себя. Так меряют платье чужого размера: втискиваясь, боясь, что треснет по шву, чувствуя себя вором, забравшимся при людях в чужой карман. Это ее, вигиллу «двух Т», закрывали семью печатями. Это ей, один за другим, блокировали внешние выходы маны – свинцовые, стальные, чугунные ворота захлопывались, ключи скрежетали в замках. Это ей, юной магичке-диббуку, забивали кляпом тайные вены, заколачивали крест-накрест колдовские окна, завязывали мертвым узлом нити чародейства. Мана билась внутри, лишена возможности излиться в мир. Первая печать, третья… седьмая… жеребца оскопили, у барса вырвали когти и зубы, мантикору заперли в клетку и выставили в зверинце для обозрения.
Все.
Ты больше не магичка, Мария. Ты – обычный человек.
Хуже – ты искусственно созданное подобие шмага , больного «синдромом ложной маны». Твоя мана не ложна, но она заточена в крепости тела, в равелине рассудка, в казематах сердца.
Пожизненно.
Климент Болиголов был заперт в «Очаровании» всего на семь лет, но через год бежал в смерть. Ты живешь до сих пор – двадцать пять лет. Ты проживешь еще долго.
Ты – камера-одиночка, узник и тюремщик в одном лице.
Побег исключен.
– После наложения печатей, по истечении испытательного срока, я добился разрешения отправить Марию к своей бабке. Несчастная осталась без покровителя, я чувствовал за собой вину… В Трибунале согласились, оформив «под надзор». Толстуха Нана, мать моего отца, мир праху их обоих, была из женщин, способных присмотреть за драконом в его пещере. В бабушкином доме Мария родила маленького Кристофера; увлеклась переплетным делом, пошла в ученики к мастеру Карену, зарегистрировала в Генеалогическом Департаменте фамилию Форзац… Бабушка категорически возражала, предлагала удочерить Марию, дать нашу родовую фамилию. Коса нашла на камень: Мария придавала слову «форзац» особое, личное значение. Крис вырос; бабушка Нана любила мальчика, как родного внука, дала ему первичное образование – у нас в семье традиционно отдавали предпочтение некромантии… Я наезжал временами, мы разговаривали, сидели на веранде… пили чай с мятой…
Месроп вздохнул:
– Девять лет назад мы похоронили бабушку. На похоронах Мария впервые обняла меня. Я думал: оттаяла, простила…
– Лю – потомок знаменитого основателя породы? – спросила Анри.
– Нет. Это он и есть, Лю Первый. Са-пэи живут долго, до полувека. Пес привязался к Марии, часто дремал у ее ног. Собаки тоньше чувствуют. Собаки вообще лучше людей.
– Снять печати не хотелось? – вмешался Мускулюс.
Малефик оказался безжалостней, чем думала вигилла.
– Нет, – повторил толстяк, твердо и уверенно. – Диббук, обученный началам боевой магии, непредсказуем и опасен. А за эти годы в Марии накопилось слишком много маны. Печати не препятствуют накоплению, они ограничивают лишь выход и реализацию. «Семь печатей» нельзя снять, как неизлечим «синдром ложной маны». Даже найди я способ снятия – накопленный резерв маны непроизвольно хлынет наружу. Это как разрушить Ферсальскую дамбу… Полагаю, Мария погибнет, сними мы печати. И погибнет не одна. Нет, мастер Андреа, я бы не стал рисковать.
Ладони председателя ожили и зашевелились. Месроп всегда был педантичен и аккуратен. Разверстые могилы нуждались в закрытии. Неплохо также высадить между холмиками «кошачьи ноздри», чей запах отпугивает горгулий, слетающихся ночью на места свежих погребений. И столбцы в изголовьях следует восстановить: иначе добрым кладбищенским гениям негде будет присесть. Работа есть работа.
Через двадцать минут Анри захлопнула пудреницу.

На обратном пути малефик хлопнул себя по лбу.
– Совсем забыл! Когда я ждал вас у отеля, ко мне привязался один смешной сударь. Нотариус или адвокат, болтливый, как сорока. По-моему, сумасшедший, но безобидный. Рассказывал истории про молочницу с двойным чревом и скорохода с кучей ног. Нет, кажется, это у их теней были двойные животы и ноги… а друзья путались в именах… Очень, очень забавный сударь!
– Забавный? – усомнилась Анри.
– Как по мне…
– Мастер Андреа, скажите честно: это вы пытаетесь меня развеселить?
– Честно? Да. У меня скверно получается?
– Скверно. Но в этом вы не виноваты.

* * *

«Аистенок» упорно не желал складываться. Анри сотни раз проделывала эту простую, давно ставшую привычной манипуляцию. Свернуть посланца для «pegasus charteus cursus»? Ха! С закрытыми глазами! со связанными руками! десять секунд… Однако сейчас бумажный гонец страдал золотухой и рахитом, выходил жалким и непригодным для полета, норовя развернуться в исходный лист.
Издевательски подмигивала радужная печать с двумя скрещенными "Т".
Дурной знак? Вряд ли. Она бы почувствовала.
Руки дрожат? Так не дрожат ведь!
Может, сложить «жабку», сменив рожденного летать на рожденную прыгать? Пусть дольше, зато верней… Испугавшись перспективы стать жабой, «аистенок» с шелестом расправил крылья, сделал круг над головой, залихватски курлыкнул и стрелой унесся прочь.
Теперь оставалось ждать. Встреча квизу назначена через полтора часа, в любимом месте барона, а до цирюльни «Иридхар Чиллал», даже на спине лентяя-Гиббуса – полчаса езды. Минут пять Анри просто сидела с закрытыми глазами, ожидая, пока низ живота перестанет ныть насчёт дневной беготни. Затем отхлебнула глоток кофия, лучшего в столице – такой варили лишь в «Шкатулке Д'Оро», кофейне на Сластном бульваре, добавляя кардамон, имбирь и зернышко piperis nigra. Хозяин кофейни, хитрый старичок Моше Абу-Низам Д'Оро, остальные компоненты напитка скрывал тщательнее, чем доходы от тайного ростовщичества. Вигилла пыталась определить добавки самостоятельно, но не преуспела. Наверное, это к лучшему. Аромат тайны придавал кофию дополнительную прелесть.
Гиббус блаженствовал в конюшне «Шкатулки», жуя знаменитое «вяленое» сено. Особенно лошак налегал на мясистые листья лакримозы и услады придорожной.
– Чего еще изволит моя госпожа?
Предупредительный хозяин в лиловой чалме соткался из аромата жареных зерен и миндаля. Шелк расшитого бисером халата отливал румянцем спелого персика; наряд дополняли кушак с кистями и остроносые туфли. Не знай вигилла доподлинно, что Абу-Низам Д'Оро – коренной реттиец в десятом колене, приняла бы хитреца за выходца из Турристана.
– Еще кофия. И розовую пастилку с орехами.
Фигуру нужно беречь. Но одна маленькая пастилка! крошечная!..
Чревоугодие легко выиграло спор у благоразумия.
– Сию минуту, моя благородная госпожа. Слушаю и повинуюсь!
Это была любимая присказка Абу-Низама. Многим посетителям нравилось.
Пока хозяин колдовал над джезвой из черненого серебра, дымящейся на жаровне с песком, Анри любовалась убранством кофейни. Потолок, обитый бархатом винного цвета, резные дверцы со стилизованными замочными скважинами, витые столбики красного дерева; стены инкрустированы крупными стразами, отражающими пламя свечей. Ларец, полный драгоценностей! Потоки маны здесь накапливались в Анри без малейших помех; и, главное, без дополнительных перестановок. Если бы не память о «Семи печатях», превращающая удовольствие в нечто запретное, стыдное, как бокал вина, выпитый на глазах умирающего от жажды…
– Во красотища! Это у нас тут что?
У лесенки, ведущей на терассу, стоял первый парень на деревне. Рыжие вихры, золотая россыпь конопушек, алая рубаха навыпуск, ядовитая прозелень мешковатых штанов. И сапожищи – новенькие, «со скрыпом», с густым запахом дегтя. Смотреть на эту разлюли-малиновую прелесть без смеха мог лишь дубовый болван. Вигилла совершила чудо, позволив себе скромную, едва заметную улыбку.
Встречай, столица! В ножки, в ножки падай!..
– У нас тут кофейня. А у вас?
– В смысле? – поддержал разговор парень.
– В смысле, наверху вывеска есть. Для тех, кто умеет читать.
Хрустнув позвонками, рыжий задрал голову к небу, желая удостовериться в наличии вывески.
– Умею! – сообщил он с такой искренней радостью, что не разделить ее казалось преступлением. – В Глухой Пуще всяк дурак грамоте обучен! Кофейня – это навроде харчевни?
– Навроде. Здесь главный харч: сласти и кофий.
Зря ты это, подруга. Лучше б пастилку кушала.
Молча.
– Сласти я люблю! – конопатый направился к столику Анри, громко топая и скрипя сапожищами. Ответ он счел многообещающим приглашением.
Отшить нахала?
Несмотря на безобидную наглость, рыжий простофиля вызывал симпатию.
– Кош Малой, – с грацией медведя отвесил он поклон, шумно придвигая свободный стул.
Стул крякнул придавленным селезнем, но выдержал.
– Генриэтта Куколь.
– Эй, кофейник! – от широченной ухмылки веснушки едва не брызнули с лица Коша врассыпную. – Тащи сласти! Мне и даме!
Вигилла прыснула в кулак. Припечатал балагур старика Моше! Однако в следующее мгновение ей стало не до смеха. «…Агнешка Малая, гуртовщица из оседлых хомолюпусов…» Эй, рыжий, ты гуртовщице кто? Отец? Брат? Дядя? Певчий кенарь в клетке разразился арией, кофий медлит вскипеть, пена в обильных порах, солнце светит в оконце по левую руку… Подытожив базовый комплекс примет, мантисса пришла к выводу: скорее всего, старший брат.
Оборотень-сладкоежка.
Интересно, знает ли барон?
Памятуя о случае с Марией Форзац, Анри не спешила предъявлять клеймо. Мало ли, за что хомолюпус может не любить Тихий Трибунал? Лучше не рисковать.
– Где вы остановились, Кош?
– В приюте. Отель называется, – рыжий помрачнел. – Сеструха у меня тут без вести пропала. Вот, приехал…
– А власти что? Розыск объявили?
– Власти-сласти… – Кош угрюмо буравил взглядом столешницу. Обладай детина хоть толикой свободной маны, впору было бы беспокоиться о сохранности имущества. – Объявили. Я и сам помогал: этому, от властей. Хороший мужик, хоть и светлость. Его потом власти взяли и отсунули.
– Отстранили?
– Ага. Мы со светлостью вора поймали, а его все равно устранили.
– Вы поймали вора?!
– Ну! У вас в столице не соскучишься!
Кош оживился, от недавней мрачности не осталось и следа. Настроение у детины менялось быстрее, чем погода в день Весеннего заворота ветров. Анри тоже обрадовалась: выходит, барон в курсе съезда родичей. Оттого, видимо, и перебрался в гостиницу: следить. Молодец, квиз, зубастый…
– Вор в комнате шарил, а стряпчий услыхал и тревогу поднял. Тоже, кстати, отличный мужик.
– Вор?!
– Стряпчий! Фернаном звать. Сказки брешет – любой байкарь обзавидуется. Слушаешь и чешешь в затылке: может, правда? Вот как с вором.
– Что – с вором?
Разговор выходил странный, но любопытный. Если б еще хомолюпус не терял все время нить повествования, перескакивая с одного на другое…
– Сказка с вором. Ты от роду такая или прикидываешься?
– Чего изволит мой благородный господин?
От «благородного господина» Кош растаял, простив хозяину вторжение в беседу.
– Ну, говорил же: сластей…
– Каких именно?
Вопрос поставил Малого в тупик. Приведя в окончательный беспорядок и так буйные кудри, он двинулся напролом:
– А какие есть?
Ох, нарвался рыжий. Перечисление лакомств, подаваемых в «Шкатулке», было любимым коньком Моше Абу-Низама. Завсегдатаи знали это и не рисковали, ценя собственное время.
– …тарталетки воздушные и с глазурью, лукум фруктовый тридцати двух видов, безе с сиропами, желе и конфитюрами, щербет тягучий, халва кунжутная особая, пастилки с орехами и финиками, сушеный бананас в сахарной пудре, «приторное семя» по-нурландски, миндаль, жареный в меду с цукатами, нуга с сабзой…
– Шикалат есть? – прервал глухопущенец словоизвержение Моше. – Вкусный?
– Черный? Млечный? Сотовый? С фундуком, дорическим орехом, арахисом? Колотый, плитками, «медальками», дольками? Горячий, со сливками?
– Валяй черное колотье. Без орехов.
– Какое вино изволите? Сорт? Год? Выдержка?
– Спасай! – честно обратился Кош к вигилле. – Чего пить будешь?
– Бокал кларета.
– Две кареты! – с облегчением выдохнул рыжий.
– Сию минуту, мой благородный господин! Слушаю и повинуюсь.
Дождавшись, пока злодей-хозяин исчезнет, Кош наклонился через стол и заговорщицки прошептал:
– Он из бутылки? Или из лампы?
– Кто, Моше?
– Ага. Джинн?
Вигилла рассмеялась:
– Человек. Просто такая приговорка.
– У знакомого джинна подцепил, – сделал вывод оборотень. – Стибрил и пользуется. Как наш ворюга, пока мы со светлостью его не сцапали…
В скором времени Анри получила изрядное представление об устном народном творчестве хомолюпусов. Врать Кош, похоже, не врал, но приукрашивал без зазрения совести! Огромная псина с глазами, как огненные плошки, гонялась за рыжим по коридорам. Рушилась несокрушимая дверь в апартаменты. Творилась великая баталия с могучим вором, у которого оказалась волшебная тень с тремя руками. Гостиница выворачивалась наизнанку, доблестные маляры со штукатурами спешили на подмогу…
Вдалеке пробили часы на ратуше.
– Мне пора, – спохватилась вигилла. – Приятно было познакомиться. Искренне желаю, чтобы ваша сестра нашлась.
– Ты серьезно? – влажные глаза Коша излучали наивную, отчаянную надежду.
– Да.
– Ты гадалка?!
– В определенной степени.
– Здорово! – Лицо рыжего просветлело. – Я гадалкам всегда верю, хоть кол мне на голове теши! Светлость талдычит: «Живыми, мол, не ждите,» – а я сердцем чую: ошибся он. Хороший человек тоже ошибиться может. Ты со светлостью, случаем, не родичи?
– С фон Шмуцем? Нет.
Стоп, подруга. Расслабилась, поспешила с ответом; забыла спросить, о какой именно светлости зашла речь. Эй, деревня, теперь твой ход!
– Бывает, – пожал могучими плечами Кош Малой. – А на вид похожи. Как в одной стае бегали…

Мерно покачиваясь в седле, Анри не уставала изумляться последним словам детины. Конопатый простак раскусил опытную вигиллу? Слово «раскусил» в применении к хомолюпусу выглядело зловеще. Тонкий намек? От увальня-недотепы? Или просто ляпнул наугад, без задней мысли?
Душа оборотня – потемки.
Будь ты хоть трижды м. в. к.

* * *

Мягкое кресло с подголовником – это хорошо. Скамеечка из палисандра, где можно удобно устроить босые ноги – отлично. Услужливый ногтярь – лучше не бывает. Спешит, красавец, тащит две серебряные ванночки с горячей водой, где плавают лепестки роз, листья сизой смородины и тычинки «козьих ноготков».
– Это обязательно? – усомнилась Анри.
– О-о-о! – ответила вся цирюльня мощным хором.
Стало ясно, что погружение рук в ароматную купель – неотъемлемая часть будущего священнодействия. В «Иридхар Чиллал» сотворение маникюра легко соперничало с творением мира из скандала Вечного Странника с Нижней Мамой.
Думать иначе означало впадать в ересь.
По зрелом размышлении, глянув на себя в зеркальный трельяж, вигилла решила ограничиться услугами ногтяря. Прическа растрепана вполне возвышенно, в художественном беспорядке, и вмешательства извне не потерпит. Зато ногти… При нашем способе накопления маны, дорогуша, ногти – больное место.
Анри хорошо помнила взгляд Конрада, брошенный на ее руки при первой встрече.
Ага, вот и наш пунктуальный фон Шмуц: топчется на пороге.
– Счастлива видеть вас, барон. Присоединяйтесь.
– Благодарю. Сударыня, вы в состоянии обеспечить конфиденциальность нашей беседы?
Квиз выглядел усталым и невыспавшимся. Усевшись в кресло рядом, он с видимым облегчением снял шляпу и парик. Без парика фон Шмуц выглядел заметно привлекательнее. Меньше официоза, что ли? Или баронам просто к лицу такие великолепные залысины?
– Разумеется. Экран Великого Немого – мой конек.
– Ваш конек пасется возле цирюльни. Когда я проходил мимо, он посмотрел на меня волком.
Овал Небес! Железный барон изволили пошутить?!
«Это к потрясению основ!» – сказал бы мудрый стряпчий Тэрц.
– Как вы определили, что злобный конек у цирюльни – мой? Допустим, на нем приехал владелец цирюльни…
– На мирабиле? В дамском седле? Я расскажу Иридхару, он умрет со смеху. И простит мне вчерашнее бегство посреди маникюра. К вашему сведению, такого предательства он не прощает никому.
– Вчера вам помешали насладиться до конца? Я дарю вам эту возможность сегодня. Хотя стричь ногти в конце недели – приманить легион мелких бесов. Уж поверьте опыту мантиссы!
– Не путайте вульгарную стрижку ногтей с высоким искусством маникюра! – возмутился квиз, багровея. – Лучше творите поскорей экран: мне есть, что сообщить.
– Минутку терпения, любимый! Скоро мы останемся наедине…
Для создания экрана ладоням Анри пришлось ненадолго покинуть ванночки. Презрев ужас в глазах цирюльников, потрясенных святотатством, вигилла нащупала сегрегат-волокна флогистона и легкими пассами сплела их в ткань. Прикинула на глазок расположение зеркал в цирюльне, дунула и закрыла парусом оба кресла. Теперь флажки и дозорные колокольцы…
Все. Готово.
– Говорите спокойно, барон. Захотите дать указания ногтярю или стригунцу – пожалуйста. Все, что направлено вовне, экран пропустит.
– Ловко, – квиз хмыкнул с явным одобрением. – Ладно, давайте к делу. Сообщаю, что меня отстранили от расследования, как близкого родственника.
– Я знаю, – кивнула вигилла.
И обратилась к ногтярю:
– Мне, любезный, «улыбку авгура». Основной лак – «чайная роза».
– Чудесный выбор, госпожа!
Ногтярь извлек флакон со снадобьем для снятия старого лака: земляной жир, смягченный миндальным маслом, с целебным экстрактом алоэ и ягод дружинника падучего.
– Сэркис предупредил? – буркнул барон.
К фон Шмуцу спешил второй ногтярь, бренча инструментарием страшного вида. Анри содрогнулась, отдавая дань героическому барону. Быть здесь завсегдатаем – все равно что быть завсегдатаем пыточной. Еще и за свой счет. Сама она заранее позаботилась оформить встречу, как служебную, с оплатой из спецсредств казначейства Трибунала.
Если его светлость будет вести себя хорошо, и ему оплатим.
– Нет. Один случайный знакомый.
– Интересные у вас случайные знакомые… все видят, все знают… Теперь официально следствием занимаетесь вы и только вы, сударыня. А я – вольный стрелок, пребываю в отпуске до востребования. Наслаждаюсь теплом «Приюта героев», где свел знакомство с прелюбопытнейшими господами…
Барон протянул цирюльнику правую руку, и ногтярь соколом пал на добычу.

* * *

Экран Великого Немого, помимо охранных свойств, имел еще одно, побочное. Каждый из собеседников мог при желании воспринимать рассказ – или даже ряд мыслей другого, как цепочку самодвижущихся черно-белых картин. При этом звук исчезал, а краткий конспект речи бежал по нижнему краю экрана в сопровождении музыки – иногда тревожной, иногда комической. Так и сейчас: на фоне бравурных аккордов вступления к Четырнадцатой симфонии Брамвеля, поперек трудяг-ногтярей, тронулись в путь усталые пилигримы-слова:
«Орден Зари. Идеалы Добра и Зла, Света и Тьмы. Но засевший в Цитадели идеалист решил быть последовательным до конца. В природе чистого Зла – нарушать все и всяческие законы, лгать, предавать, бить в спину. Разве Черный Аспид не должен без колебаний воплощать в жизнь эти идеалы?!»
Над текстом сменяются призрачные лица, похожие на лаковые маски театра имперсонаторов. Одноглазая карга: атаманша шайки разбойников. Благообразный старичок: лекарь из провинции. Кош Малой, рыжий сластёна. Мария Форзац: шрам узкого рта сросся навеки. Еще один старик: широкие поля черной шляпы над одутловатым, рыхлым лицом. Таких дедушек, наверное, выращивают в подвале, пряча от лучей солнца. Маски располагаются веером: расклад карт в руках умелого шулера.
Перед Анри – родичи квесторов в полном составе. Великий съезд патриархов. Веер складывается, уплывает в глубину; перед глазами возникает лист бумаги.
«Довожу до Вашего сведения, что Ваш… замечен в тайных встречах с членами Высшего Совета некромантов небезызвестного Чуриха. Думается, сие обстоятельство…» 
Там, в глубине, веер на миг разворачивается еще раз, позволяя маскам родичей в свой черед ознакомиться с письмом. Хмурится карга, беззвучно шевелит губами Кош, оба старика одинаково моргают; в чертах Марии Форзац – решимость взрослой, немало повидавшей женщины. Выдержав паузу, лист и веер тают в воздухе. Экран Великого Немого дрожит, подергиваясь рябью – так силится заговорить настоящий немой – и приходит в движение.
Новая версия Конрада фон Шмуца.

Молочная пелена окутала берега озера Титикурамба, на границе между Чурихской долиной и Черно-Белым Майоратом. Туман белесыми прядями ползет над водой. Туман штурмует подножье Курамбских скал, скрывающих три мрачные башни Чуриха. Туман поглотил заливной луг со стороны Майората. Кажется, озеро простерлось до самой Цитадели.
Симфония Брамвеля переходит в зловеще-нервную увертюру Ричарда Вагахада к опере «Темные воды». Из тумана возникают две ладьи: идут навстречу друг другу, сближаются. В обеих – одинаковые фигуры в черных плащах с островерхими капюшонами.
Рыцари Зари Вечерней? Допустим. Но если во второй ладье – некроты, то представления барона о хозяевах Чуриха ошибочны. Некроманты, особенно члены Высшего Совета, не одеваются, как балаганные злодеи. Напротив, они предпочитают светлые тона и свободный покрой нарядов. Лиц не скрывают, особенно под дурацкими капюшонами. Ладно, для квиза этот промах простителен.
Из смоляной воды всплывают белые льдины-слова:
«По рукам, Аспид. Квесторы исчезнут.»
«Плата?»
«Трупы. Тела квесторов – достойный куш…»
Анри вмешивается. Тела – телами, но для Чуриха наверняка есть более важные вещи, чем самые замечательные в мире покойники. Мысли вигиллы вторгаются в воображаемый диалог двумя репликами:
«Мы требуем предоставить нам свободный доступ к Омфалосу.»
«Хорошо. Пуп Земли останется в пределах Майората, но вас допустят к нему…»

Изображение отчаянно трепещет, идет полосами и исчезает. Мельтешат чудные зигзаги, разноконечные звезды, хвосты рун и буквы трех алфавитов. Это ногтярь о чем-то спросил Анри, а барон отвлекся. Трудно держать экран в цирюльне, где столько зеркал…
– Какой лак предпочитает госпожа для наложения «улыбки»?
– «Мираж».
– Прекрасное сочетание! Позвольте вашу ручку…

«Сговор? Но дальнейшие контакты Чуриха с намеченными жертвами… доброжелатель с подметными письмами…»
«На месте чурихцев я бы тоже сперва вошел в доверие к рыцарям Утренней Зари. Пообещал бы помощь, назначил встречу. Чтобы застать врасплох…»
Экран встряхивается мокрой собакой. Перекресток трех дорог. Со столба-указателя скалится череп псоглавца. Ветер уныло рвет с пологих холмов кисею известковой пыли, унося клочья вдаль. Заслоняя диск черного солнца, скачут шесть белых всадников. Квесторы напоминают кочевых троллей-снеговиков из свиты Ледяной Императрицы. Навстречу пешком идет Высший Совет Чуриха. У всех – длинные-предлинные посохи с набалдашниками в виде сов и гарпий. У барона богатая фантазия, думает Анри. Думает тихо, чтобы фон Шмуц не услышал.
«Что вы хотите предложить нам, господа могил, маги смерти?»
«Помощь в квесте.»
«Какую именно?»
«Заклятья массового поражения. Полиморфные артефакты. Разное.»
С конкретикой у квиза плоховато. Полиморфизм артефактов – мечта теоретиков. Ладно, проехали. Чем-нибудь, да подкупили молодых идеалистов.
«Почему – нам?»
«Экспериментальные разработки. Нужны полевые испытания, в реальных боевых условиях. Среди вас есть наш коллега. Это сближает.»
«Нам надо посовещаться.»
«Хорошо. Мы знаем, где вас найти.»
Подобные диалоги – частые гости в любительских пьесках и геройских сагах для простонародья. Чувствуется пристрастие барона к беллетристике. Он и сам, должно быть, пописывает: скрипит перышком в тишине, вне службы, ведя доблестного квизитора Одимантия Блистающего от одной победы к другой…
Не ваше дело, сударыня, думает барон обиженным тоном. Извольте не отвлекаться.
Следующие пять минут картинки на экране бегут под игривый аккомпанемент клавесина, слегка расстроенного, но вполне бодрого.
Барон клавесин игнорирует.
В ритме гавота Анри с ускорением прокручивает беготню по следу и разверзание могил. Историю Марии вигилла опускает. Вместо тайн минувших дней, сменив гавот на более приличествующую случаю алеманду, она вкрапляет допущение – плод кладбищенских открытий.
Картины, возникшие из ночной тьмы, знакомы обоим.
Записи шара-обсервера.
За одним исключением: в агрессорах, штурмующих Белую залу, даже ребенок опознает дрейгуров , или по-малабрийски бидриоганов  – мертвецов, поднятых некромантом-вербовщиком. Лицо дрейгура, рубившегося с Германом, племянником барона, знакомо: землисто-дряблая кожа, на подбородке жесткая щетина. Это существо лежало в первой из разверстых могил; это оно сгорело, едва попытавшись ответить на вопрос. Анри сосредоточивается. Клинок Германа на излете отсекает дрейгуру мизинец и последнюю фалангу безымянного пальца на правой руке. Еще один удар, и острие кромсает левую скулу покойника. Мертвецу раны не помеха – упрямо и методично он теснит универсал-стратега к шару.
Сполохи, пятна.
Клавесин прекратил алеманду и ведет мрачную, мерную поступь басов, поддержан солирующим альтом.
Из черной ночи белыми лунами катятся слова.
«Кто-то поднял толпу дрейгуров и натравил на „Приют героев“. Кто-то, не боявшийся, что Кристофер Форзац перехватит управление телами или лишит дрейгуров витальности.»
«Высший Совет Чуриха. Любой из них сильней Кристофера.»
«Версия сговора подтверждается?»
«Да.»
«Чурих рискует. Значит, цена высока.»
«Риск не так уж велик. Смотрите…»
Трещины, разрывы, полосы.

– …что?
– Мягчительный крем, госпожа? Лечебные припарки?
– Делайте, что хотите.

Туман над озером Титикурамба.
Озеро колышущихся прядей от башен Чуриха до Цитадели.
Озеро соединяет территорию в единое целое.
«После провала квеста Высший Совет Чуриха может подать прошение Черному Аспиду, желая воссоединения земель. Этим никто не нарушит межгосударственных соглашений и не даст повода для войны…»
Юркая кривая игла – такой сшивают раны – суетится над озером. Кладет торопливые, грубые стежки. В тумане роятся призраки. Вдалеке, за башнями и Цитаделью, растет железная стена, увешана щитами с шипастыми умбонами. Окружает всю картину целиком.
«Если Аспид удовлетворит прошение, Чурихская долина войдет в состав Майората, приобретя экстерриториальность согласно „Пакту о нейтралитете“. Вы понимаете, к чему это приведет?»
«Понимаю. Пример Чуриха может оказаться заразителен. Идеалы – идеалами, а защита от вторжения – лакомый кусочек… Для этого даже разбойничий Куартаз нарядится в двуцветное трико. Я только не понимаю, зачем чурихским интриганам понадобился Пуп Земли? Безделушка, скипетр шута…»
«Не надо, барон. Все гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.»
«Вломиться в Чурих силой? Спрячут все улики, и выставят Реттию агрессивной дурой с имперскими амбициями. Начнутся пасквили: вместо квеста в поход выступили казенные герои…»
«Его величество не даст согласия на вторжение. У нас нет никаких оснований…»
Стежки над озером похожи на большие знаки вопроса.
Безнадежные пограничные столбы, изогнутые от дряхлости.
«И еще, сударыня… В деле – Надзор Семерых. Это строго между нами. Мне кажется, вам следует знать.»
«Я догадывалась.»
«Почему?»
«Потому что встала с правой ноги, а возле отеля на заборе сидел пестрый удод. Пожалуй, такой вариант меня радует.»
«Радует?!»
«Я предпочитаю иметь профосов Надзора на своей стороне. А вы?»

SPATIUM IX
ПРОФОСЫ НАДЗОРА СЕМЕРЫХ
или
СИНОПСИС АРХИВОВ ТИХОГО ТРИБУНАЛА

Редкий чародей рисковал загородить дорогу профосу Надзора Семерых.
Дело не в силе: на каждую силу отыщется мощь. Дело не в мастерстве: на каждого доку отыщется умелец. Дело не в мане: на каждое озеро сыщется море. Дело в страхе, глухом, подспудном, иррациональном, как голос из-под земли, поющий колыбельную.
Если ты – лютнист, ответь: легко ли сыграть «Небесную Джилью», когда под пальцами умолкает то одна, то другая струна, ля превращается в ми, диез – в бемоль, а ты не знаешь, какая нота соврет, какая струна онемеет в середине следующего пассажа?
Если ты – столяр-краснодеревщик, скажи: легко ли сделать шкафчик для спальни герцогини Штроймейер, когда скобель вдруг делается туп, как матушка любезной супруги, струг теряет заточку, цикль выскальзывает из пальцев, словно намазан маслом, и неизвестно, какой резец, фасонный или гравировальный, откажет через минуту?
Если ты – солдат, признайся: легко ли добиться победы, когда за миг до выстрела теряется глазомер, на выпаде одолевает головокруженье, во время удара нападает чих, гулкий и неукротимый, а тебе невдомек, в какую секунду левое колено самовольно подломится?
В академической статье «Квашеные чары», опубликованной в «Реттийском Вестнике» под псевдонимом Эндрю Озиандер – так подписывался приват-демонолог Матиас Кручек, известный теоретик, высказывая особенно парадоксальные, не подтвержденные опытами гипотезы – была предпринята очередная попытка хотя бы частично рассмотреть механику превращения мага в блокатора. В качестве аналогий приводились как метаморфозы традиционные, алхимические – например, элементарная трансмутация «лунной стали» в золото, – так и спорные примеры квашенья, броженья и сходных процессов.
Большого резонанса статья не вызвала, если не считать тезиса о добровольности.
Многие волхвы со степенями подвергли сомнению уверенность автора статьи, что маг мутирует в блокатора исключительно на добровольной основе, и никаким принуждением это сделать невозможно. Скептики воспользовались сравнительным рядом Озиандера, с насмешкой заявив, что у капусты или репы никто не спрашивает, желают они кваситься или нет. Виноград также делается вином по принуждению, под пятками девиц и в бочонках погребов. В ироническом хоре утонули возражения тех, кому случалось лично квасить капусту или выдерживать густой мускатель. По словам практиков, капуста отказывалась хрустеть и делалась слишком кислой, если ее квасили на полную луну, зато в новолунье удавалась на диво. С виноградным суслом творились чудеса, если рядом с чаном кто-то допивал воду из чужой кружки или обнимал за талию пригожую поселянку. Сусло обижалось, и вино в итоге получалось «тощим», хоть тресни. А уж про отношения ячменного солода, хмеля и пивовара ходила тьма легенд…
Над «кулинарами» посмеялись, тем дело и кончилось.
– Зря, – сказал, прочитав статью, венатор Фортунат Цвях, недавно обеленный от обвинений в заговоре. Что зря, к чему зря и по какому поводу, охотник на демонов объяснять не стал. Он знал, что автор «Квашеных чар», его друг детства Матиас Кручек, в последнее время зачастил на кафедру общей семантики. Еще Матиас к месту и не к месту щеголял новоизобретенным термином «антимана» – так приват-демонолог обозначал падение уровня личной маны ниже нулевого, что считалось принципиально невозможным.
Вы спросите: какая связь?
Вот поэтому Матиас Кручек – выдающийся теоретик с сотней патентов на открытия, а вы моргаете, открыв рот, ждете ответа, и напрасно.
Так или иначе, профосы Надзора Семерых вызывали в чародейной среде интерес – опасливый, нервный, болезненный. Блокаторы были блудными сыновьями – родными, своими, безвинно пострадавшими от своих. Волки шли в волкодавы. Неважно, приходилось ли добровольцам месяц каменеть в трансе, сидя в окружении капитула Надзора, впитывая боль, уходящую корнями в далекое прошлое, сплавляя ее с личной болью – или это сплетни, а процесс обращения  шел совсем иначе. Важно другое: в результате сложнейших, загадочных метаморфоз мана внутри будущего блокатора терпела коренные изменения – если угодно, сбраживалась или сквашивалась! – превращаясь в качественно новый продукт. Виноград в вино? Вино в уксус?! Руда – в меч?!
Став блокатором, бывший маг терял накопленное годами мастерство.
Зажечь свечу взмахом руки? – нет. Изменить направление ветра? – никак. Наложить заклятье на замок, ключ или дверь? – ничуть. Провидеть судьбу, швырнуть молнию, обуздать инфернала?! – ни капельки.
«Все худшие инстинкты человека – ненависть, гнев, жестокость, жажда мести – облагораживаются и освящаются, если импульсом к ним служит „любовь к дальнему“. Они обращаются в свою собственную противоположность: гнев становится негодованием, жажда мести – стремлением восстановить поруганную справедливость, ненависть – нетерпением к злу, жестокость – суровостью принципов.»
Так писал Шимон Франке, крупнейший исследователь блокации, в трактате «Этика любви к дальнему».
Прав он или нет, судить не нам.
Со дня обращения  блокатор видел тридцать шесть слоев реальности в образе трех дюжин струн гигантской арфы. И был способен изменить звучание любой струны, заставить звук умолкнуть или исказиться, сбить настройку, нажав на педаль или умело подкрутив леверс. Имеющий уши говорил с блокатором и не слышал; верней, слышал с искажениями. Имеющий глаза смотрел на блокатора и не видел; верней, страдал выборочной близорукостью или дальнозоркостью. Имеющий ману выплескивал ее на блокатора, преобразовав изящным заклинанием – и промахивался; верней, рисковал облиться с головы до ног, обнаружив, что вода сделалась кровью, кровь – кипящим оловом, а кипяток холодней ледышки за пазухой.
– Сволочь! – только и сказал Этьен Круасан, колдун-подорожник, пытавшийся запутать блокатора Флавеля Листаря в трех соснах. Грубо? – пожалуй. Но чего не скажешь на пятый день скитаний в лесу, потому что «рябой стопор» в итоге кашля посреди наговора превратился в «рыбу-штопор», завивая твои проезжие пути винтом!
– Мы должны признать, что кожура от лимона способна оказать решающее влияние… – писал в рапорте десятник караульной стражи Костка Малец, отчитываясь о провале операции по захвату блокатора Нумы Слепня. Точнее, рапорт строчил писарь, облагораживая изящной словесностью черную брань десятника Костки, поскользнувшегося на ровном месте и отбившего копчик о брусчатку мостовой.
«Вряд ли я потяну профоса Надзора Семерых. А если профос не один…» – думал малефик Андреа Мускулюс год назад, стоя над незнакомым трупом в Филькином бору. И правильно думал.
Много ли было блокаторов?
Нет. Немного.
Капитул Надзора Семерых, даже испытывая в блокаторах недостаток, твердо знал: не приведи небо, чтобы таких людей стало много.

CAPUT X
"В ПОРТУ СМОТРЮ НА КЛИПЕРА —
НИ ПУХА, НИ ПЕРА!.."

– В чем дело, Иридхар?
– Посыльный, ваша светлость. Требует вас.
– Посыльный?
– Да. У него пакет. На ваше имя.
– Пусть войдет и зачитает.
– Вслух?
– Разумеется, вслух.
На лице барона читалось мучительное, кошмарное чувство deja vu. Очень похожее выражение, только стократ усиленное, прочно оккупировало физиономию ногтяря, который обслуживал его светлость. Анри даже стала опасаться, что цирюльник рухнет в обморок.
– А вдруг там служебные тайны? – боязливо пискнул ногтярь, дернув шпателем.
К счастью, шпатель не зацепил служебный стигмат фон Шмуца.

* * *

– Ваша светлость! Это я! Они меня зад-держивают!
– Перестаньте ломиться, сударь! Здесь частная цирюльня, а не бордель!
– Вульгарный брад-добрей! Прочь!
– Что вы себе позволяете?!
– Ваша светлость! Велите этому п-п-пи… п-пиявочнику сгинуть!..
Никогда раньше Анри не слышала, чтобы кричали так: сочетая в едином порыве гнев монарха, услужливость дворецкого и могучее, достойное философа-циника, чувство собственного достоинства. Вигилла убавила концентрацию флогистона, отчего экран сделался дырчатым и легкомысленным, как дербантские кружева. В прорехах возник смешной господинчик, похожий на нерукотворный памятник самому себе. Желтые чулки, подвязки крест-накрест, плащ обшит таким широким бордюром, что не поймешь, из какой материи он сделан. Кругло набитые плечи и выпяченная клином грудь камзола делали посыльного комичной пародией на Гусака-в-Яблоках, покровителя гениев воздуха.
Ловко сдернув нюрландский колпак с перьями и размахивая им наподобие меча, гость теснил семерых работников цирюльни вглубь зала.
– Безмерно рад, – уныло сказал барон с видом человека, которому явился дух невинно убиенного папеньки, требуя мести. – Сударыня Куколь, не извольте беспокоиться. Это мой камердинер, Любек Люпузано. Заботлив, предан, настойчив. Кладезь достоинств. Что касается остального…
Героический Любек прорвал цепь обороны и ринулся в брешь, не дожидаясь, пока Конрад перейдет от достоинств к прочим качествам камердинера.
– Ваша светлость! Томимый чувством обеспокоенности, д-дерзнул я…
– Короче, Любек.
– Д-доставив в отель д-дополнительное имущество, которое, как вид-дится мне, украсит пребывание…
– Еще короче.
– Вы сегод-дня прямо тиран, – огорчился Любек, вытирая колпаком пот. – Наняли бы себе немого камердинера… Вот, вручили у гостиницы. Велели разыскать вас и перед-дать. А гд-де вас искать по выход-дным? Только зд-десь…
– Кто вручил?
– Сами, небось, велели: короче, мол…
– Любек! Сгною!
– Гонец. Заказной, из Гончей Бандерильи. Они по выход-дным за д-двойной кошт бегают. Морд-да хитрая, од-дет с претензиями. Письмо личное, пахнет д-духами.
– Какими?
– «Летний сон». Жасмин, гальбанум, горечь тубероз. На периферии легкие тона род-д-д… род-д-до-д-денд-д-дрона.
Анри испытала острый приступ зависти. Везет же некоторым со слугами! Но барон хмурился, мрачнея с каждой секундой.
– Читай вслух, – велел он, выразительно кивнув в адрес ногтяря.
Кивал фон Шмуц с двойным смыслом: дескать, и руки заняты, и служебных тайн в письмах, пахнущих туберозами, вряд ли сыщешь.
– Милый Кончик! Я вся изнемогла! – с выражением начал декламировать камердинер, взломав печать и развернув ароматное послание. – В глубинах моего естества трепещет эхо…
Внутри Анри что-то булькнуло. Сцепив зубы, она вступила в героическую борьбу с хохотом. Напротив кусал губы ногтярь, разглядывая шпатель, словно впервые его увидел.
– Дальше! – велел железный квиз, катая желваки на скулах.
– …эхо твоих лобзаний! Прид-ди в мой буд-дуар – где балд-дахин на столбиках, и страстное колыханье тюлевых гард-дин. Чашка горячего молока жд-дет тебя. Папа Сатырос обещает быть паинькой и не кусаться. Я тоже. Навеки твоя, Шимми Весельчачка.
Хозяин Иридхар сбежал в пиявочную залу, откуда сразу донеслось басовитое уханье. Наверное, пиявки сошли с ума, нарушив обет молчания.
– Что на печати, Любек?
– Влюбленный сатир обнимает нимфу. В ребристом круге.
– Можешь отправляться домой. Сударыня, бросьте хихикать и озаботьтесь конфиденциальностью.
Анри вернула экран в прежнее состояние.
– Над кем смеетесь? – поинтересовался барон, дождавшись утвердительного кивка. – Лично мне, знаете ли, не до смеха. Криптограмма от прокуратора Цимбала – скверный повод для веселья. Меня срочно вызывают. На чашку горячего, будь оно проклято, молока.
– Куда? – опешила Анри.
Барон язвительно прищурился:
– Туда, где балдахин на столбиках. И колыханье гардин. В дом Рудольфа Штернблада, капитана лейб-стражи. Папа Сатырос – старое прозвище Руди, еще с кавалергардских времен.
– Я с вами!
– Да? А что, вполне… Цимбал просил соблюдать конспирацию. Ну, это, насчет эха лобзаний. Вы в состоянии обеспечить личины?
– На мое усмотрение? – уточнила Анри.
– На ваше.

* * *

– Ваше чувство юмора, сударыня, просто потрясает! – с трудом сумел вымолвить барон.
Из зеркала, наспех заклятого для отражения личин, на изысканного аристократа изумленно пялился небритый матрос запойного вида. Сизый нос багровел свежей царапиной, левый глаз оттенялся роскошным синяком. Вигилла еще раз изучила сотворенную для квиза личину – и осталась довольна. Кроме дивной рожи, ей особенно удались ручищи-грабли с мозолями и обкусанными ногтями. Траурная кайма залегла под каждым ногтем, способным всю цирюльню довести до сердечного приступа. На месте служебного стигмата красовалась наколка: морской змей любовно обвил синий якорь.
В сущности, его светлость сам нарвался, предложив срезать путь. В прокураторской криптограмме значилось: явиться срочно и не привлекая внимания (ключевое слово «изнемогла» с усилением «вся»). На карете, хоть оденься в личины, как луковица в шелуху, тайком к дому Штернблада не подъедешь. Для «покрова трёх плащей» нет времени; «слепое пятно» таких размеров, чтоб на карету хватило, сутки плести надо. Значит – пешком, под эфемерами, слепленными на скорую руку.
Через порт.
Вот тут-то и всплыл в памяти разговор с кладбищенским сторожем:
– Возница такой… длинный. В берете. С бумбомом. Ага, моряцкий бумбом. Шерстью наружу…
Традиционный берет матроса с ярко-красным «бумбомом» и красовался сейчас на макушке Конрада. Кроме берета, облачение морского волка составляли: блуза-косоворотка, густо залитая вином, черные штаны до колен, драные чулки и башмаки с высокими «холявами». Парик превратился в натуральную косицу «а-ля крысий хвост». Шпага – в абордажную саблю. И, самое главное, матрос оказался на голову выше настоящего фон Шмуца. А то светлость явно переживает из-за низкого роста.
– Однако, коллега! Вы и себя не пожалели!
Барон прекратил изучать свой новый экстерьер и обратил внимание на спутницу. Польщенная комплиментом Анри сделала книксен. Любуйтесь, не жалко. Кто польстится на забулдыгу-морячка? Утонченная куртизанка из квартала Алых Роз, цитирующая напамять «Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению»? Доступная Сестра, мастерица вилять шаловливым хвостом леопардицы? Веселая Вдова? Летучая Мышь из костюмированных вертепов?
Никак нет.
Морячков любим мы, честные шлюшки.
Губки пламенеют «бутоном распутства». На щеках – россыпь дешевых блесток. Глазки подведены томительной зеленью, локон страсти падает на узкий лобик. Узкий лоб у женщин – главный признак красоты, если верить трубадурам. Груди двумя тыквами-соблазнительницами норовят выпрыгнуть из декольте. Всю жизнь мечтала о коровьем вымени. Разноцветье юбок, пыльных понизу; на самом интересном месте – трогательное сердечко из атласа. И облако духов, нарочно для кавалера: шалфей, клементин и лаванда на фоне зеленого лимона.
Нравится, дружок?
Выйдя из цирюльни, Анри наложила на лошака личину карликового мандрила и сунула в руку барону поводок. Гиббус личиной остался недоволен, возмущенно фыркая, отчего обезьянка-эфемер корчила уморительные рожи.
Порт встретил их оглушительными криками чаек, веселой руганью грузчиков, скрипом деревянных настилов и дробным топотом башмаков. Невольно раздувая ноздри, вигилла с удовольствием вдыхала свежий запах моря, соли и водорослей. Душок тухлой рыбы слегка портил восхитительно-романтичный букет. У пристани разгружался кургузый барк «Любимец ветров». С палубы «Любимца», имевшего лицензию на контрабанду, несли тюки с гаджамадскими пряностями. «Имбирь, куркума, бедренец, купырь, чабер, киннамум…» – определила Анри по плывущим ароматам. У пирса, далеко выдающегося в море, готовился к отплытию патрульный фрегат «Мантикора». Команда, муравьями ползая по вантам, ставила паруса. Внизу, на юте, о чем-то спорили капитан и заклинатель погоды.
«Удачи, тезка!» – мысленно пожелала Анри.
Вскоре Конрад свернул прочь от берега и причалов – в лабиринт узких коридоров между дощатыми стенами складов. У вигиллы закрались сомнения насчет «короткого пути», но склады внезапно разбежались, открыв утоптанный «пентакль». Отсюда в разные стороны вели пять лучей-проходов – но отнюдь не проблема выбора заставила квиза резко остановиться.
Злобный демон угодил в западню жалкого колдунишки – вот что напомнила Анри эта картина. Ибо в «пентакле» находились и другие действующие лица, помимо демона.
– …второе шкандыбало отрямзим!
– Ты чё, ва-а-аще на весь декаляж припух?! Доля где, Лупач?!
– Отвянь, психот! Сам ты Лупач шконцаный!
– Ага, я фуцырь Лупач! А ты, значит, галлюц паранойный?
– Гвоздила я! Вкрай тёмку скнюкало?!
Увечный громила, прижавшись к стене, тщетно пытался образумить шайку оппонентов. Левую ногу громилы украшал грязный лубок. Лупач, Гвоздила или как там звали калеку, опирался на костыль, раздумывая: а не пустить ли его в ход не по назначению?
Вряд ли бы это спасло колченогого. Окружали беднягу очень конкретные судари с очень конкретными намерениями. Такие на попятный от костыля не пойдут. Одного, юного мерзавчика с распухшим ухом, Анри узнала. Это у него стряпчий отобрал шар-обсервер в тупике.
А барон, похоже, узнал не только ушастого.
И напрочь забыл о личине.
– Ты почему не в тюрьме, Мисюр… тьфу ты, Мишель… Моргель?! Я кого спрашиваю?!
Вопрос, громом прозвучав из уст дылды-матроса, застал всю свору врасплох.
– Согнали с бана, плывун, – промямлил детина, оторопело разглядывая наглого морячка. – В тычки. Кивер задвинул: кумар, мол, братки-ятрогены, по кривой матке буцера штопанули. Шканду склёцали, костыль дали, казенный…
Вигилла надеялась, что барон что-то смыслит в этой ахинее.
– Ты чё на толчке фрустришь, архетип? – опомнился горбоносый красавец с серьгой в ухе. – Тони в лёжку со своей шлёндрой! Не, шлёндру оставь, а сам тони, с чучелой фетишной…
– Зашибись. Сундук! Плывун в масть фрустрит. Это ж драное холеро, братва! Лупача сморчки штопанули…
– Не Лупач я!
– Здынь, коряга! Штопанули, забанили и внахлест согнали с бана ни за рыбий хрен? Кривой буран вьюжит! Не верю!
– Схрючился Лупач! Сморчкам подмахивает!
– Да не Лупач я!
– Так ты ж сам нащас задвинул: сморчки тебя отбанили ни за раз! Валюгу на дышло, не хаврюк ты после?!
– А пускай плывун нам булькнет: с какого церебра он про Лупатого сурмит?!
– Колись, макрель! В лоскутьё отрямзим!
Анри загрустила. Она все-таки мантисса, а не боевой маг; пускай и со спец-подготовкой. На арест-семинарах вигилов «точили» под силовой захват чародеев, а никак не уличных бандитов. Одно дело чужую волшбу спиралью заворачивать, другое дело – своей волшбой от дубины отмахиваться. Бывает, что дубина куда как быстрее оказывается. Двоих-троих спеленаешь, а четвертый из-за угла, сплеча, поперек изящного заклятья вульгарным колом…
Что скажете, ваша светлость?
Светлость сказала.
– Зырь, на тощий храп себе ляпцун не отменжуй, лафер! За «плывуна» вкручу на семь румбов под килькой! Захарили, уроборосы? Нараз какой болт стукнет в косяк, нараз и вкручу по самые фейцы!
Вигилла проморгалась, захлопнула рот и пришла в восторг.
– Шкандер этот, с казнючей тлумакой, – продолжил барон, изящно харкнув под ноги спорщикам, похожим сейчас на диараму «Идолы-поганцы внимают Максу Шелепуге», – не хаврюк, и не Лупач. Сморчкам крюков перцанул – верняк, малцун назаверть! Вам, гофренам, так в сентур не перцануть! Чухом не спряли, шпуцеры!
Кажется, в увлечении обсцентной лексикой барон позволил себе лишнее. Вся шайка-лейка, разом забыв о «хаврюке», могучей кучкой двинулась на пришлого грубияна.
– Это мы гофрены, мачта?
– Мы шпуцеры?!
– За форзель тямишь, чё макуют?
Вперед вывернулся мерзавчик c пламенным ухом, рванул из-за пазухи кистень:
– Макуй плывуна!
И с раскрута ударил морячка в висок.
Анри опоздала вмешаться. Однако личина, наложенная на барона, сработала лучше всяких защитных чар. Чугунная гирька на цепи со свистом прошла сквозь голову матроса-эфемера, не причинив никакого вреда реальному Конраду, который был значительно ниже ложного образа. Казалось, сам ветер прошелестел вслед оружию: «Лети, лети, кистенёк, через запад на восток, через север, через юг, возвращайся, сделав круг…» Завершив полет, гирька шваркнула юнца в многострадальное ухо, надолго выведя из строя. Улучив момент, хромой громила поудобнее перехватил костыль, и взгляду предстало странное: у тени колченогого, злобно метнувшейся по стене – три руки! Но удивляться аберрациям зрения – или фантазии?! – времени уже не осталось.
Мантикора вступила в бой.
Пеленать шушеру по канонам чародейного ареста? Разъясняя по ходу дела права и обязанности задержанного? В другой раз! «Serpentuum mobile», свитый на манер гибкого кадуцея и утяжеленный на концах парой шипастых тетраграмматончиков, улетел под ноги шайки. Двое запутались и упали, отчаянно бранясь. Серпенты шипели, скручивая добыче запястья и щиколотки «кольцами власти». Еще двоих подвело вполне объяснимое желание расквасить гаду-матросу физиономию. Печальный опыт юнца с кистенем, к счастью, ничему их не научил. Зато барон оказался на высоте. Брезгуя обнажать шпагу, фон Шмуц рубанул одного хама кулаком в переносицу, второго угостил элегантным пинком в колено, а красавцу с серьгой погрозил пальцем: дескать, ножик лучше спрячь!
Во избежание.
Красавец не внял, перебрасывая нож из руки в руку. А его последний боеспособный дружок втиснул корявые пальцы в отверстия кастета – и оба негодяя скользнули к барону, обходя зловредного матросика с флангов. Не желая рисковать, Анри взялась творить «glutinosus captura», иначе «ловчую залипуху», однако на театре военных действий объявилось новое действующее лицо.
Если быть точным – действующая морда.
Сумасшедшую обезьянку, кинувшуюся защищать хозяина, красавец с ножом проигнорировал. И совершенно зря! Получить в живот обезьяньим кулачишком, который на поверку оказался лошачьим копытом – радость из сомнительных.
Летел красавец сизым соколом, шагов на десять.
А отчего вспахал носом землю владелец кастета, и вовсе загадка сфинкса. От брошенной Анри «залипухи»? От ловкой подсечки квиза? От брыкливого Гиббуса? Вигилла подумала и решила разделить триумф натрое. По справедливости.
– Н-на!
– Н-на!
Казалось бы, один и тот же вопль, а какая серьезная разница… Первым кричал гаденыш, ушибленный бароном в колено, предательски замахиваясь булыжником. Вторым кричал его коллега по хромоте, честно замахиваясь костылем. Честность оказалась проворнее, угодив в самое яблочко.
Есть у мужчин такое хитрое яблочко, когда бьешь поперек глотки.
Четверка победителей – считая громко ржущего Гиббуса – с удовлетворением оглядела поле боя и рассыпалась в заверениях дружбы. Со стороны громилы меморандум о намерениях выглядел роскошно:
– Файно гофренов отрямзили. Сукцес, кузарь! Ну ты гешта-альт! Фуц буду, гештальт! Не впарь ты им, замаковали б меня. Я гнилым мазохам супоню: не Лупарь я! Не харят! Долю тербанят, делирии… Боргун я твой засель. Чё задвинешь, все для тебя стындрю! Штрык даю!
И благодарный костыльер скрестил пальцы, подтверждая клятву.
Пока он говорил, Анри с Конрадом внимательно разглядывали тень спасенного. Тень вихлялась, нагло шевелила тремя руками, но костыль был здесь ни при чем. Очень интересно. Когда б не спешка…
Видимо, барону в голову пришла та же мысль.
– Отскочим, кузарь. Хавер есть, между так.
Колченогий кивнул и зашкандыбал с «кузарем» в ближайший проход. Вигилла осталась в «пентакле»: почесав за ушами Гиббуса, требующего похвалы, она на всякий случай «присыпала солью» лежащих забияк – чтоб не рыпались. Оп-ля! А красноухий мерзавчик, оказывается, испорчен на три слоя. Свежайший «Кукиш с тмином», виртуозный, с плоским ногтем. Ясно, отчего кистенёк хозяина приласкал. Мерзавчик сейчас какую пакость ни учинит – все ему троекратно вернется.
Мана-фактура заклятия, подруга, нам знакома.
Добротная фактура, плечистая, с характером.
«…крысюк местный подкатывался. Его сударь один отвадил. Здоровый такой…» Добрый все-таки человек лейб-малефик Андреа Мускулюс. Мог ведь и «Лихой вольт» навесить. Или с иголочкой пошалить: вышить паршивцу судьбу крестиком.
– Идемте, коллега. Мы договорились о встрече. Обратили внимание на его тень?
– Да.
Вигилла ускорила шаг, еле поспевая за возбужденным бароном.
– Искренне благодарю за помощь в баталии, – на ходу фон Шмуц церемонно раскланялся, что в его теперешнем облике выглядело комично. – Знаете, коллега… Никогда на память не жаловался, а тут прямо беда! Не могу вспомнить имя этого воришки. Вертится, как вьюн… Гвоздун? Гвоздодер?.. О, Гвоздила! Но это кличка… А имя, имя! Трюфель Стучек… Стофиль Тлумачек… Выходит, не врал стряпчий! Вот ведь пройдоха… Ага, мы пришли! Улица Возникновения, третий дом от угла!
Через парадный вход ломиться не стали, соблюдая предписание о скрытности. Матрос со шлюхой и обезьянкой явились к капитану лейб-стражи – повод для сплетен на месяц вперед. Барон свернул в проулок, обходя дом с северо-запада, прошел вдоль забора, за которым раскинулся ухоженный сад, и постучал условным стуком в неприметную калитку.
Судя по звуку, под ветхим деревом калитки крылась броня.
Открыл им хмурый сударь, с вопросом уставясь на гостей. У Анри закралось подозрение, что пройти мимо этого сударя, если он не захочет пускать, будет куда труднее, чем «трямзить гофренов» в порту. Поэтому, не вступая в объяснения, она сбросила личины со всей компании.
– Не ждал, Мартин? – усмехнулся барон, довольный произведенным эффектом. – Сударыня, позвольте вам представить: Мартин Гоффер. Лучший ученик, доверенное лицо и нянька господина Штернблада.
– Добро пожаловать, ваша светлость! – просиял грозный Мартин.

* * *

– Господа, с нами дама! – сказал Рудольф Штернблад, капитан лейб-стражи.
– Это не дама, – сказал Месроп Сэркис, председатель Тихого Трибунала. – Это моя вигилла. При исполнении.
– Как это прикажешь понимать, Зануда? – спросил Вильгельм Цимбал, прокуратор Бдительного Приказа.
К счастью, «понимать» требовалось не вигиллу, а таинственное письмо, одно из трёх в руках Цимбала. По тону прокуратора чувствовалось: не будь «с нами» дамы, вопрос прозвучал бы резче, а не окажись дама вигиллой при исполнении, гнали бы даму пинками и взашей.
Место для взбучки выбрали идеально: оружейный домик в саду.
Мощные столбы в засечках и вмятинах, сверху – дощатый навес, а внутри, на стойках и подставках, в сверкании и блеске… О, восторг бурного сердца! В частности, щуплый капитан стоял, подбоченясь, у целой выставки алебард. Анри задумалась, почему маленькие мужчины предпочитают большое оружие, пришла к выводу, смутилась и от смущения начала читать подписи под экспонатами: бердыш, гвизарма, партизана, лохабер, эспонтон, раскольник, семнаш…
Звучало, как стихи на незнакомом языке.
Убираем лишний семнаш, и получаем четырехстопный ямб со спондеем, если не подводит чувство ритма. Как у Адальберта Меморандума в «Вернской цитадели»: «Маг, витязь – колет, рубит, режет…» Описание орудия убийства ближе всего к рабочим записям модистки: наконечник, состоящий из длинного узкого пера и крюка, топор прорезной с вогнутым полукруглым острием, покрыт гравировкой – и буф с боковой проймой, рукав разрезной висячий, юбки на фижмах, слегка накрахмалены…
– Это запрос из столичной канцелярии Ордена Зари, – бесстрастно ответил барон. – И нечего тыкать им мне в нос. Сударыня, извините: я собирался вам рассказать, но увлекся версией.
– Он увлекся версией! Папа, ты видел квизитора, душой болеющего за дело?
– Оставь, Шимми, – поморщился Папа Сатырос, он же капитан Штернблад. – Зануда не в курсе последних новостей. И хватит корчить из себя Вечного Странника в гневе. Неубедительно.
Анри испытала острый приступ зависти. Ну почему, почему она не служила в полку кавалергардов, не имела общих секретов с хитрованом Цимбалом, и даже с Месропом не вскрывала могил по ночам? – служебные тайны не в счет… Сейчас бы безнаказанно обзывала барона Занудой, капитана – Папой, Месропа – Кликушей или, к примеру, Упырчиком; прокуратор откликался бы на обезьянскую кличку Шимми, и весь квартет звал бы вигиллу Мантикорой, принимая в суровое мужское братство.
– Не в курсе?! – прокуратор Цимбал взмахнул вторым письмом, сбив в полете вялую осеннюю муху. – И про эту жемчужину эпистоляции он тоже не в курсе?!
– Он в курсе, – возразил железный барон. – Это наш ответ на их запрос.
– Овал Небес! Мой лучший сотрудник – авантюрист! Куда катится страна? Может быть, перейдем к заключительному посланию?
Третье письмо явилось взорам.
– Судя по печати, еще одна депеша орденской канцелярии, – пожал плечами барон. – Думаю, квест объявлен сорванным по форс-мажорным причинам. И отменен до лучших времен. Другого варианта не вижу.
Прокуратор возликовал:
– Он думает! Друзья, Зануда думает! Чудо из чудес!
– Конни, дело обстоит скверно, – вмешался капитан, беря со стойки тяжеленный семнаш. Вертясь вокруг крошки-Штернблада, семнаш дружески повизгивал и вилял острием. – Канцелярия распространила официальное сообщение, что квест считается открытым. С завтрашнего дня. Согласно Завету, со всеми последствиями для идеалов и цивилизации. Орден удовлетворился вашим ответом.
Анри смотрела, как бледнеет несокрушимый барон.
И ничегошеньки не понимала.
– Господа! – смилостивился прокуратор, лелея в душе призрак дыбы, клещей и ушной воронки. – Позволим нашей рискованной светлости объясниться!
Сбитая муха копошилась у туфли прокуратора. Клонясь к закату, солнце гладило лучами доски навеса: с запада на восток. Каркал ворон на ветке граба. Чесалась мочка правого уха. Комплекс примет ясно говорил: спектакль, разыгрываемый Цимбалом, – ширма. За которой, как за любой ширмой, кроется смысл, видимый лишь посвященным.
– Итак, запрос, – вздохнул Конрад фон Шмуц.

SPATIUM X
ИХ ОТВЕТ НА НАШ ОТВЕТ НА ИХ ЗАПРОС
или
СИНОПСИС ДОКЛАДА ОБЕР-КВИЗИТОРА

В столичной канцелярии Ордена Зари со вчерашнего дня знали о трагедии, потрясшей черно-белый «Приют героев». Еще бы не знать! – если стряпчий Тэрц вчинил иск по всем правилам, заявив материальные и моральные убытки в размере казны среднего королевства. Адвокаты Ордена ломали головы, воздвигая бастионы кодексов, форты параграфов и контрэскарпы статей против агрессора, саблезубого хищника, вскормленного пылью архивов и вспоенного кровью ответчиков. Но финансы есть финансы, а порядок есть порядок, особенно для рафинированных идеалистов.
Идеалы, господа, – это учет и контроль.
Согласно Завету, за день до официального начала квеста Орден должен направить квесторам последний запрос. Перечень заявленных рыцарей, датировка, десяток общих фраз – и чистая, не требующая ответа риторика: готовы ли приступить без промедления? К сожалению, риторика обернулась гнилой конкретикой – запрос принесли, а отвечать некому.
Ни да, ни нет; ни альфа, ни омега.
О чем, безусловно, знали заранее: и в канцелярии, и в гостинице.
– Деточек наших убивать?
– Сами найдем!
– Из-под земли достанем. И в землю закопаем.
– Я с вами.
Съезд родичей был готов к походу и мести за молодежь. С идеалами у взрослых, опытных людей туговато, зато озлобления и решимости не занимать. Вторгнуться в Майорат, на погибель вероломному Аспиду? – хоть завтра.
– В нашем возрасте рисковано откладывать дела в долгий ящик, – сказал рассудительный Эрнест Ривердейл.
И добавил еще кое-что, о возрасте и ящике.
Карга Вертенна сплюнула через плечо, Кош Малой сделал знак от сглаза; рыхлый Икер Панчоха-Тирулега сотворил таинственное знамение, а Мария Форзац погладила собаку. Барон, не будучи суеверным, согласился с пожилым графом, втайне лелея мечту, что в ближайших городских воротах стариков-мстителей задержит наряд ликторов – допустим, за потенциальное нарушение «Пакта о Нейтралитете». Поскучаем недельку под домашним арестом, остынем, тем дело и кончится.
– Дамы и господа! Позвольте предложить вам блестящую идею…
Увы, в мечты барона вторгся мастер казуистики и вождь бумажных крыс, не к ночи вышеупомянутый стряпчий Тэрц. Он обратил внимание собравшихся, что в орденском запросе указаны только фамилии рыцарей-квесторов – Вертенна, Ривердейл, Панчоха и так далее, – а имена пропущены для краткости или согласно каким-то малоизвестным традициям Ордена Зари. Таким образом, формально родичи получали зыбкую возможность положительно ответить на запрос, запустив карусель квеста. И назавтра выступить в поход на условно-законных основаниях.
Завет, статья, параграф, примечания.
Могу в письменном виде.
Совет Тэрца барон полагал бредом свихнувшегося крючкотвора, почище шестиногого скорохода Йована Сенянина. Канцелярия Ордена не могла принять такой ответ к рассмотрению, имея в наличии иск Трепчика-младшего. Канцелярия просто обязана была объявить квест сорванным, а лже-квесторов – нарушителями Завета и скрытыми врагами идеалов. Такой вариант вполне устраивал здравомыслящего Конрада. Поэтому он, в числе прочих родичей, спокойно подписал ответ и удалился на встречу с вигиллой, – никоим образом не ожидая подвоха.
И вот на тебе!
Мир, незыблемо стоявший на черепахе канцелярий, зашатался.

CAPUT XI
"А РАЗБОЙНИК ЧЕСТНОЙ ТОЧИТ НОЖИК СТАЛЬНОЙ —
ТО ЛЬ ЗАРЕЗАТЬ, А ТО ЛИ ЗАРЕЗАТЬСЯ…"

– Кто ж мог предположить, сударыня… А теперь не согласитесь ли вы ознакомить собравшихся с новой версией событий?
Для экономии времени Анри просто восстановила экран Великого Немого, накрыв им всех, включая стойку с алебардами.
– Благодарю, коллега, – сказал перед началом сеанса начищенный до блеска раскольник, ворочаясь в гнезде. – Если хотите, могу помочь с концентрацией флогистона. Нет? Ну, как хотите…
В лезвии огромной секиры проступило лицо.
Просперо Кольраун, боевой маг трона, деликатно улыбался.
Копя ману в праздности, согласно Нихоновой школе, Просперо был слишком бережлив, чтобы после бессонной ночи куда-то ехать во плоти. Бассейн, массаж, фрукты-галлюцинаторы; успокаивающие пляски рабынь с бубнами, медитативный квинтет свирельщиков. Но отчего бы и не протянуть из бассейна в дом старого друга тоненькую ниточку амбит-связи? Для нас сто поприщ – не крюк…
Следующие полчаса Анри бранила себя за преступную потерю бдительности. Не отследить присутствие чужого инстант-образа! Проморгать структуральные изменения мана-фактуры в саду! Расслабиться наипозорнейшим образом! – и тебя, подруга, никак не обеляет тот факт, что это сам великий Кольраун, чистильщик гробницы Сен-Сен, победитель Септаграммы Легатов, дрессировщик Василиска Прекрасного…
Интересно, откликается ли он здесь на прозвище Альраун?
Или обижается, как обычно?
Проверять Анри не рискнула.

* * *

– Все, что ни происходит, к лучшему, – задумчиво пробормотал Месроп Сэркис, глядя, как экран после финала идет рябью, сворачиваясь.
Анри подумала, что у начальства очень странные обобщения.
– Если Чуриху в качестве награды были предложены сами квесторы, – продолжил толстяк, сцепив пальцы на животе, – их старались брать живыми. Высший Совет некромантов – господа умные и практичные. Они в курсе, что от способа умерщвления объекта и времени, прошедшего от мига первой смерти до старта насильственной витализации, зависит ряд существеннейших параметров будущего дрейгура. Не хочу отнимать ваше драгоценное время, друзья, но уж поверьте на слово. Квесторов брали живьем.
– Логично, – кивнул с лезвия раскольника Просперо. – Анри, кто из квесторов был первым выведен из строя при захвате?

«Сарабанда» превратилась в безумную пляску менад. Зеленоватые капли пламени отделились от рук человека в хламиде, веером уйдя во тьму за окном. Миг – и чародей мешком осел на пол… 

– Кристофер Форзац, некромант.
– Физическим путем? Магическим?
– Магическим.
– Логично. Первым обезвредить квалифицированного мага, увлечь квесторов боем с дрейгурами, дать насладиться собственным боевым мастерством и без помех ввергнуть в беспамятство. Узнаю почерк Чуриха. Я бы действовал точно так же.
Три года назад Анри присутствовала на лисьей ловле, закрывая «Дело лис-оборотней». Женщины Уккле, города-сателлита столицы, подали челобитную в Трибунал, жалуясь на телесное истощение мужей и опасное сокращение рождаемости. Следствие выявило рыжих виновниц, Тихий Трибунал выслал арест-команду, усиленную сворой борзых. Вигилла своими глазами видела, как пара борзых догоняет поднятую из норы лису, нависает с двух сторон над низкорослой добычей и останавливает, крепко взяв зубами за уши. Лиса визжит от боли, тщетно пытаясь вырваться, а борзые ведут ее к ближайшему камню и начинают, не отпуская ушей, бить мордой о природное орудие пытки. После чего волокут оглушенную, беспамятную лису в клетку, возле которой ждет кто-то из вигилов, чтобы зачитать арестованной ее права и обязанности.
Неприятная картина, если не видеть заранее мужчин из Уккле, стараниями лисиц доведенных до слюнявого бессилия евнухов.
Разговор о захвате рыцарей Утренней Зари напомнил давнюю охоту.
Капитан Штернблад взял раскольник, собрался крутануть особо извращенным образом, но раздумал. Поставил оружие перед собой, взял древко двумя руками, вгляделся в отражение лица мага на стали:
– Просперо, ты ведь понимаешь: везти таких людей по дорогам, тайно, пусть даже в одурманенном виде… Слишком большой риск. Слишком долго. Куда ни кинь, все слишком.
– Есть масса скоростных порталов, которые трудно отследить волхвам-локаторам. Спатиумы третьего рода, блиц-дромосы, личные визитаторы… Волхв берет захват мана-фактуры коридора по схеме Касагрена, что обеспечивает очень незначительную ширину расходимости «пьяного луча», а здесь другие принципы. Думаю, чурихцы ушли сразу после захвата, вместе с оглушенными квесторами. А дрейгуров-мертвецов увезли на кладбище для повторного захоронения наемные работники, которым Чурих хорошо заплатил.
– Начать поиск наемников?
– Пожалуй. Но я о другом. Месроп, выходные дни влияют на подготовку объекта к дрейгурации?
– Да, – криво усмехнулся толстяк. – По выходным дрейгурация нежелательна. И в первый день недели. Дрейгур плохо ходит, подчиняемость командам ниже стандартной. Сыпь по телу, хронический кашель. Идеально – третий-четвертый день.
– Это хорошо. Если квесторы в Чурихе, они еще живы.
– Силовой вариант освобождения? – вмешался барон, жестом указывая на развешанное кругом оружие. – Я не сомневаюсь в ваших возможностях, любезный Просперо. Я даже уверен, что в случае вашего вмешательства Чуриху придется вечно восстанавливать не одну башню из трех, а минимум две. Или остаться безбашенным. Но вы не в состоянии отвлечь на себя все силы Чуриха одновременно. Заложников успеют ликвидировать, а тела – уничтожить. Нет тела – нет дела. Прямые доказательства у нас отсутствуют, Высший Совет подаст жалобу и окажется прав по всем статьям… А на дедовой стайне крюков перцануть – треску не оберешься! Простите, господа, это остаточные явления… Я имел в виду, что суд не примет нашей версии в качестве оснований для силового варианта.
Лезвие раскольника затуманилось.
– Вы правы, барон, – после длительной паузы сообщил Просперо, являясь вновь. – Мы в Ложе Бранных магов слишком привыкли полагаться на радикальные методы. Спасибо за мудрый совет.
Конрад фон Шмуц поклонился.
– Вы бы и сами поняли это, друг мой. Просто я успел первым. Ах, будь у нас возможность проникнуть в Чурих незаметно! Или на законных основаниях… Судари чародеи, никого из вас не приглашали в тамошние пенаты? На вечеринку, симпозиум, защиту диссертата? Консультантом, наконец?
– Увы, – нахмурился Месроп, колыхнув щеками.
– Увы, – поддержал бывшего некроманта Кольраун.
Вдруг лицо Просперо просияло и выпятилось над лезвием, обратясь в сверкающий от возбуждения пузырь. Стал слышен квинтет свирельщиков, играющий «Гробницу Люлли» в переложении для духовых.
– Стойте! На банкете по случаю успешной защиты своего диссертата малыш Андреа имел частную беседу с Наамой Шавази!
Председатель Тихого Трибунала подпрыгнул мячиком:
– Наама? Сестра-Могильщица? Член Высшего Совета некромантов?
– Да! Малыш сам мне рассказывал. И показал визитку Наамы, с руной Дамбалла.
– Лейб-малефик Мускулюс был частным образом приглашен в Чурих?
– Выходит, что так. Малыш сперва решил, что здесь кроется амурный интерес. Молодость, то да сё… К счастью, малефики – не самые доверчивые люди на свете. Профиль обязывает. Здраво поразмыслив, он раздумал искать любовных приключений в башнях Чуриха. А визитку спрятал в секретер, на память.
– Раздумал? – со странной интонацией переспросил барон. – А ведь придется…
И Анри почувствовала, что настал ее звездный час.
– Господа, я видела сударя Мускулюса в деле. Он великолепен. Председатель Месроп может подтвердить. Но внедрять его в Чурих одного – значит провалить дело. Я предлагаю свою кандидатуру в качестве сопровождения.
На лицах мужчин появилось совершенно одинаковое, подозрительно-радушное любопытство. Как же они все-таки отличаются друг от друга, думала вигилла. Морщинистый, лысенький, юркий прокуратор Цимбал. Вальяжный атлет, ленивый богатырь Просперо; дремлющий в логове ураган. Щуплый крошка Штернблад, хладнокровный и беспощадный, как зернышко смертельно опасного яда. Обаятельный пузанчик Месроп с его вечной полуулыбочкой, похожей на топор палача. Очень разные. И очень похожие, когда выпадает возможность поставить на место даму, рискнувшую вмешаться в стройный ход мужских мыслей.
Особенно если в воздухе пахнет скабрезностью.
– Позвольте узнать, милочка, – тоном лекаря, беседующего с хронической симулянткой, начал Месроп Сэркис, – под каким соусом вы намерены сопровождать Андреа Мускулюса в Чурих, во время его… гм-м… предположительно интимного визита к Нааме Шавази? Вы расчитываете, что перспектива… м-м… любовного трио так обрадует опытную некромантку, что она утратит бдительность? Или я вас неверно понял?
– Я намерена сопровождать Мускулюса в Чурих, господин председатель, под уникальным соусом. Личный рецепт, тайна семейной кулинарии. Господа, соблаговолите выслушать…

* * *

Когда Анри закончила, все с минуту молчали.
Ничего страшного, она привыкла.
Большинству людей привычней все спланировать заранее, в подробностях. Потратить месяц на прикидку. Разложить по полочкам, рассовать по шкафчикам, наклеить таблички, оглядеть стройные ряды перспектив, простучать сочетания звеньев в цепи и вытереть трудовой пот. Люди склонны обманываться, видя в несокрушимости планов на будущее – несокрушимость самого будущего, такого, какое они в тщете своей придумали. Зато потом, когда судьба игриво дает щелчок карточным домикам, выбивая из стен то Рыцаря Жезлов, то Даму Чаш, когда будущее показывает длинный и мокрый язык, становясь настоящим, а в шеренги планов вбивается клин неразберихи – о, тогда они задыхаются в цейтноте, панически суетясь, и никак не возьмут в толк: за что?
Так хороши, так свежи были планы!
– А мне нравится, – сказал капитан Штернблад. Глаза маленького капитана первыми перестали напоминать оловянные пуговицы. – Клянусь Вечным Странником, нравится! Ввяжемся в бой, а там посмотрим…
Прямой начальник вигиллы сурово колыхнул пузом:
– Это авантюра, Папа. Ты любишь авантюры?
Капитан подумал. Анри дорого бы дала, лишь бы узнать: какие четки он сейчас перебирает, пробуя каждую бусину на ощупь?
– Да, – убежденно ответил Рудольф Штернблад, убийственный малютка. – Люблю.
И подмигнул даме.
Капитан, как и Анри, был человеком одной стрелы. Знаете, когда три дня готовишься, очищаешь сердце, печень и душу, неделю едешь в замшелую глухомань, где цветут знаменитые «дамы с камелиями», блистая чахоточным румянцем лепестков; придирчиво выставляешь мишень, вымеряешь дистанцию, затем стреляешь из лука один раз, попадаешь или промахиваешься – и уезжаешь обратно. Очень многие изумляются такой расточительности. Если столько готовился, отчего бы не пострелять всласть? Дать поправку на ветер, выпустить дюжину стрел, оценить результат, поразмыслить, выпустить еще дюжину, сменить тетиву, взять второй колчан…
Анри никогда не вступала в споры с людьми тысячи стрел.
Бесполезно.
– Это настолько безумно, что может сработать, – поддержал друга Просперо Кольраун. Пузырь над лезвием опал, сейчас лицо боевого мага напоминало гравировку по стали. – Согласие Мускулюса я обеспечу. Свяжусь с лейб-малефактором Нексусом, пусть оформит приказ. А к приказу я добавлю личную просьбу. Малыш мне не откажет.
– А Нексусу откажет? – усомнился Месроп.
Вигилла чудесно понимала сомнения толстяка. Она сама бы тридцать раз подумала, прежде чем отказать ласковому, дряхленькому дедушке Серафиму. «Вредитель-Божьей-Милостью» к отказам относится со своеобразным юмором. Даже радуется, если отказывают – всегда полезно малость поупражняться в любимом ремесле…
– И Нексусу не откажет. Просто хочется, чтобы малыш работал не только за страх. Хотя… После лилльского дела в Ятрице он, по-моему, распробовал приключения на вкус.
– Хорошо бы еще отвлечь внимание Черного Аспида и Чуриха, – мечтательно протянул барон, сбив треуголку на затылок. – Какой-нибудь непредвиденный фактор… Господа, что с вами?!
Все смотрели на Конрада фон Шмуца.
Картина маслом: «Община сусунитов выбирает петуха отпущения». Бытовое полотно, золоченая рама, кисть Фурле Натюрлиха-старшего, выставлена в галерее Джошуа Трентера без разрешения на копирование.
– С нами все в порядке, – сказал прокуратор Цимбал, на манер веера обмахиваясь третьим письмом, с печатью орденской канцелярии. – Это с тобой не все в порядке, господин командор. Тебе завтра в поход, идеалы восстанавливать. Цивилизация взывает. Кто, если не ты?
– Виль! Ты сошел с ума?!
– Нет, дружище. У меня на редкость ясная голова и горячее сердце. Ах да, еще чистые руки, потому что я их часто умываю. Кто подписывал петицию в канцелярию Ордена? – ты, твоя светлость. Петиция Орденом удовлетворена. Чего тебе еще надо? Трубите в трубы, фон Шмуц в поход собрался…
К чести барона, он быстро оправился. Вернул треуголку на отведенное уставом место, застегнул верхний крючок камзола. Выпрямился, сверкнув очами:
– Слушаюсь, господин прокуратор! Завтра же выступлю!
Анри прямо влюбилась.
– Конечно, завтра, – Цимбал тронул барона за плечо. – Только выступать станешь медленно. Я не зверь. Тебя, Зануда, мне, может, и не жалко ни капельки, а стариков зря губить не дам. Пока вы не вторгнетесь на территорию Майората, вам мало что грозит. Значит, не торопитесь. Стройте планы мести, обсуждайте на привалах грядущие баталии. Ищите брешь в рубежах Аспида. Пошуршите в поисках тайных подземных ходов: сочинители эпосов уверяют, будто под землей этого добра навалом. Короче, отвлекайте внимание. Дня три-четыре. Пусть идеалисты с союзниками-некромантами чешут в затылках, пусть ломают головы… Едва возникнет реальная опасность, ты сразу выходишь на связь. Без лишней отваги, понял? Я люблю живых сотрудников… Господа волшебники, связь обеспечите?
Месроп кивнул:
– Разумеется. Конрад, я подсажу тебе личную «мушку». Нет, лучше «сударика-комарика», он проще. Если что, дернешь себя за мочку левого уха, и у меня в ответ начнет чесаться кончик носа.
– А если у тебя нос просто так зачешется? – усомнился барон.
– Мой нос без веских причин не чешется! – строго возвысил голос председатель. – Ты дергаешь, я чешусь, власти бьют в било – преступная ошибка! в опасности честные граждане Реттии!!! – и высылают эскадрон корсар летучих. На выручку.
– А мы обменяемся «мушками» с вигиллой, – вмешался Просперо. – Анри, я к вашим услугам в любое время суток. У малыша Андреа на меня есть личный канал, имейте в виду. В Чурихе мою персону хорошо знают, встретят, как родного…
В лезвии отразился пожар и башня, распадающаяся на части.
На фоне улыбки боевого мага трона.
– Еще бы неплохо наладить связь между нами, – обратился барон к вигилле. – На всякий случай. Мушка, паучок, кузнечик… Любая тварь, лишь бы связывала. Сумеете?
Что оставалось делать?
– Уже…
И Анри развела руками. Не вели, дескать, казнить.
Он был не только сообразительным, но и очень вежливым человеком, Конрад фон Шмуц. «Ну ты и стерва!» – читалось по его губам. Но вслух он не произнес ни слова. Лишь снял треуголку и отвесил сложный, церемонный поклон с пятью отходами, одним прыжком и сложными манипуляциями головным убором. Часть манипуляций Анри сочла оскорбительными, но промолчала.
Скоро в саду остались трое: вигилла, барон и капитан.

* * *

Полчаса они швырялись каштанами.
Хотелось бы сказать: играли, как дети, позабыв взрослые печали и наслаждаясь свободой от условностей. Увы, ничего подобного. Швырялись едва ли не в рамках следствия. Началось с того, что капитан заинтересовался подготовкой трибунальских арест-команд. «Хотя бы в общих чертах, сударыня! Умоляю!» – как откажешь такой лапочке? Никак. Дилетант в контр-чарах, профан в магических финтах, Рудольф Штернблад слушал внимательно, делал толковые замечания, и Анри чуть не выболтала ряд служебных тайн. Хорошо, казенный «дырокол», который подсаживают вигилам вместе с клеймом «двух Т», заставил прикусить язычок.
Третья стадия болезненности: выговор с занесением.
– Ну и каким образом мантика может помочь при силовом задержании? – усомнился барон.
Анри хотела напомнить, кто пантерой прыгал из окна «Приюта героев», а кто мерином топал по лестнице; в итоге вспомнила, какой орёл успел первым, и раздумала кичиться заслугами. Вместо этого подобрала три каштана, дала их квизу, отошла на двадцать шагов и предложила начать обстрел.
Барон сказал, что фон Шмуцы никогда не позволяли себе метать в дам тяжелые предметы. Что его предки перевернутся в гробах. Что родовой герб почернеет от позора. И не спорь, Рудольф. Тебе этого не понять. Ты родную мать ради нового броска тарелками закидаешь. И не проси. Ну разве что в качестве проверки служебного соответствия. Месроп сказал, что это не дама. На таких рука не поднимается, но чешется.
Улыбнувшись, Анри перешла в оценочный блиц-транс.
Бросок первый. Квиз встал с левой ноги. Выходной день клонится к вечеру, на дворе – листвянчик; маятник удачи в фазе спокойствия. Три воробья скачут по дорожке; один похож на барона, второй – на капитана. Третий воробей – воробьиха. Похожа на Марию Форзац. По расширяющейся спирали летит дубовый лист. Лист скручен, это к головной боли. Мое дерево – орешник. В облаках с криком летит клин-гусарь, зиму на хвосте тащит. Траектория полета каштана: дорога дальняя, пустые хлопоты. Можно не двигаться.
– Мимо!
– Руди, это я нарочно…
– Почему вы даже не пошевелились, сударыня?
– Долго объяснять, капитан…
Бросок второй. Квиз в позе «Стоял он, дум великих полн». Подкидывает каштан на ладони: четыре раза. Последний раз – выше предыдущих. Четыре стороны света, четыре поры года; у кошки четыре ноги. У пророка Чентуана было четыре губы; одна – длиннее прочих. Отблески солнца пляшут на лезвии этого… как его?.. эспонтона. Десять червонных бликов: исполнение желания несердечного. Отшагиваем к старой вишне. Вишневыми листьями протирают обувь от случайного зла. И чуточку приседаем.
– Мимо! Сударыня, браво!
– Руди, ну ты же понимаешь…
Бросок третий. Квиз делает променад: туда-сюда. На мишень не глядит, глаза прячет. Прятать взгляд – злодейство и нарушение планов. Воробьиха украла у воробьев хлебную крошку. Легкий ветер с юго-запада; в небе прозрачный серпик месяца. Рога месяца по ветру бесятся. Южак – к теплу, западнец – к мокроте. В променаде пять дорожек. Пятерка – риск, неизбежность, отсутствие контроля над ситуацией. Квиз бросает каштан внезапно, не глядя, из-под левой руки. Наливать из-под левой руки – к запору. Делаем изящный пируэт.
– Мимо!
– И все-таки я не понимаю, при чем тут мантика…
– Сударыня, разрешите, я попробую?
– О, капитан! Может ли дама отказать такому кавалеру, как вы?
В случае со Штернбладом базовый комплекс примет отслеживался на редкость удачно, выводы делались молниеносно, и ни одной ошибки Анри не допустила. А то, что все три каштана попали ей в живот – чистая случайность.
Со всяким бывает.
– Оригинальная методика, – капитан напоминал кота, обокравшего подвал со стратегическими запасами сметаны. – Я могу догадываться лишь поверхностно, но, судя по телодвижениям, по вскрикам… Вы доставили мне истинное удовольствие, сударыня!
– Анри, капитан. Для вас – просто Анри. Позвольте и мне…
– Сочту за честь!
Первый брошенный вигиллой каштан он поймал на лету и раздавил в кашу. Второму дал щелчок, расколов на две красивые половинки. От третьего увернулся; наверное, из жалости, потому что Анри и так промахнулась. Показал два пальца; вигилла верно поняла знак и запустила еще два снаряда, один за другим. Капитан сходил к стойкам, взял бердыш, вернулся, зевнул и наколол каштанчики на вилообразное острие. Анри не успела заметить, когда он ходил к стойкам. Но бердыш же откуда-то взялся?! В азарте, забыв наклониться за шестым каштаном, она начала собирать в ладонь пучок «ла-лангских искорок», шипучих, но безобидных. Сейчас позабавимся…
Ей дали легкий подзатыльник, и Анри прекратила.
– Надо полагать, это какой-нибудь «Дракон, спускающийся в ад»? Я угадала, капитан?
– Нет. Это я, Рудольф Штернблад, к вашим услугам, – капитан лукаво подмигнул. – Для вас просто Руди.
Пока вигилла размышляла над тем, что «просто Руди» до сих пор холост, и это вдохновляет, он думал о чем-то своем.
– Знаете, Анри… Давным-давно, в Летиции, я познакомился с одной женщиной…
Строй, подруга, матримониальные планы! А судьба тебя каштаном по лбу!
– Она была прекрасна, Руди?
– Нет. Она была немолода. И некрасива, если честно. А я был самонадеянным мальчишкой, недавно вернувшимся с острова Гаджамад. Просто эта женщина попала в меня три раза подряд. Шариками, скатанными из хлебного мякиша, на спор.
– Три из трех? – ахнул барон.
– Три из дюжины. Тем не менее, она была единственной…
– Как звали это чудо?
– Настоящего имени я не знаю. Только кличку. Вольные метатели из отряда Лобио Трецци прозвали ее Веретеницей. Такая ящерица, цвета бронзы, очень похожая на змею. Захватив добычу, ящерка начинает быстро вращаться на манер веретена, перекручивая и разрывая жертву. Не знаю, что имелось в виду, но больше мы с Веретеницей не встречались. Командор Лобио говорил, что она умела видеть ночью. Что-то вроде летучей мыши. Она видела тепло живого тела. Лобио рассказал мне, как скрывал от метателей, что у него жар – одна Веретеница увидела и тайком сварила ему настой от лихорадки…
Капитан вздохнул, вспоминая женщину, попавшую в него хлебным мякишем три раза из дюжины. Даму своей мечты. Лучшую женщину в жизни Рудольфа Штернблада.
– Думаю, она умерла, – подытожил капитан. – От старости. Прошло столько лет…
А вигилла вспомнила всю напраслину, какую возводят шарлатаны на безобидную веретеницу. И молоко она у коров сосет, оставляя буренкам на память гниющие опухоли; и от чумы спасает, если съесть веретеницу сырой, и на людей кидается, и ядовита до чрезвычайности…
Где-то вдалеке маячил призрак немолодой, некрасивой женщины – олицетворение суеверий, которые однажды сбылись.

* * *

– Дяденька матрос, можно обезьянку погладить? Не укусит?
– Лучше не надо, малыш. Она не любит, когда ее трогают чужие люди.
– Сам ты малыш, – обиженно шмыгнул носом мальчонка лет семи. – Сам ты чужой. А я здесь живу, с мамкой…
Он утерся подолом длинной рубахи, составлявшей всю его одежду, и гордо прошествовал в угол, где вскарабкался на здоровенный сундук и с независимым видом стал глядеть в стенку. Не надо, мол, мне вашей обезьяны. Обойдусь. Но сразу забыл про обиду, едва скрипнула дверь, пропуская в комнату хозяйку. От сквозняка пламя обеих свечей вздрогнуло, по стенам метнулись гротесковые тени. Казалось, сам дом пришел в движение, притворясь кораблем во время качки. Хозяйка, миловидная усталая женщина, выставила на стол большую глазурованную миску. Кроличье жаркое с бобами дразнило сытным паром.
Комнату наполнил запах чеснока.
– Мне Михаль рассказал, как ты его сегодня выручил. Спасибо, добрый человек. Это ж крысы! чумные крысы! Им человека ножом пырнуть… – хозяйка не сдержалась, всхлипнула и поспешно отвернулась, якобы оправляя капор.
– Ладно тебе, Брыхта! – прогудел колченогий вор, сморкаясь. – Развела слякоть…
И вот она – воровка на доверии? Никогда не скажешь. Воровки должны выглядеть иначе. А тут – простенькое домашнее платье, скромные кружева, бусы из темного сердолика… Серая мышка: голодная, холодная, несчастная. Овал Небес! – вот и ты, подруга, попалась на крючок. Так и надо, эта женщина просто обязана вызывать сочувствие. Иначе в доверие не втереться. С хищной лаской всякий станет держать ухо востро!
Брыхта извлекла из шкафчика пару жестяных кружек, ложки и большую, оплетенную лозой бутыль.
– Угощайтесь. У вас разговор мужской…
На пороге она не выдержала, обернулась:
– Вот с кем тебе дружбу водить надо! С такими, как Родни. А не с твоими буцыгарами…
Хлопнула дверь. Пламя свечей сплясало финал балета «Принцесса без дракона». Михаль крякнул, поудобнее устраивая ногу, закованную в лубок; потянулся к бутыли.
Плеснул обоим:
– Ну, за тебя, Родни! Если б не ты, я б уже рыб кормил…
Пока Гвоздила возглашал здравицу, обезьянка проворно завладела кружкой матроса. Сунула мордочку, принюхиваясь, отчаянно чихнула и отодвинула кружку подальше. Хорошо хоть, не опрокинула, не разлила.
– Угомонись, Анри, – погрозил моряк пальцем. – Ты шмурдец не пьешь. А я выпью…
Обезьянка состроила потешную гримасу. Эх, подруженька, недооценила ты железного барона! Хороша идея, да не твоя! Обезьяний эфемер, которым Конрад предложил вигилле «накрыться», идя на встречу с вором, имел ряд неоспоримых преимуществ. При обезьяне говорят без боязни. Иное дело – портовая шлюха. У шлюх не язык, а помело; шлюх в койку тянут, а не за стол. Обезьянка не обязана хлестать жуткий шмурдец, может привередничать насчет еды, а понадобится – обследует хоть весь дом, от подвала до чердака.
Основными недостатками были вынужденный «обет молчания» и назойливый интерес мальчишки. Позволять гладить себя той же лапой, какой только что вытирали мокрый нос, вигилла не желала категорически. Спасибо барону – отвадил сопляка.
– Она яблоки ест?
Рано обрадовалась.
– Ест, если чистые. Грязными Анри швыряется. И очень метко.
Малец шустро спрыгнул с сундука и выскочил за дверь.
– Ты где по кафке фрустрить выучился, Родни? Моряк, не из фартачей, а фрустришь так, что любо-дорого…
Здесь, в доме Брыхты, при хозяйке и ребенке, Гвоздила «кафкой» не злоупотреблял.
– Это я теперь моряк. Мы с Леоном Карнаухим в Анхуэсе, знаешь, какие дела вертели? Нас казенный трындарь сдал, внедрила. Леону – петля, кузарям – алмазные копи, а я ушел. Решил подальше сплясать, нанялся на барк «Счастливое избавление», к капитану Шарки. Год, другой, смотрю: рейсы наваристые, команда в доле… От добра добра не ищут. Остался плавать…
– Завязал? На гордиев узел? Бывает. И не такие фуцыри завязывали… Был у меня в Бадандене знакомец, Санчо Прочухан. Штуцер – Мама моя Нижняя! Любой замОк – его, хоть на двери, хоть на казне, хоть от Овала Небес! Синдикат Маландринов грамоту Санчесу выписал, почетную, на веки вечные…
Барон зачерпнул ложкой крольчатины с подливой.
– Санчо Прочухан? – поинтересовался он как бы между делом. – Нет, не знаю. Мне Карнаухий звонил про бедового грамотея, так его Санчесом Панчохой звали…
– Он самый и есть. Знаменитый кузарь, из тёртых.
Ответ Анри знала заранее, за мгновение до того, как Гвоздила открыл рот. Байки стряпчего, трехрукая тень, скользкое имя вора, постоянно выпадающее из памяти, счастливое избавление Гвоздилы из узилища, драка в порту – мозаика собиралась по кусочкам. Без Высокой Науки здесь не обошлось. Незначительные, на первый взгляд, мелочи, сочетание времени и места, слова и взгляда, – все это говорило мантиссе еще и о другом.
Трехрукая тень вора-хромца краем падала на шестерку теней пропавших квесторов.
Сливаясь в одно целое.
Не зря она настояла на своем присутствии здесь! Правда, пришлось сделать изрядный крюк, оставив дома Гиббуса. В Мерную Рощу, где стоял дом Брыхты, добрались очень поздно.
– Я яблоко принес! Чистое!
– Анри, хочешь яблочко? Вижу, хочешь. Бери-бери, я разрешаю.
Ага, их светлость милостиво разрешили.
Век помнить будем, благодетель.
– Это тебе, – малец сунул яблоко издали, моргая с опаской. Боялся, трусишка, что зверек его укусит. – Кушай, макачка. А то они сами жрут, а тебе не дают. Возьми, оно вкусное!.. и чистенькое…
Речь мальчишки неожиданно растрогала вигиллу. Взяв яблоко, чистота которого вызывала сомнения, Анри изобразила благодарность по-обезьяньи: подпрыгнула на табурете, закивала головой, кланяясь, скорчила умильную рожицу. Довольный, Брыхтин отпрыск засмеялся и снова полез на сундук. Вигилла тихонько сотворила простенький мануал, окружив яблоко флюидами-скребунцами, выждала минутку – и откусила кусочек. Поздний ранет; сорт «Розовый Витязь». Небось, сперли где-то: «Розовые Витязи» на распутье высажены, на косую сажень привиты. Торговцы цену ломят – закачаешься.
– …нет, не знаком. Но слышал много.
– Теперь не услышишь. В завязи он, как и ты.
– Ну, я-то не от хорошей жизни завязал…
– Да он всегда с придурью был, Санчо. В Кальхаре забрался во дворец эмира: через три стены, мимо всей стражи… И что ты думаешь? Сокровищницу обнес? Залез к любимой жене эмира, всю ночь с ней кувыркался, а под утро удрал. Только и прихватил, что перстенек с рубином – эмирша ему сама дала, на память. Стоило, спрашивается, башкой из-за бабы рисковать?! Или еще… А-а, ладно, ну его, балбеса!
Гвоздила помрачнел, без здравицы допил из кружки шмурдец и принялся за бобы. Видимо, следующая история, связанная с великим Санчесом Панчохой, он же Санчо Прочухан, была вору неприятна. Барон не мешал собеседнику утолять голод. Налив себе из бутыли, фон Шмуц украдкой подмигнул вигилле: дескать, ну как?
Обезьянка подмигнула в ответ.

* * *

Итак, тонкая структура личности. Пять тел: матерьяльное, астральное, эфирное, флюидическое, семантическое. Три «кисеи»: аура, умбра, мана-фактура. Три спутника: Имя, Тень, Сияние. А также две равновесные половинки души, верхняя и нижняя, дух-движитель, три промежуточные душицы, чье существование пока выведено лишь теоретически, и лежащая в основе всего жидкая сверхсуть, до которой не смог добраться даже Нихон Седовласец, светлая ему память.
Мы, подруга, и пытаться не будем. Верно?
Нам трех первых эфирно-астральных слоев, сокращенно «эасов», с головой хватит.
Ну-ка, поглядим, что тут у нас…
Заложив меж бровей охранительную складку «шин», Анри щучкой нырнула в I-й эас. Исследованием теневых структур она никогда не занималась, но в свое время, доверясь настояниям тетушки Эсфири, ходила на факультатив по прикладной умбралогии, к Фриде Траккай – опытной волхвице, прозванной за глаза Железной Феей. Так, подстроим восприятие, чтобы чувства, заточенные на концах, проницали низменную матерьяльность плоти. Пара свечей на столе горела весьма удачно – две четкие проекции внешней тени легко совмещались, воспроизводя объемный плетень, или «черного доппельгангера» Гвоздилы.
Что мы видим? А видим мы уплотнение умбра-ткани, с узелками по краям, нетипичное распределение ш'уит-потоков Хазреда-Уэйста и просто чудовищную флуктуацию вокруг левой руки. Всюду – «частая сеть», а тут – прямо-таки чернильная клякса! С правой тоже не всё пучком: частота ячеек «сети» усилена вдвое. Но в I-м эасе подробней не разглядишь.
Переходим во II-й.
Погружение в следующий слой далось большой кровью. Хоть ты и м. в. к., подруга, но образование – одно, а сила, грубая мать-силушка – другое. Денек сегодня выдался насыщенный, вырванные годы…
Во II-м эасе сквозь плетень проступил блик-сигнал ауры вора. Первая «кисея». Опалесцирующие струи мешали сосредоточиться на теневых флуктуациях. У Анри сложилось впечатление, что в пряжу умбра-ткани Гвоздилы вплетены чужеродные нити, – пряжа, гребенная и однониточная, была кручёной, вторичной крутки. Эти нити и давали узелки на переходах к нитям врожденным. Не только левая рука, чья тень раздваивалась змеиным жалом, – правая тоже выглядела удивительно. Словно Лесорубу Озерному приделали сразу две руки из железа: одну вместо десницы, утерянной в бою за честь королевы Гвендолен, а вторую, шуйцу – про запас, на всякий случай. Королев много, чести мало, глядишь, еще чего отрубят…
Стало у Лесоруба три руки: две железные и одна родная.
Тяжело вздохнув, Анри начала протискиваться в III-й эас. Под контролем Фриды она добиралась и до V-го, но сейчас даже тройка давалась с трудом. Эфир загустел до консистенции тыквенного суфле, посыпанного тертым сыром флогистона. Приходилось давить и раздвигать, взбивать и перемешивать, пока впереди снова не забрезжила радуга ауры. Вигилла перевела дух, отодвинула две финальные завесы…
Дымчатые волокна астрал-связей были на месте. Однако, вопреки аксиоме Ферри, они закручивались не посолонь, а в обратную сторону! Спираль вела туда, где смутно угадывался зыбкий ореол семантического тела, мерцая пучками ложных ассоциатов.
Имя, третий Спутник.
«Увы,» – трезво оценила вигилла свои возможности.
И вынырнула на поверхность.

* * *

– Говорят, в эти подался… в сусунки. Которые черных кобелей добела отмыть хотят. Тогда и завязал.
– На всех кобелей мыла не хватит, – задумчиво пробормотал барон. – Нет таких мыловарен, чтоб хватило…
– Точно! – обрадовался вор, вылавливая в подливе остатки кроля. – Прочухан всегда на тёмку гнусил! Видел я его на днях: каким был, таким остался…
– Где? Когда?!
Вопросы сорвались с губ барона быстрей каскадных пироглобул, вылетающих из рук Просперо Кольрауна. Квиз сразу постарался загладить оплошность:
– А сусунку с фартовыми кузарями якшаться не грешно?
– Не-а, не грешно. Ушел Прочухан от сусунков. С кормилой ихним поскулил, и ушел. А видел я его… – Гвоздила наморщил лоб, припоминая, – с неделю назад! Здесь, в Реттии. Он меня сам нашел. Санчо кого хочешь найдет…
– Зачем? Он же в завязи?
– В завязи. А зачем… Я и сам толком не понял. Про руку мою расспрашивал. Пивком угостил. И ушел. Во всём белом.
– На кой ему твоя рука? – Конрад пьяно хохотнул, подбираясь к бутыли. – Украсть собрался?
Гвоздила сдвинул брови, испытующе глядя на ушлого матросика.
– Ты меня за гофрена не возьмешь, если расскажу?
– Не возьму, – пообещал честный барон. – Я тебя уважаю. Ты сказал, как гвоздь забил!
– Опять сказка про руку? – подал голос мальчишка с сундука.
– Заткнись! – окрысился на него Гвоздила. – Излупцую! Смотри, Родни…
Он медленно поднял правую руку, стараясь, чтобы тень отчетливей легла на стену.
– Видишь?
– Вижу.
– А теперь?
Гвоздила поднял левую.
– Вроде, двоится… Это от шмурдеца. Едкий, з-зараза!..
– Едкий, говоришь? Тогда пей и слушай. Началась эта бодяга пять лет назад…
Малец на сундуке безнадежно захныкал.

SPATIUM XI
СТРАДАНИЯ МОЛОДОГО ВОРА
или
РАССКАЗ МИХАЛЯ ЛОВЧИКА, ПРОЗВАННОГО ГВОЗДИЛОЙ

Странные гости подсели к ним в таверне «Осёл и Роза», в портовой части Бадандена. Михаль Ловчик, Санчес Прочухан и еще двое кузарей – Франтишек Дубарь и Перчёный Лис – зашли туда промочить горло перед трудами неправедными. Странники же заявились в таверну, когда воровской квартет не успел пропустить и по первой кружке. Сразу направились к их столу, хотя свободных мест вокруг хватало. Расселись по-хозяйски, махнули тавернёру Ляху Варенику:
– Эй! Бутыль «Чикимальпы»!
Черный малабарский бальзам «Чикимальпа» – пойло редкое, дорогое. По башке бьет веселей кувалды. Похоже ввинчивает, если накуриться трухи от горных сыроежек, растущих в окрестностях Рагнарского ущелья. И похмелья от «Чикимальпы» не бывает. Либо встанешь наутро бодрый и полный сил, либо вообще не встанешь.
Останешься лежать забальзамированный.
От закуски судари-странники отказались. Было их трое: один постарше, с аккуратной бородкой цвета черненого серебра, и двое помоложе – румяные, плечистые крепыши. Видать, отец с сыновьями. Сословие? род занятий? – по одежде не разобрать. Наряд добротный, без лишней роскоши; шпаг нет, при поясе – изящные кинжальчики в ножнах. Не местные, это точно. Местные тесаки предпочитают.
Дубарь рогом попереть хотел, набычился и передумал.
Послал к Нижней Маме, для форсу.
– За хороших людей, – поднял кубок сребробородый. – За мастеров хитрого дела.
Выпил и глядит со значением.
Кто за тебя здравицу поднял, того и бык не бодает. Дубарь кивнул, Перчёный Лис себе налил; балагур Санчес за словом в кошель не полез, ответ задвинул. Слово за слово, подсели странники ближе. А как бутыль приговорили, так старшой и говорит: знаем, кто вы такие, но нас это нисколько не смущает. Даже наоборот. Хотите, чтоб руки ваши в два раза ловчее да проворнее сделались? Чтоб силы прибавилось?
Прочухан хмурый стал, насупился.
– Волшба? – спрашивает.
– Она, родимая, – хохочет сребробородый.
– А взамен что стребуете?
– А ничего. Еще и сами приплатим.
– Лезла мышь за сыром, – гнет свое Санчес, – да накрылась хвостом. Какой у вас с того интерес?
– Способ новый хотим в деле опробовать, – объясняет старшой. – За то и деньги платим. Если увидим, что всё путём срослось – со следующих плату брать будем, и немалую. Как интерес, подходит?
– Мимо проходит, – встал из-за стола Санчес. – А вдруг у тебя волшба винтом завьется, и вырастут у меня вместо рук жабьи лапы? Или драконий хвост из задницы высунется? Ищи дураков! Гоните вы их, кузари, в тычки. От стола подальше.
И ушел. Даже пиво не допил.
Остались трое на трое. Долго сребробородый кузарей убалтывал, еще пару бутылей выставил, с закуской… Перчёный Лис вышел до ветру и не вернулся – решил, хитрован, в нору уйти, от искуса подальше. Перчёный, он за милю чует, когда линять пора. Тут бы и Михалю с Франтишеком задуматься, да бальзам с пивком в голову ударили, дуплетом. Больно заманчиво все выглядело. Еще и деньжат обещали…
Что было потом, Михаль не помнил. Очнулся утром, в мансарде, которую снимал у одной пригожей вдовы. Долго не мог взять в толк: спит он, бредит, или подхватил гнилую болезнь? Его бросало то в жар, то в холод; обстановка мансарды плыла перед глазами, подергиваясь дымкой, и вдруг проступала с неправдоподобной четкостью, позволяя разглядеть мельчайшую соринку в дальнем углу. Тело казалось чужим, купленным в лавке старьевщика. Михаль представлялся себе огородным пугалом, набитым соломой. Солома распирала изнутри, толкалась острыми жесткими стеблями, пытаясь выбраться наружу колким острием – от жуткого зуда он едва не сошел с ума.
В углу торчал горбатый призрак, вонял кладбищем и грозил когтистым пальцем: «Не чешись, козлом станешь!» Михаль кричал призраку, что будет чесаться, чем бы это ни обернулось, и чесался, только зря – зуд усиливался.
Спасибо вдовушке: сообразила, что постояльцу худо, вызвала казенного лекаря-дармоеда, и три дня отпаивала жильца бульоном из свиных ножек с молоком. Лекарь явился пьяным в дупло, грозился пустить кровь, бормотал невнятицу про какого-то Делирия Тременса, наверное, своего дружка по врачебному ремеслу. На фартовой «кафке» делириями звали тех, у кого темку вкрай скнюкало, так что Михаль обиделся и дал грубияну по шее. Да не рассчитал силы – лекаришку кубарем унесло за дверь, на том курс лечения и закончился.
На четвертое утро он проснулся с головой ясной и пустой до колокольного звона. В теле ощущалась невыносимая легкость бытия. Горбун-призрак ушел, запах погоста выветрился. «Уж не сдох ли я?!» – с тревогой подумал вор. Однако нашел рядом стопку лепешек с творогом, прогнал дурные мысли и набросился на еду. Запив лепешки кувшином грушевого кваса, он пришел к выводу, что жизнь прекрасна.
Обследовав тайник, где хранил заначку, Михаль обнаружил кожаный мешочек с сотней золотых дхармов, новеньких, труррской чеканки. Откуда взялось золото, как оно оказалось в тайнике – этого Гвоздила вспомнить не мог, хоть убей. Мешочек являлся бесспорным доказательством, что договор с колдунами не привиделся во хмелю. Раз так, значит, колдуны сделали благое дело и удалились?
Иначе не заплатили бы, верно?
Михалю немедленно захотелось проверить свежие таланты в деле. Сломав кулаком дубовый табурет, вор обозвал себя делирием (прав был лекаришка!) и решил от дальнейших опытов подобного рода воздержаться. Сила есть, теперь ума надо.
Осталась ли в пальцах прежняя ловкость?
Первый срезанный кошелек показал: осталась, и удвоилась. Ай да сребробородый, ай да благодетель! От избытка чувств вору хотелось найти колдуна и украсть для него звезду с неба. Мало того: пользуясь новой хваткой, Михаль полюбил бороться на пальцах в таверне «XXXIII богатыря», и частенько побеждал – хоть в командной «пальцовке», хоть в индивидуальном «мизинчике», полной мерой огребая восторги зрителей и честный выигрыш. Здесь и получил почетную кличку – Гвоздила. Веди он более экономный образ жизни – за три-четыре года скопил бы на безбедную старость, уйдя «в завязь». Однако жил днем сегодняшним: крал, пил, гулял.
– Ты б Дядю Фарта не подначивал, – заметил как-то старый знакомец, Перчёный Лис. – Неровен час, сглазишь… за тебя награду уж назначили…
Гвоздила в ответ расхохотался и спросил у Лиса: куда подевался Франтишек Дубарь?
– Не знаю, – хмуро ответил Перчёный. – С того дня не виделись. Может, умотал лучшей доли искать…
Не договорил, плюнул и ушел.
Вскоре случилась большая облава, или, как назвали ее кузари – Тупой Сноповяз. Тиран Бадандена соизволил обратить высочайшее внимание на бурный поток жалоб населения. Облаву мушерифы тирании организовали грамотно: частым гребнем против шерсти.
Мало кому удалось уйти.
Сила вора не спасла – навалились гурьбой, скрутили, дали по зубам, чтоб не рыпался. «Какие люди! – радостно осклабился мушериф-баши, когда Гвоздила предстал пред его светлы очи. – Салам-алейкум, рахат-лукум! Эй, ифриты законности, где тут у нас самый теплый зиндан?»
Кто получил награду, причитающуюся за его поимку, Михаль не узнал. Скорей всего, радостный мушериф-баши. Зато выяснил, что правосудие в Бадандене вершится без лишних проволочек. Ему прилюдно отрубили правую руку на эшафоте, воздвигнутом в центре площади Чистосердечного Раскаяния. Хорошо, что руку – многим пришлось расстаться с головой.
Тюремный кат, по совместительству – целитель, прижег культяпку факелом и погнал жертву пинками: на свободу с чистой совестью. Вдова дверь постояльцу не открыла: побоялась. В мансарде оставался тайник с заначкой «на черный день» – черный день наступил, но как добраться до денег? С одной рукой по стенам не очень-то полазаешь. А начнешь ломиться – мушерифы прибегут, вторую руку отрубят.
Ушел в порт: крысовать по углам.
Через неделю культю охватил знакомый зуд. «Лишь бы не загноилась, – в отчаянии думал Михаль. – Тогда все, хана!» Он замотал культю тряпицей; он проклинал сребробородого колдуна с его затеями, богохульствовал и прятался от людей. Однажды не выдержал – размотал повязку и закричал при виде открывшегося зрелища.
Культя лопнула перезрелой хурмой. Из нее, как из бутона, выглядывал дивный цветок.
Пятипалая ручка младенца.

CAPUT X II
"ОНИ ПРИШЛИ ЗА МАГОМ НА РАССВЕТЕ,
КОГДА ЦАРИТ НЕ МАНА, А ТУМАН…"

Гвоздила шумно отхлебнул из кружки.
– Вот тогда главные беды и начались. А я, дурень, от счастья чуть из штанов не выскочил. Глядите-ка! – рука отросла… Перчёный едва руку мою увидел, сразу сказал: «Не показывай никому. Не простят. Вали из города, тут тебе житья не будет.» Прав оказался: недели не прошло, а уже коситься начали. Узнавать перестали. В лицо вроде узнают, а имя путают. Долги чужие требуют, из-за каких-то баб драться лезут… Потом накатило на меня: сон мертвячий. Завернули, холодного, в пелены, хоронить повезли; добро, что на погосте очнулся. Кузари с колами бросились: поднятый, мол! Чуть до смерти не убили… Я в бега. Думал, здесь оживу… Не ожил. Сам скоро забуду, как меня зовут. Или зарежут фуцыри из-за чужого греха. Вот скажи, Родни: как жить дальше? Я б на Брыхте женился, так даже она мое имя не всегда вспомнить может! А любит, я знаю, любит… Разве ж это жизнь?!
Барон растерянно молчал.
Он не знал, что ответить на бесхитростный вопрос вора.
– Надоела сказка, – уныло подвел итог малец с сундука. – Другую давай!
– Нет у меня другой, – ответил вор с трехрукой тенью. – Только эта осталась.

* * *

Темень на улице стояла… Нет, глаз выкалывать, конечно, не стоит. Жалко. Темень пройдет, а глаз новый не вырастет. Хотя после общения с Гвоздилой в душу закрадывались сомнения на этот счет. Небо залепило тучами, как окошко – мокрым снегом, месяц и звезды увязли в клочковатой трясине, взывая о спасении, а уличных фонарей в Мерной Роще отродясь не водилось.
Где-нигде окно светится – спасибо, Вечный Странник!
Барон вошел в роль и, спотыкаясь на очередной колдобине, ругался, как заправский матрос. Вместо «кафки» поминались якорь, корма, боцман и клюв альбатроса в самых оригинальных сочетаниях. Анри втихомолку посмеивалась: крепкое словцо шло железному барону. Когда они с трудом пересекли шаткий мостик через грязную, илистую Рвань, и дом Брыхты скрылся из виду, фон Шмуц остановился. Покачался на каблуках: изображая пьяного, собираясь с мыслями, или просто так.
– Вы его проверили?
– Разумеется. Сложные полиморфные изменения в тонкой структуре личности. Если без лишней терминологии… Как будто яблоне привили черенок от вишни. И яблоня, и вишня – плодовые деревья, но это даже не разные сорта…
– Понимаю, – серьезно кивнул барон, продолжив путь.
– Счастливец! А вот я – нет. Изменения очень глубокие: умбра, аура, семантия… Здесь нужен крупный теоретик: Матиас Кручек, Ян Стенваль… Железная Фея, в конце концов!
– Но вы хотя бы можете предположить, чьих это рук дело? Кто способен на подобные… э-э-э… разработки? Этот, с серебряной бородой… борода, конечно, примета слабая…
– Оставим бороду в покое. Кто-то из серьезных умбрологов мог бы подсказать… Жаль, у нас нет времени. Я слишком много его потратила впустую.
– В смысле? – приподнял брови Конрад. В облике матроса это смотрелось комично, но Анри осталась серьёзна.
– Я занималась нужными и правильными делами: Большой Гаруспициум, Лабилекторий, «Роза шагов»… Но ситуация меняется слишком быстро. Результаты этих действий я просто не успею узнать, а тем более воспользоваться ими.
– Понимаю, – повторил барон. – Ах, как я вас понимаю! Дедукция пасует перед интуицией, просит прощения у цейтнота и окончательно сдается на милость случаю! Извините, сударыня, это как кидать в вас каштанами…
– Хуже. Это как кидать каштанами в капитана Штернблада.
– Позвольте не согласиться. Есть вещи куда более проблематичные.
– Например?
– Допустим, не вы кидаете каштаны в Руди, а он в вас.
Анри споткнулась, охнула и согласилась.
– Вы сейчас в гостиницу, барон?
– Да. Мне завтра в поход, если помните… Как представлю съезд родичей в качестве партизанского отряда, ушедшего в рейд по тылам – парик дыбом встает! Но сперва я провожу вас домой.
– Спасибо, не надо, – вигилла улыбнулась, забыв, что в обезьяньем обличьи улыбки малопривлекательны. – Я устала и жалуюсь на жизнь, я с удовольствием гуляла бы с вами до утра, кокетничая и болтая о пустяках, но… Надо, чтобы вы как можно скорее оказались в гостинице. Надеюсь, ваши будущие соратники еще не спят. Так вот, не скрываясь, во всеуслышание расскажите им то, что узнали от меня в цирюльне.
– Все? – ужаснулся Конрад.
– Нет, конечно. Я имею в виду могилы, где вместо квесторов обнаружились дрейгуры. И обязательно сообщите, что дрейгур сгорел при попытке его допросить.
– Намеренная утечка сведений? Генриэтта, я все сделаю, как вы просите. И даже не стану спрашивать: зачем. Считайте, что я бросил каштан, куда приказано.
Впереди показались первые фонари бульвара Олигархов.
– Что ж, мне – налево, вам – направо. Удачи!
Она замялась. Наверное, надо сказать что-то еще. Барона ждет поход; тебе, подруга, тоже предстоят не ароматические ванны с квинтетом свирельщиков. Чужие люди из ведомств-конкурентов: железный щеголь-квиз и въедливая стерва-вига. Знакомы два дня…
Душа была не на месте – словно к душе Генриэтты Куколь сребробородый колдун подшивал две лишних тени, три громких имени и восемь грустных перспектив на будущее.
– Удачи! Когда дело благополучно ляжет на полку в архиве, мы еще погуляем с вами до утра…
Наигранная бодрость в голосе барона звякнула фальшивой монетой. Он и сам это понял, смутившись.
– Обязательно, ваша светлость. Не лезьте зря на рожон, хорошо?
– И вам поменьше рожнов, сударыня…
Конрад фон Шмуц порывисто наклонился, взял руку Анри; щекотно уколов усами, поцеловал.
Уходя, он ни разу не оглянулся.
Добрая примета.

Енох Лафута, пьяница, которого злая жена не пустила ночевать, качнулся и протер глаза. Все это время он стоял в проходе между домами, прислонясь к стволу старой акации, чтобы не упасть. Моряк с обезьяной не видели пьяницы, зато Лафута отлично видел обоих. И пребывал в недоумении. То ли моряк так напился, что разговаривал с глупой обезьяной? – то ли он, Енох Лафута, настолько пьян, что видел, как обезьяна отвечала матросу, затем матрос поцеловал обезьяне лапу, и оба разошлись в разные стороны?
– Иди, козел! – заорала из окна жена, томимая милосердием. – Спи уже…
Енох выбросил из головы дурацкое видение и пошел.

* * *

Вернувшись домой, Анри раздумала ложиться спать. Времени на отдых оставалось мало, на вещие сны расчитывать не приходилось, – эти парами не ходят! – а вставать так или иначе пришлось бы за полтора часа до рассвета.
Вздохнув, она принялась накапливать ману по рецепту тетушки Эсфири.
Вытащила книги из шкафов, протерла пыль и расставила заново, по системе «Стоунхендж», разработанной друидами-библотами Тучной Клуни. Вымыла полы в столовой, спальне и гостиной, отказавшись от швабры и стоя на четвереньках, в позе «Са-пэй ищет следы духов». Долго возилась с посудой, добиваясь блеска, привлекающего веселую энергию Йой. Закамуфлировала чуть скошенную дверь в кухню при помощи шторы из кипарисовых планок, сместив базисный центр притяжения плохих ситуаций за окно, во дворик. Надраила бархоткой окна, выходящие на юг, отчего радости должны были возрасти, а горести уменьшится. Это, правда, вело к беременности или преждевременным родам, но Анри сомневалась, что там, куда она собралась, это будет важно. Уравновесила стихии: Огонь – курительницей для благовоний, перенесенной в ванную комнату, Воду – бокалами пирамидальной формы, Металл – декоративным мечом из сосны, возложенным на стойку в кабинете, Дерево – рассыпанной в углах речной галькой, Землю – сухими фиалками, сунутыми в книги наподобие закладок.
Почувствовав резкий прилив сил, удвоила рвение.

* * *

Туман крался по улицам Реттии.
Туман брел по булыжнику мостовой, шаркал подошвами башмаков, тянул бледные пальцы, заплетая город паутиной – от бульвара XXVI-ти Ла-Лангских Коммерсантов до площади Регуса Эволютора, от консерватории маэстро Бригета Куриация к театру «Пироглобус», от приюта Блудных Сыновей, основанного безымянным купцом-многоженцем, к гостинице «Приют героев». Тучи разошлись; нависнув над головой ковшиком, чахоточно-румяный месяц лил в паучью сеть кровь с молоком. Горгульи с крыши храма Бабушки Странноприимной беззвучно разевали пасти, угрожая месяцу, но ковшик и без горгулий понимал: его час близок.
Скоро рассвет.
Скоро он опрокинется в жгучий кипяток восхода.
Трое скользили в умирающей ночи, не задевая паутины, не замечены сонным патрулем, который прошел, стуча погремушками, с ритмичными возгласами: «Баю-баюшки-баю, славлю родину мою!».
Два вигила и одна вигилла.
Арест-команда Тихого Трибунала.
Андреа Мускулюс жил в квартале Анахронистов, в частном домике, каких здесь было много – богатый застройщик Фриц Тыковка-сын, выкупив за бесценок здешние пустыри, настрогал уйму двухэтажных карликов-близнецов и озолотился на аренде. Действительным членом лейб-малефициума ученик Кольрауна стал меньше полугода назад – откладывая часть нового, вполне сносного жалованья, через два-три года он переедет в более престижный район, но сейчас вынужден довольствоваться малым. Это хорошо. Меньше свидетелей. Соседи носа наружу не высунут, если в доме сударя малефика начнется подозрительный шум.
Решат: куклу иголкой дырявит, а кукла своего счастья не понимает, отбивается.
– Инги, останься у входа.
– Хорошо, Мантикора.
– Грегор, встань под тем окном. Да, которое светится.
– Хорошо, Мантикора.
Это были лучшие из лучших, Ингвальд Холера и Грегор Богомолец. Малефик должен радоваться: за ним пришли, как за полным магом высшей квалификации. Сам факт такого ареста Коллегиум Волхвования засчитывал за особые заслуги и выдавал аттестат – если будущий м. в. к. выходил на свободу без поражения в правах.
Анри видела в этом тонкий намек умницы-Месропа. Сообразит малефик, в чем соль – из штанов выпрыгнет, лишь бы заслужить. Хотя нет, такие, как наш бычок, из штанов выпрыгивают с неохотой. Даже из магистерских штанов за высшей квалификацией.
А жаль…
Ингвальда и Грегора вигилла не посвящала в хитросплетения замысла. Им достаточно знать главное: председатель выписал ордер на арест. Имя, фамилия, адрес. Извольте выполнять.
Прислуги Мускулюс не держал. И дверей не запирал, согласно традициям малефициума. Иные традиции стоят на ногах куда крепче закона, особенно традиции вредные, каким и место в обществе королевских вредителей. От друзей запираться грешно, от мага не запрешься, а вор в дом – счастье на порог. Некоторые малефики еще и доплачивали ворам, если грабитель доживал до возвращения хозяина.
Войдя в крохотный холл, Анри поднялась по лестнице на второй этаж. Мускулюс – человек законопослушный, добропорядочный, сопротивления оказать не должен. Оттого и грустит внизу Холера, оттого печалится Богомолец: знают, что не доведется удаль показать.
Скучный арест.
Пустая интрига князей мира сего.
– Именем Тихого Трибунала, вы арестованы! Извольте следовать за мной!
Сидевший за столом Андреа Мускулюс поднял голову. Суконный халат распахнулся, открывая крепкую шею и грудь. Лицо малефика, бесстрастное, восково-бледное, усеяли бисеринки пота. Грубоватые черты смазались, словно художник провел по портрету кистью, обильно смоченной водой. Казалось, на широкие плечи бычка внезапно лег Овал Небес, и надо держать, держаться, ждать, пока срезанный под корень ясень Коловорот вырастет заново.
– Вы подождете, пока я… оформлю бумаги?
Голос Мускулюса был ровен, тих и наполнен многозначительными паузами, как у птицы Аль-Хохол, механической диковины, выставленной в галерее семинарии искусств.
– Мне недолго… осталось…
– Бумаги?
В планах авантюры никаких бумаг не предполагалось. Он что, приводит дела в порядок? Дурная примета…
– Да. Вы, наверное, знаете, что я сирота, – малефик начал облизывать губы, неприятно морщась. – Так вот, у меня нашелся дедушка. Вот. Да, дедушка. В Раушбахе. Дедушка год назад умер. Он оставил мне наследство. Да, наследство. Вот. Мне надо подписать ряд бумаг. Да.
Анри внимательно смотрела на его руки. Сильные, бугристые руки скорее кузнеца, чем волшебника. Во время разговора они беспорядочно двигались по столу, беспорядочно на первый взгляд, даже на второй, но месяц заглядывал в окно, на дворе царила осень, шевелилась левая занавеска, ночь уходила прочь, орал внизу горластый кот, требуя любви… Ведя рассказ о наследстве подозрительного дедушки, Андреа Мускулюс чертил поверх разбросанных бумаг «Piscatorius linum», иначе «Рыбкин невод». Чертил с огромным трудом, как если бы вспоминал каждый пасс, каждую линию – вот еще нить, вот еще, осталось дернуть здесь, пустить внахлест там, и одно из самых смертоносных орудий малефициума, когда время не допускает более долгосрочных чар, когда минуты на счету, когда ты теряешь сознание, и неизвестно, кто его найдет, твое сознание, кто поднимет, отряхнет пыль, пустит в ход…
Осталось чуть-чуть, самую малость.
– Да, дедушка. Сударь Тэрц был столь любезен, что лично явился ко мне со всеми бумагами. Да. Бумагами. Вы знакомы с сударем Тэрцем?
– Да, – в тон ответила вигилла, стараясь не делать резких движений и переходя в оценочный блиц-транс. Совсем как в саду капитана Штернблада, только теперь каштаны предполагалось таскать из огня. – Я знакома со стряпчим Фернаном Тэрцем. Но я не возражаю познакомиться заново.
Она глубоко вздохнула. На левой щеке болезненно пульсировало клеймо «двух Т», сделавшись видимым. Пульсация разрешала прорвать любые препоны, отправив служебное сообщение в долю секунды.
– Всегда мечтала познакомиться с профосом Надзора Семерых. Сударь Тэрц, я не в курсе, что именно вы блокировали малефику… Впрочем, неважно. Важно другое: вы знаете, что он сейчас ударит? Или вам плохо видно из угла?
Сутулая тень в углу сняла шляпу и отвесила поклон.
– Мне хорошо видно, – сказал стряпчий, подавшись вперед. Складывалось впечатление, что ему не удалось до конца разогнуться после поклона. Шляпу он надевать не стал, словно экономил силы, и даже такой мелкий жест отнимал их слишком много. – Надеюсь, мы не станем проверять, смогу ли я блокировать двоих? Одного магистра и одну м. в. к.?
Он напоминал аиста, ухватившего жабу.
– Четверых, – поправила Анри. – Одного магистра и трех м. в. к. Снаружи ждут Холера и Богомолец. Два очень злых вигила. Им велено избегать силовых действий без особой нужды, но если я ввяжусь в наш любовный треугольник, они обязательно почуют. Сейчас первый день недели, Луна в Цитадели, тауквадрат Нервных Хижин, аспект возврата благосклонен. Это означает успешность государственной магии в экстремальных условиях. Уж поверьте опыту мантиссы.
Пальцы Мускулюса начали завязывать последний, «мертвый» узел с петелькой.
– Да, – сказал малефик. – Наследство.
Это было страшно – бледный, скованный солдат ведет бой, разговаривая о пустяках.
– Если я сниму блок, вы гарантируете, что он не опрокинет «невод» на меня?
– Да, – сказал малефик. – Дедушка. Не опрокину. Да.
Ничего не произошло. Если не считать того, что Андреа Мускулюс сунул руку в карман халата, извлек клетчатый платок и начал вытирать лицо. Рука дрожала, малефик дважды ткнул себе пальцем в глаз и грязно выругался, не стесняясь присутствием дамы. Потом он запахнул халат, завязал пояс, заметил, что узел пояса – копия финального узла «невода», еще раз выругался и взялся перевязывать.
На столе мерцал оставленный про запас «Piscatorius linum».
– Как вы мне все надоели, – с чувством произнес малефик, сморкаясь в платок. – С вашими следствиями, дознаниями, арестами, интригами, планами, Чурихом… Век бы вас не видел, господа хорошие!
Он подумал и добавил:
– Да.
– Остаточные явления блокировки, – прокомментировал стряпчий, а вернее, профос Тэрц, выбираясь из угла и как ни в чем не бывало усаживаясь в кресло. Шляпу он водрузил на острое колено, покачивая ногой. – Скоро пройдет. Здесь кто-то говорил о Чурихе? Андреа, дружище, погасите вашу пакость, она меня раздражает…
– Что вы хотели от меня? – не спеша гасить чары, спросил Мускулюс.
– От вас? Взаимности. И кое-каких сведений.
– Вам не кажется, что я вправе первый требовать взаимности?
– Хорошо. Драный гремлин, никогда не хотел связываться с учениками Кольрауна! На вас пахать нужно, а не блокировать…
Тэрц сцепил пальцы на животе, засмеялся и начал рассказ.

* * *

Стряпчий Фернан Тэрц, профос Надзора Семерых, занялся Чурихом недавно, взамен ушедшего на покой коллеги.
Наблюдения последних лет ясно говорили, что некроманты Высшего Совета опять затеяли игру с огнем. Расширение внешних контактов, путешествия инкогнито, внеочередные сессии Совета, сокращение числа заявок на открытия и лицензирование новых чар. Таинственные эксперименты, проводимые не в башнях Чуриха, защищенных системой охранительных чар «вырви-глаз», а где попало, от Бадандена до Ятрицы… Закупки свежих покойников у скорбящих родственников, готовых за горсть монет продать хоть мать родную, в саване с бантиком. Покойники закупались в странном ассортименте: народный умелец Ясь Конюшина (на спор подковал ерша), маэстро Гвидо Салтансен, гений клинка (довел фехтовальную залу до разорения и умер в нищете), престарелая чета Гарбуздов, Карл и Клара, которые до глубокой старости восхищали зрителей на приапических оргиях храма Танритариев, бровар Йошка Порей (на спор выпивал полтора бочонка пива с вялеными уклейками), наемный атлант Граммон с дочерьми-кариатидами (двадцать лет служили опорой академическому театру кукол и были привалены крышей во время Жучьего землетрясения)…
Связь не просматривалась.
Умершие закупались с соблюдением гражданского кодекса, раздел «Недвижимое имущество», статья «Физические тела: аренда и найм». Придраться было не к чему. Для некромантов такие штучки – в порядке вещей. Фернан подозревал, что часть мертвецов попросту крадется из могил, без оформления сделки и выплаты пошлин, но доказать ничего не мог.
И не стремился: Надзор Семерых интересуют злоупотребления магией, а за державу профосам не обидно.
В начале лета состоялось подозрительное знакомство Чуриха с рыцарями Ордена Зари, квесторами сезона. Чурихские некроты – слишком практичные господа, чтобы без важной причины искать дружбы безобидных идеалистов. Когда идеал попадает в руки магов определенного профиля, он способен воплотиться в жизнь с приветливостью шелкового шнурка, присланного вам на дом местным диктатором.
– Идеалы? Свет и Тьма?! – нет, судари мои. Азарт и тщеславие, вот их настоящее имя. Я не люблю идеалы. Однажды они сломали мне жизнь.
– Как именно?
– Увы, душенька. Вспоминать прошлое я не люблю еще больше.
– Извините…
Квесторов было жаль. Молодежь, проблемы роста, шило максимализма, вогнанное в юную задницу по самую рукоять… Разослав письма в семьи рыцарей, Фернан искренне надеялся, что за дружбу с Чурихом патриархи всыплют щенкам по первое число. Он не знал, что опаздывает, что смешон в своих благих намерениях, как смешон лекарь-недоучка, отпаивая прокаженного настоем шульжени скверной.
Когда барон, вернувшись в гостиницу и застав бессонный съезд родичей, начал рассказывать про малефика Мускулюса и его подвиги на кладбище Вторичной Инкарнатуры… О, Фернан сразу навострил уши! Здесь не обошлось без чурихских проделок. Если казенные сыкари не сумели допросить дрейгуров, сломавшись на «языке висельника», то профос целиком полагался на свое мастерство блокатора. В столице сейчас находился Гувальд Мотлох, верховный архивариус Надзора Семерых – связавшись с ним, профос убедил Гувальда отыскать опытного разверзателя из числа магов, тайно сотрудничающих с Надзором, чтобы тот раскрыл для Тэрца нужную могилу и провел допрос.
У Фернана имелись личные связи в магической среде столицы, но не воспользоваться контактами верховного архивариуса было бы грешно.
– Проклятье! В былые времена, до обращения , я и сам чудесно вскрыл бы захоронение!
– И подняли бы дрейгура? Вы из некромантуры?
– Душенька, не хватайте меня за язык. Нет, я не из некромантуры, как ваш замечательный председатель Трибунала. Но дрейгура поднял бы хоть за шкирку, хоть за хлястик. Правда, молодой Фернан Тэрц не сумел бы блокировать корни «языка висельника»…
– Понимаю.
– Ничего вы не понимаете, хорошая моя. Ничего. С вашим судьбоносным профилем такие вещи…
– С моим судьбоносным профилем хорошо известно, что у людей две руки. Но сразу в обе судьба ничего не дает!
– Хм-м… Беру свои слова обратно. И прошу прощения за резкость.
– Вернемся к теме разговора. Архивариус Гувальд обещал вам помочь?
– Да. Гувальд обещал помочь.
Дело оставалось за малым: узнать, в каких именно могилах лежат дрейгуры – участники налета на «Приют героев». Не перерывать же все кладбище сверху донизу?! Выяснять дислокацию нужных могил у Марии Форзац профос раздумал: добровольно эта сударыня и слова не вымолвит, а затевать блокацию в отеле, в присутствии бдительного са-пэя, не хотелось. Зацепить вигиллу? – Надзор не поощрял насилие в отношении сотрудников Тихого Трибунала.
– У меня оставался единственный доступный свидетель.
– Я.
– Вы, сударь малефик.
– Что вы блокировали мне?
– Степень важности запланированных дел. Сложный переломный блок со смещением акцентов. И падение базового уровня недоверчивости. Иначе вряд ли удалось бы заморочить вам голову мифическим дедушкой.
– Но вы не смогли бы прочесть мои мысли!
– Разумеется. Вы бы сами мне все выболтали. Извините, мастер Андреа, я не спешу раскрывать секреты блокации. Полагаю, малефики тоже не горят желанием объяснять направо и налево тайны следового вольтажа. Если вы когда-нибудь видели шмага, то есть сломанного …
– К сожалению, видел.
– Значит, вы поймете. Жертва «синдрома ложной маны» не в силах объяснить вам, что за чудеса она творит в воображении… Слова бессильны, это надо видеть. Или верить.
– Я верю, – внезапно сказал малефик. – Я вам верю, Фернан. Сударыня вигилла, не кажется ли вам, что наши планы следует расширить? Если, конечно, сударь профос согласится принять участие…
Анри кивнула, чувствуя, что авантюра из безумной превращается во вселенскую.

* * *

– Я недооценил вас, сударыня, – через полчаса напряженной беседы сказал профос Тэрц, вертя шляпу на пальце. – Честное слово, недооценил. А я, болван, думаю: с чего это барон так громко рассказывает про могилы и дрейгуров… Даже меня с Трепчиком гнать не стал. Это вы попросили обер-квизитора утратить бдительность и распустить язычок? Не притворяйтесь, я же вижу…
«Врет, – мило улыбаясь в ответ, подумала вигилла. – Прошлые навыки у блокаторов ликвидированы, но кое-что он все-таки может. К примеру, блокируешь качественный режим памяти – получаешь доступ к ближайшим сведеньям, или что-то в этом роде. Ладно, оставим на будущее…»
– Ладно, – словно и впрямь подслушав мысли, экс-стряпчий королевским жестом водрузил шляпу на голову, давая понять, что переговоры окончены. – Оставим на будущее. Поехали, что ли?
Андреа Мускулюс полез в секретер, долго копался, шурша бумагами, и наконец извлек визитку. Кожаный лепесток хранил терпкий аромат духов. При одном виде визитки Анри поняла, что кожа для карточки снималась не во время линьки. Дорогая вещь, не всякая дама себе позволит.
– Люблю я приключения… – странным тоном произнес малефик.
И поднес уголок визитки к огню свечи.

Когда, почуяв открытие спатиума третьего рода, в комнату ворвались Холера и Богомолец, там никого не было.
– Ушел! – выдохнул Богомолец.
– Ушли! – поправил более рассудительный Холера. – Надо доложить Месропу…
Втайне Холера подозревал, что председатель не будет удивлен или рассержен.

SPATIUM XII
СТРАСТИ В БУДУАРЕ
или
НААМА ШАВАЗИ, ЧЛЕН СОВЕТА ВЫСШИХ НЕКРОМАНТОВ ЧУРИХА

– Номочка, очнись!
– Уйди, противный… еще рано…
– Номочка… тромбон зовет!..
– Язык вырву!.. дай доспать, пустозвон…
– Нома! Чур тебя! Я таки однажды онемею, и ты проспишь покушение!
У охранного колокольчика имелись две добродетели и три порока. В добродетелях числились верность и тонкое чутье на возмущения эфирной среды; в пороках – настырность, фамильярность и претензии на чувство юмора. Все это осталось в наследство от башенного чура, проклятого Наамой за вмешательство в эротические сны и подсаженного в колокольчик. Чурам положено охранять, а не сниться где ни попадя. Вот пусть и охраняет. А в свободное время может по совместительству грезы навевать, на шелковые ресницы. Если угодно, со своим эпизодическим участием в облике Бовы Еруслана Лазаревича, страстного витязя-ходока. Нам не жалко: витязем больше, витязем меньше…
Наама Шавази открыла глаза.
В окно спальни была хорошо видна Башня Таинств. Она всегда хорошо видна в понедельник, в любую погоду и в любое время суток. До ночи с четверга на пятницу, когда башня, согласно чарам Просперо Кольрауна, начнет саморазрушаться, еще долго. Успеем налюбоваться. За годы чары повыветрились, Башня Таинств разрушалась вяло, скучно – ну, штукатурка в Зале Оргиастов посыплется, фрески плесенью затянет или канализацию прорвет… на прошлой неделе серным газом воняло, не пойми откуда… Короче, отстраивать башню заново в поте лица, расходуя ману ведрами и корытами, больше не требовалось.
Дрейгуры справлялись с мелким ремонтом без помощи чародеев.
Ах, Просперо… какой мужчина!
И что б ему не прийти в Чурих просто так, в гости, на ломтик пудинга?
Протянув белую, изящную ручку, Наама взяла с тумбочки, приплясывавшей от нетерпения у кровати, флакон с отваром бутонов грешницы младой. Смочила шею, шире раскрыла ворот ночной сорочки, провела влажным пальцем меж грудей. Если чур в колокольчике опять поднял панику на пустом месте – девальвирую. До одной пятой номинала. Или заставлю вызванивать ораторию «Дар Валдая» из конца в начало. У нашего блудня от музыкального искусства сыпь по бронзе и гравировка тускнеет…
– Вот! Я говорил! Я звенел!
Окно с видом на Башню Таинств заслонил смерч открывающегося спатиума. По спектру легко было опознать личный визитарий Наамы ограниченного пользования, и волшебница мысленно решила девальвировать паникера до одной восьмой, а потом велеть трижды отзвонить «Веселую Панихиду» в фа диез мажоре.
– Ага!
Из смерча вышел, элегантно крутясь, крепко сбитый мужчина в домашнем халате. Халат распахнулся, позволяя оценить могучее телосложение гостя. На грубоватых, но в целом привлекательных чертах лица лежала мрачная тень: гость нервничал.
Узнав гостя, Наама приняла его волнение на свой счет и приспустила сорочку с левого плеча. Этот акт скромности уложил больше жертв, чем приснославный меч-кладенец Кальтенбур, ныне выставленный для обозрения в оружейном музее Универмага, с табличкой «Руками не трогать!».
После меча жертвы больше не вставали, а после сорочки – по-разному.
– Я так и полагала, сударь, что вы окажетеся выше мелких предрассудков!
– Кхм-м-м… – басом откашлялся Андреа Мускулюс. Смущенье лишь добавляло ему очарования. – Прошу простить мне… э-э… в столь ранний час!.. увы, обстоятельства…
Обстоятельства не заставили себя ждать.
Смерч-визитарий, начав схлопываться в черную дыру, вдруг изобразил кривую восьмерку, словно его изнутри расперли руками. Из двух колец восьмерки кубарем вывалилась странная парочка: бойкая дама в растрепанных чувствах и вообще бесчувственный сударь, по облику – судейский крючок.
– Именем Тихого Трибунала, вы арестованы!
– Ов-вал Н-небес… Где я?!
На щеке бойкой дамы пылало клеймо «двух Т». Андреа Мускулюс встретил это пылание без энтузиазма, выпятив подбородок на манер уличного забияки. Ах да, он же приютский, вот и сказывается…
«Оригинально начинается неделька…» – подумала Наама Шавази.
– А я предупреждал! – радостно брякнул чур в колокольчике. – Доигралась: арестовывать пришли…

LIBER III
КОНРАД ФОН ШМУЦ,
ОБЕР-КВИЗИТОР БДИТЕЛЬНОГО ПРИКАЗА
И
ГЕНРИЭТТА КУКОЛЬ,
ВИГИЛЛА ТИХОГО ТРИБУНАЛА

CAPUT XIII
"СОБИРАЛИСЯ В ПОХОД, ВЫЕЗЖАЛИ ИЗ ВОРОТ —
ОХ, В ПРЕДВЕСТЬИ ЗУБЫ НОЮТ, ВИДНО, ЛИХО НЕ МИНЁТ!.."

Дурацкий марш кавалергардов, сочиненный пасквилянтом Сирано Лермонтом в связи с конфузией под Шепеттауром, лез в голову не зря: с раннего утра у Конрада ныл зуб. Не желая, как говорится, терять лицо, бравый обер-квизитор крепился и не подавал виду, занимаясь сборами в дорогу вместе со всеми. Разве что хмурил брови, катал на скулах желваки и рта старался без надобности не раскрывать. А когда волей-неволей приходилось – излагал мысль кратко, рубя фразы, как хвосты у двоякодышащих псов-бобберманов, выведенных для охоты на расплодившихся одно время бобров.
Если боль терпеть и презирать, как терпит и презирает палача опытный мученик со стажем, она в конце концов обижается, плюет тебе в душу и уходит к другим, менее стойким господам. Но палач на сей раз барону достался матерый, из клещеватых дыбарей. Зуб взбрыкивал, дёргал, крутил, беспрерывно, словно отвергнутая любовница, докучал письмами и подарками, тщась полностью завладеть вниманием, а затем, потерпев неудачу, сменил тактику. Боль на миг утихла, фон Шмуц вздохнул с облегчением – но хитрец-палач только этого и дожидался! В десну впился стальной крючок-тройчатка, рыбак привстал в лодке, удилище выгнулось дугой…
На некоторое время барон полностью ушел в себя, размышляя о вечном.
Как назло, рядом оказался бдительный Кош Малой.
– Эк тебя крючит, светлость… Клык мозжит?
Барон кивнул. Унижаться до вульгарной лжи он счел неприемлемым.
– Дык, светлость! Ты ж не молчи, ты жалуйся! Пособим, есть верное средство…
Через пять минут вокруг Конрада собрался целый консилиум. Идею графа послать за медикусом-дентатом отвергли с негодованием: знаем мы этих лекаришек! Пока найдешь его, стрикулиста, пока прибудет, пока гонорар обсудит, пока лечить начнет…
Сами справимся!
После принятия коллегиального решения завязался ученый диспут между двумя светилами народной медицины: Аглаей Вертенной и Кошем. Победила старуха, доходчиво разъяснив оппоненту: «Ты, конопатый, своего деда лопатой исцеляй! Вашему зверскому брату клыки прореживать – дело плёвое, а к благородному человеку тонкий подход требуется!» Малой, как ни странно, аргументам внял и почти не обиделся. А барону было уже все равно. Пусть делают, что хотят. Уморят, так хоть отдохнем…
Впрочем, от здравого предложения Марии Форзац остаться в городе, подлечиться, а затем догонять отряд, Конрад отказался наотрез. В поход – значит, в поход. Не зубами же он Черного Аспида грызть собирается?!
Вскоре пациент с внутренним содроганием наблюдал, как старуха готовит настой-полоскун. Аглая строгала в кипяток, доставленный радостным Трепчиком, корень анафемы частичной, крошила сушеный лист упокойника, сморщенные ягоды костяники, стебель деруна моченого… Старуха оказалась запасливой. При этом она не забывала вслух перечислять компоненты, дабы больной проникся и уверовал в чудодейственную силу снадобья.
– Вера, она горами движет… лбом упрется, натужится и движет…
– А это что, бабушка Глаша?
– А это, Кошик, ус могучника!.. вьюн знатный, от зубов первейший… стены ломит…
Конрад потянул носом и с удивлением обнаружил, что запах от полоскуна идет приятный. Вкус он также нашел терпимым, и безропотно выполнил предписание: с полчаса старательно булькал, внушая зубу любовь к ближнему.
Боль задумалась и взяла отгул.
Около полудня к «Приюту героев» подъехал купленный заранее фургон, запряженный парой карликовых битюгов, мохноногих и грудастых. «Тянуть будут до последнего,» – на глазок оценил барон, обвязывая раздувшуюся щеку теплым шарфом. Повязка добавляла душевных мучений к мучениям телесным. К своей внешности фон Шмуц относился щепетильно, чтоб не сказать, ревниво, а тут такой пассаж! Дворянин и сотрудник Бдительного Приказа не имеет права выглядеть пугалом огородным! И треуголка набекрень, самым позорным образом…
Конрад страдал.
Пожалуй, шлем с забралом скрыл бы досадный изъян, но одна мысль о посещении оружейной лавки вызывала отвращение. Извините, сударь торговец, нет ли у вас подходящего забрала, лучше в виде обезьяньей морды… да, тип шлема значения не имеет, для нас главное – забрало… нет, решетка не годится, слишком открытая…
Со стыда сгореть можно!
Граф тем временем придирчиво осмотрел фургон и выдал резюме:
– Вполне надежная конструкция. Мягко говоря, э-э… без особого комфорта, но для нашего предприятия сойдет. О-о, у этой лошади слишком твердое копыто…
Заблаговременно нанятые таскальщики грузили в фургон поклажу фальш-квесторов. Кош вызвался править, горделиво заняв место возницы. Битюги косились на рыжего и мрачно врастали в булыжник мостовой. Аглая Вертенна, отказавшись от помощи, кряхтя, забралась в повозку и теперь огромной мышью шуршала внутри, устраиваясь поудобнее. Остальные еще раньше заявили, что поедут верхом. Лошадей взяли напрокат, доставив массу хлопот смотрителю казенных конюшен; из всех лишь Конрад отправлялся в путь на верной кобыле, которая ужасно тосковала бы, останься она в столице.
Мистрис Форзац велела заседлать коня мужским седлом, и сейчас стояла в дверях гостиницы, одетая «под кавалера». Высокие ботфорты со шпорами, кожаные лосины, куртка из замши, подпоясанная широким ремнем, фетровый берет-"универсал" – такие носили и мужчины, и женщины. Манеры и поведение мистрис, на взгляд Конрада, выдавали изрядный опыт дальних странствий, возможно, давний и слегка подзабытый, но вполне жизнеспособный. Рядом скучал пес, выжидательно глядя на хозяйку. Псу хотелось, чтобы хозяйка переоделась обратно и пошла обедать, а затем – спать.
Барон втайне разделял желания собаки.
Граф с третьей попытки вскарабкался в седло («О-о… у моего жеребца слишком высокие стремена!..»); жеребец фыркнул, но в целом воспринял Эрнеста Ривердейла благосклонно.
Последним из «Приюта героев» выбрался Икер Тирулега. Взглянув на него, барон не удержался и хмыкнул. По-прежнему облаченный в одежды угольного цвета, чудной господин Тирулега впридачу нацепил на себя… лошадиные шоры! Учитывая широкополую шляпу, низко надвинутую на нос, и поднятый воротник плаща, создавалось впечатление, что от Черной половины гостиницы отделилась крепостная башня в миниатюре, с узкой бойницей наверху. Что при этом видит двоюродный дедушка вора Санчеса, оставалось загадкой. Тем не менее, что-то он все же видел, ибо сразу направился к вороному скакуну («Стильно!» – оценил барон) и таинственным путем оказался в седле.
Словно чернильная клякса размазалась по боку животного, чтобы наверху оформиться в человеческую фигуру. Тирулега смотрел строго вперед, не шелохнувшись. Коня он держал не за узду, а за гриву, верней, за холку, двумя пальцами.
– В дорогу, дамы и господа? – осведомился граф. И, не дожидаясь ответа на свой, в сущности, риторический вопрос, подвел итог сборам:
– Да благословит нас Вечный Странник!
Пожилой аристократ придержал жеребца, давая фон Шмуцу возможность проехать вперед и возглавить маленький отряд. Ну что ж, если граф сам предлагает… Конрад оглянулся на спутников, ободряюще махнул рукой и пустил кобылу шагом. Кош Малой хлестнул вожжами равнодушных битюжков. Скрипнули колеса трогающегося с места фургона.
Квест начался.
У входа в «Приют героев», не стыдясь слез, плакал Трепчик-младший. Трудно сказать, от горя или от радости, но батистовый платок хозяина гостиницы промок насквозь.

* * *

– Я всегда уважал Тихий Трибунал! – с нажимом произнес Эфраим Клофелинг, тряхнув седыми кудрями. – Всегда!
На всякий случай он обвел собравшихся взглядом: не станет ли кто возражать? Не заявит ли, что гроссмейстер Совета Высших некромантов Чуриха чихать хотел на трибуналы обитаемого мира, тихие и шумные, оптом и в розницу? Что бессонными ночами рвет в клочья и сжигает в камине знамя с колоколом и змеей – стяг королевской службы расследования преступлений, совершенных с отягчающим применением магии? Что сочиняет в стихах и прозе непристойные дополнения к легенде о возникновении Тихого Трибунала?!
Легенду Анри в свое время учила наизусть.
Некий маг-преступник бежал от мага-мстителя, укрывшись под безъязыким колоколом звонницы Благого Матта, в надежде, что громада металла спасет его от расплаты. Мститель, настигнув жертву, в облике гремучего змея трижды обернулся вокруг колокола и облизывал его до тех пор, пока колокол не раскалился, а беглец не превратился в жаркое. Затем змей вновь стал человеком, поступил на службу Реттийской короне и с благословения его величества Робура Завоевателя основал Трибунал – Тихий, как колокол без языка, и неотвратимый, как змеиная месть. Очень впечатляющая история. Правда, по одной из неофициальных версий все трое – мститель, преступник и король Робур – были любовниками, а преступление сводилось к измене второго первому и третьему с прекрасной Козеттой де Резетт, дочерью Исидора Драного, очарованной при помощи заклятого «Венка сонетов». Чудны пути истории – имена магов забылись, сгинув во тьме веков, а имя красотки сохранилось доподлинно!
Впрочем, это мало что меняло по сути.
И не гроссмейстер Эфраим сочинил эту пикантную версию.
– Но с равным почтением я отношусь и к Просперо Кольрауну! Сударь Мускулюс, вы, как я знаю, любимый ученик и доверенное лицо господина Кольрауна?
Анри мысленно оценила ловкость хитрого гросса. Почтение, испытываемое Клофелингом к боевому магу трона, имело под собой веские основания. Не подкопаешься. Так уважают гостя, которого очень не хочется однажды увидеть на пороге. Даже с ценными подарками в руках.
– И я очень, очень уважаю лейб-малефициум Реттии под руководством прославленного Серафима Нексуса, виртуоза иглы! Это чудесные люди, истинные знатоки порчи и сглаза, в числе которых я рад видеть коллегу Андреа! Коллега, вы ведь близки с милейшим Серафимом? Или я ошибаюсь?
– Ваше чернокнижие! – вмешалась вигилла, опасаясь, что перечень уважаемых гроссмейстером людей и служб затянется до завтра. – Надеюсь, все эти достойные чувства приведут Совет Чуриха к единственно правильному решению?
И выразительно помахала ордером на арест.
Эфраим Клофелинг улыбнулся ордеру, как другу детства, встреченному после долгой разлуки, и вновь с ожиданием уставился на малефика. Длинные, гибкие пальцы гроссмейстера нервно теребили аккуратную бородку, где, в отличие от кудрей, еще оставались черные волосы. Временами, найдя особо черный – или особо колючий – волосок, некромант плотно захватывал его, выдергивал, смутно улыбался и возвращался к прерванному занятию.
Вспоминался рассказ вора Гвоздилы.
Там фигурировал обаятельный чародей с бородой цвета черненого серебра.
– Да, – ответил Мускулюс на вопрос старца. – Я очень близок к господину Кольрауну. И к господину лейб-малефактору Нексусу я тоже очень близок. И его величество меня ценит. С некоторой натяжкой можно сказать, что я и к королю близок. Фаворит трех господ.
Ордер он проигнорировал, даже не взглянув в сторону могучей бумажки.
– И ко мне! – вмешалась красотка Наама. – Эфраимчик, прошу учесть нашу близость!
Эти близости, как ясно читалось в дивных очах хозяйки будуара, уводили малефика все дальше и дальше от ареста. Что ж, Анри устраивало такое положение вещей.
– Сложная, архисложная ситуация, – гроссмейстер скорбно поджал пухлые, отнюдь не старческие губы. – Просто рунный ребус! Коллеги, я хотел бы еще раз выслушать обе заинтересованные стороны. Во избежание. С кого начнем?
Делая вид, что раздражена и нервничает, Анри принялась клацать замком сумочки, которую не выпускала из рук. На третьем щелчке из сумочки выпала бирюзовая бусина и лягушкой ускакала под кровать. Гроссмейстер раздул ноздри, но быстро успокоился: тайным заклятьем здесь не пахло. Ошибка исключалась: маг уровня Клофелинга обладал тончайшим нюхом на чары. Просто бусина. Пусть валяется. Позже велим слугам подобрать и вернуть владелице.
В углу, под цветущей геранью, скорчился близкий к обмороку Фернан Тэрц. Стряпчий нюхал флакон с ароматическими солями, выданный ему добросердечной некроманткой. Раз в три минуты он оглушительно чихал и жестами молил о снисхождении.
«Герань, – машинально отметила Анри, припомнив „Цветочный грезник“. – Пеларгония головастая, пахнет розой с кислинкой. Кто-то в этом будуаре страдает бессонницей…»
– С меня! – грубый малефик отказался пропустить даму вперед.
– Итак, сударь Мускулюс! Изложите вкратце: что привело вас в нашу скромную обитель?
Скромной обителью Эфраим, судя по масляным глазкам гросса, именовал не столько весь Чурих, сколько будуар Наамы Шавази, куда незваные гости имели честь вывалиться час назад. Совещание происходило тут же, вокруг кровати под балдахином. Сперва Анри удивило, что гостей не взяли под стражу до выяснения обстоятельств, или хотя бы не пригласили в какой-нибудь кабинет, где совещаться было бы гораздо солидней. Но вскоре стало ясно: здешним обитателям устав не писан. А если писан, то не читан. А если читан, то использован не по назначению. Например, гроссмейстер Совета явился в будуар босиком, накинув на голое тело куцый легкомысленный халат из шелка, сплошь затканного ядовито-желтыми петухами. Петухи топорщили гребни и беззвучно кукарекали. Похоже, Клофелинг завидовал петушьим гребешкам, ибо его собственное темя венчал малиновый тюбетей с вышивкой. Пахло от мага – о, барон Конрад, где ты теперь? – шалфеем, клементином и лавандой на фоне зеленого лимона.
А красотка Наама накинула поверх ночной сорочки пеньюар, чем и ограничилась.
Больше никто из Совета прийти не соизволил.
«Выйду в отставку, – думала Анри, – перееду в Чурих. На постоянное место жительства. И барона сманю. Вот где хорошо встретить старость…»
Рассказ Мускулюса она слушала краем уха. Малефик в свойственной ему нудноватой манере излагал с подробностями, как на банкете получил визитку от сударыни Шавази («Наама! Для вас – просто Наама!.. а лучше Наамочка…»), как колебался, зная понаслышке о специфической славе чурихцев («Простите, гроссмейстер! Простите… э-э… Наамочка!..»), как раздумывал, понимая, что большинство сплетен редко соответствует действительности. Далее он перешел от личных интересов к государственным, то бишь к возникшему на днях конфликту между Месропом Сэркисом, председателем Тихого Трибунала, и лейб-малефактором Серафимом Нексусом. Соль конфликта осталась для Мускулюса тайной, но два государственных мужа о чем-то не договорились полюбовно. И председатель Трибунала решил использовать малефика в качестве разменной пешки, рычага для давления на его непосредственное начальство, выслав арест-команду в квартал Анахронистов.
– Я могу быть откровенным, ваше чернокнижие?
– Разумеется, друг мой! – халат распахнулся, обнажив татуированную грудь Эфраима. В цветных орнаментальных наколках преобладали мотивы «вина и любви». – Поверьте, ваша откровенность не будет использована вам во вред!
– Только на пользу! – мурлыкнула Наама, сладко потягиваясь. – Исключительно!
В углу, от возбуждения нарушив ритм, чихнул Фернан Тэрц.
– Тогда прошу защиты и покровительства Чуриха. Иначе я окажусь жертвой закулисной игры сильных мира сего.
– О да! Я обещаю вам поддержку в разумных пределах! – какие именно пределы он считает разумными, гроссмейстер умолчал. – Увы, я недоумеваю: за что можно выдать ордер на арест такого человека, как вы, мой друг?
– Был бы человек, ваше чернокнижие, а ордер найдется! Полагаю, сударыня вигилла лучше меня развеет ваше недоумение.
Анри прокашлялась.
– Моей задачей был арест. В подробности меня не посвящали.
– Вот! Вот!!! – возопил малефик, проявляя недюжинный талант лицедея.
– И ничего не вот, сударь. Когда руководство велит вам сглазить на «кривой стежок» международного авантюриста Зяму Блоху, оно вряд ли посвящает вас в детали интимной жизни Зямы. Глазь, сверчок, свой шесток. Так и я не в курсе конфликта между вашей, извините, лавкой и моей. Приказ выполняют, а не обсуждают. Могу лишь заметить, что ваше личное дело, связанное с прошлогодними событиями в Ятрице, было третьего дня поднято из архива. Якобы обнаружился ряд «белых пятен», указывавших на косвенное участие Андреа Мускулюса в заговоре против его величества. В итоге Сэркис решил заключить вас под стражу до выяснения.
– Дабы таким образом надавить на Серафима Нексуса! Лейб-малефактор открыто благоволит ко мне! Он многажды поминал меня в качестве своего грядущего преемника!
– Ну и вечная вам память! Хотите, я вас тоже помяну?
– Не будь вы дамой, сударыня!.. дамой при исполнении…
– На жену орать будете, вредитель! Думаете, это вы – ордер? Нет, это у меня – ордер! Прошу Чурих оказать содействие.
– Содействие в чем, сударыня?! В захвате заложника? В аресте безвинного человека?!
– В задержании и отправке в Реттию вас, сударь! А с винами вашими пусть суд разбирается!
– Сатрапы! Дай вам волю, всех магов пересажаете!
– Думайте, что говорите!
– А вы думайте, кого хватаете! И за что!
– Вас за что ни схватишь, вы шмыг – и в портал… под чужую юбку!..
– Сударыня! Доиграетесь! Сглажу и глазом не моргну!
– Сглазит он! Да у вас по всем приметам – куриная слепота и казенный дом!..
«Переигрываем, – втайне поморщилась Анри. – Увлеклись. Прав был Просперо, когда говорил, что у „малыша“ прорезался вкус к приключениям. И я тоже хороша: базарная склочница. Ладно, будем надеяться, чурихцы – не слишком искушенные театралы…»
Скандал креп, расправлял плечи и играл мышцами.

* * *

Куранты с ратуши отзвонили полдень, когда фальш-квесторы покидали столицу через ворота Гиббса-Дюгима-Льюиса-Маргулиса Великолепных. Ворота носили имена четверки знаменитых магов прошлого, открывших некую фундаментальную руну. Впоследствии руна легла в основу специального раздела теормага, получив то же счетверенное имя, что и ворота. Далее познания Конрада в Высокой Науке заканчивались. Да и вышеприведенные факты он узнал случайно: год назад к попойке квизиторов в аустерии «Гусь и яблоко» присоединился разговорчивый и сильнопьющий чародей.
А вот поди ж ты, врезалось в память.
От древних магов и служебной попойки размышления барона естественным образом перетекли к вигилле Тихого Трибунала. При мысли о Генриэтте Куколь он испытал странное волнение, которое не замедлил приписать беспокойству за судьбу коллеги. Чурих – это вам не курортный Литтерн, куда скучающие бездельники ездят поправлять здоровье и баловаться легким флиртом. Кстати, о судьбе. Выезд из города в полдень – дурное знамение или доброе? Хотелось бы верить, что доброе… Эх, нет рядом Генриэтты! Из мантисс должны получаться хорошие жены. Прямо с утра и разъяснит любезному супругу: с какой ноги встал, в какую сторону света чихнул, и к чему все это располагает в грядущем…
Барон оглянулся на возглавляемый им отряд и без помощи гадателей оценил зрелище по достоинству. Шестеро в походе, не считая собаки. Дрожи, коварный враг. Неумолимые мстители спешат по твою душу! Ты не вейся, Черный Аспид, над моею головой, ты добычи не дождешься, Черный Аспид, милый мой…
Глуша зубовным скрежетом эхо издевательской песенки, Конрад взялся перебирать накопленные за два дня сведения. Острые сыры фактов и фактиков, белое винцо наблюдений, вишневая водка частных умозаключений, крахмал сообщений вигиллы, пряности штришков, чеснок мелочей – все это варилось в голове, как фондю «Пектораль» в дорожном кокилоне. Пришло время подбросить дровишек в костер, дать вареву бурно вскипеть, затем слегка остудить, нанизать на длинную вилку сухарик и отведать: что же получилось?
Сердце подсказывало: в рабочей версии имеются существенные изъяны.
Барон невидящим взглядом смотрел на дорогу и думал.
Минуло четыре часа, прежде чем обер-квизитор наконец вынырнул из кипящих глубин мудрости. Столица давно скрылась позади, предместья черепахами расползлись прочь, исчезая в норах; на дальнем холме по левую руку дымился поселок углежогов. Справа к дороге подступал прозрачный осенний лесок, провожая людей редкими вспышками багрянца и светлого янтаря. На фоне переплетения сухих ломких ветвей и голубизны небес это выглядело очень красиво.
Конрад обернулся к спутникам и помахал треуголкой, привлекая внимание.
Он принял решение.
Первоначальный план: разъезжать вдоль границ Майората, дышать свежим воздухом, отвлекая внимание, и тянуть время, якобы выискивая удобное место для вторжения – эта идея отправилась химере под хвост. Если новые выводы верны, значит, времени у фальш-квесторов в обрез. Надо торопиться.
– Подтянись! – зычно скомандовал фон Шмуц. – Рысью… арш!
И подал пример, пришпорив обидевшуюся кобылу.
Если бы барона сейчас видел его непосредственный начальник, прокуратор Вильгельм Цимбал – он был бы немало удивлен.

Путевая клиентелла обнаружилась за поворотом на Вяленки. Солнце коснулось горизонта, и мир, перечеркнут длинными лиловыми тенями, струился легкой дымкой – обещанием близких сумерек. Тревога и нетерпение гнали барона вперед, но он здраво рассудил, что людям и лошадям необходимы отдых, еда и ночлег.
Обслуга приметила отряд загодя. Когда они подъехали к воротам заведения, стучать или звать не пришлось: двое дюжих работников учтиво распахнули перед гостями створки. Не спеша заезжать, Конрад по привычке долго разглядывал ворота. Ага, крепкие и новые, а петли хорошо смазаны – не скрипят. Значит, клиенталь свое дело знает. Кухня и покои в такой клиентелле должны быть сносными.
Как вскоре выяснилось, он не ошибся.
Сгорбленный, бровастый хозяин-клиенталь, завернутый в клетчатый плед, встречал гостей во дворе. Мятое желтоватое лицо выдавало в нем завзятого курильщика шалфея. Работники суетились, распрягая и расседлывая лошадей, заверяли, что овес в конюшне отборный, так что за коняшек не извольте беспокоиться. Клиенталь, бдительно пронаблюдав за детинами и удостоверясь, что все в порядке, извлек из-под пледа мосластую ручищу.
– Располагайтесь, – сделал он приглашающий жест. – Что изволите на ужин?
– А что есть? – опередил всех непосредственный Кош, искренне полагая, что хозяин обращается лично к нему.
Присутствуй Конрад при беседе Малого с вигиллой в «Шкатулке Д'Оро» – непременно бы отметил, что рыжий хомолюпус имеет склонность дважды наступать на одну и ту же мотыгу.
К счастью, клиенталь оказался не столь разговорчив, как «джинн» Абу-Низам. Или попросту счел бестактным мучить голодных людей названиями блюд, стоя во дворе. Лишь когда путешественники уселись за сдвоенным столом в трапезной зале, хозяин принялся торжественно оглашать меню. Икер Тирулега по своему обыкновению немедленно забился в угол, настороженно осмотрелся, вращая головой, как нахохленный сыч, и снял шоры, которые мигом исчезли в складках его балахона.
– …кабаний окорок, запеченный на углях в имбирных сухариках…
– Окорок давай!
– Присоединяюсь.
– Похлебка из рябцев с пармезаном и каштанами; жареные в меду и масле кукушки…
– Рябцев, прошу вас.
– Жареные колбаски на горячем поставце, с кислой брюквой…
– Мне колбаски.
– Говяжьи глаза в соусе, называемом «проснувшись поутру»; нёбная часть в золе, гарнирована трюфелем; сом заливной…
– Что есть сом… заливный? Рыба? У вас плавать рыба?! Я буду его кушать!
– Крошево из телячьих ушей; горлицы с устрицами-пискунами; «гусь обутый»…
– Мне, любезный, гуся. Если не жирный.
– И подогретого вина с гвоздикой.
– Всем!
Ошарашивать спутников изменениями в плане действий Конрад не спешил. Ждал, пока принесут еду: на сытый желудок и конец света не в тягость. Внимательно разглядывал залу: низкий потолок, толстенные балки, крепкие столы и скамьи. Без изысков; просто, грубовато, надежно. Клиентелла должна внушать чувство безопасности. В дальнем углу ужинал королевский гонец, не из срочных: в синих, а не ярко-красных казенных портках, с бляхой на груди. Рядом с гонцом стучали пивными кружками, возглашая здравицы и галдя наперебой, трое зажиточных хуторян. Это их телеги Конрад заприметил во дворе под навесом. Видать, хорошо расторговались на столичной ярмарке, возвращаются с барышом.
– Ваши колбаски, сударь!
Обжаренные, пузатые тючки шкворчали на трехногом поставце, распространяя аппетитный запах. На отдельной тарели благоухала мелко накрошенная брюква, маринованная с ягодами кисляка. Рядом, в керамической соуснице, горкой был уложен белый хрен. К такой закуске лучше пошло бы темное пиво, а не вино, в особенности горячее… Но хлестать пиво на ночь, отягощая телесные закрома?! Фи! Вульгарно и не способствует здоровому сну.
Теплым вином барон во время еды полоскал зловредный зуб.
Авось, на пользу.
Утолив первый голод и убедившись, что спутники тоже отчасти насытились, он деликатно откашлялся.
– Дамы и господа! Прошу вашего внимания. Прежде чем закончить ужин и отправиться спать, нам следует договориться о завтрашних действиях. Если мы выступим с раннего утра и не станем медлить в пути, то к двум-трем часам пополудни сможем добраться до границы между Чурихом и Черно-Белым Майоратом, – Конрад старался говорить с уверенностью прирожденного командира, но вполголоса, чтобы слышали только свои. – На мой взгляд, именно там необходимо провести осмотр местности и детальную рекогносцировку. Если Черный Аспид в сговоре с некромантурой Чуриха, он не ждет вторжения со стороны союзников. Это шанс.
На самом деле у обер-квизитора имелись особые предположения насчет тройственной связи Чуриха, Майората и сгинувших квесторов. Но делиться ими с соратниками он не спешил. Зачем будоражить людей? Зачем вселять преждевременную надежду? Главное – чтобы назавтра они согласились, не мешкая, ехать к упомянутой границе и пробыть там столько, сколько потребуется.
– К гроболазам в пасть соваться… – протянул Кош, взлохматив пятерней рыжую шевелюру. Это являлось у хомолюпуса признаком напряженной работы мысли.
– Я понимаю ваши опасения. Потому и предлагаю начать с разведки. Если мы хотим застать противника врасплох…
– Вы абсолютно правы, барон. Поддерживаю ваш план.
– Хорошо.
– Я тоже держать… поддержать!
Аглая Вертенна зыркнула на Конрада единственным глазом и промолчала.
Мистрис Форзац кивнула, соглашаясь.
– Дык я… я как все! – смешался Кош. – Я и в разведку могу, ежли что!
– Значит, решено. Встаем на рассвете, завтракаем и выезжаем. Советую хорошенько отоспаться – день будет трудным.
Возвращаясь к еде, барон снова подумал о Генриэтте.
Небось, в Чурихе вигиллу колбасками не угостят…

* * *

– Прошу прощения, – вмешалась Наама, трогая малефика за коленку. – Андреа, милый, тебе успели предъявить ордер? Я имею в виду: предъявить до  вхождения в портал?
– Нет! – крикнул малефик.
– Да! – крикнула вигилла.
Дуэт прозвучал в терцию.
– Слово против слова, – задумчиво пробормотал гроссмейстер Эфраим. – Сударь стряпчий, вы случаем не припоминаете: ордер был предъявлен вашему клиенту перед открытием портала или после?
– Закон «О насильственном перемещении физических лиц», статья VII, «Насилие астральное предумышленное», параграф шесть-бис, – невпопад откликнулся Тэрц, взмахнув флаконом, словно дирижерской палочкой. По будуару разнесся острый запах солей, охладив бушующие страсти. – Перемещение работников нотариата с лицензией, а также медикусов и служителей культов вне их желания считается отягчающим фактором. Подлежит гражданскому осуждению, вплоть до побития камнями.
– Совершенно верно, – согласился гроссмейстер. – Я вижу, вы мастер своего дела. При случае не откажите в консультациях.
– Не откажу, – ясным и звонким голосом произнес Тэрц. – Как лицензированный стряпчий с хорошей репутацией. При необходимости могу исполнять обязанности нотариуса. Личная печать вот, на цепочке, извольте убедиться. Готов принять участие со всем душевным рвением. Кров и трехразовое питание – за счет клиента.
– А по существу вопроса?
– А по существу – молю о снисхождении. Засосало. Сграбастало, втянуло и засосало. Против моего свободного волеизъявления. Дальше – тишина. Память отшибло, ваше чернокнижие!
– Молодец, – похвалила стряпчего Наама. – Умница. Как говаривал мой куратор: «Живой не сболтнет, мертвый не вспотеет!»
Фернан Тэрц, профос Надзора Семерых, низко поклонился некромантке:
– Благодарю, госпожа. Для вас консультации – со скидкой. Кстати, вам не требуется личный стряпчий? Дарственные, доверенности? Брачные контракты? Завещания?
И вновь припал к флакону.
Герань над ним цветом напоминала фонарь у входа в бордель Матушки Гусыни.
Мускулюс встал, набычился и шагнул к гроссмейстеру, как если бы собрался дать старцу в ухо.
– Коллега Эфраим! Войдите в мое положение! Меня совершенно не радует перспектива кормить вшей в «Очаровании», пока большие шишки разберутся между собой. Лейб-малефактор Нексус еще на прошлой неделе предупреждал: «Ты, отрок, в случае чего уноси ноги! Мы с Просперчиком этого жирного сутягу Месропа быстро к ногтю возьмем и укорот дадим. А ты пересиди в тихом омуте, пока страсти улягутся…» Уверен, в скором времени гроза минует. А пока разрешите воспользоваться вашим знаменитым гостеприимством.
Малефик приглушил свой бас и интимно добавил:
– Если надо, отслужу. Клянусь честью.
Наама Шавази, более известная в чародейных кругах, как Сестра-Могильщица, хихикнула со значением. В ее прелестных ручках возник веер с изображением ночного кладбища, мирно спящего под луной. Томно жмурясь, красотка принялась обмахиваться кротким пейзажем.
– И на меня, – попросил гроссмейстер, с наслаждением подставив потный лоб.
Веер замахал на два фронта.
Анри напряглась. Она была готова дать голову наотрез, что посредством веера члены Совета втайне обмениваются репликами. Идолу ясно, визитка, выданная Мускулюсу во время банкета, означала не только амурно-романтическое приглашение. Намек малефика насчет «отслужить» мог оказаться решающим. От согласия чурихцев приютить беглеца зависело выполнение первой части плана вигиллы. Ряд необходимых сведений она успела собрать – бусина, герань, ритм чиханий Тэрца, петухи на халате, луна на веере, – но этого не хватало для окончательного вердикта.
Глава Совета снял роскошный тюбетей и поскреб макушку ногтем. Длинным, лакированным ногтем. Лицо гроссмейстера излучало растерянность. Хотя сельский дурачок, и тот вряд ли бы поверил в растрепанность чувств Эфраима Клофелинга, автора серии основополагающих работ на тему «Есть ли жизнь после смерти?», посвященных детородным функциям у покойниц. Успешно совмещая теорию с практикой, хладнокровный, как ледяной тролль-диверсант, Эфраим лично принимал роды у женщин, умерших в период беременности (шестой-восьмой месяцы), получая в итоге здоровеньких, живехоньких младенчиков с рядом интересных, малоизученных свойств. За это он приобрел гордую кличку Пупорез. Зря, что ли, ростовой портрет Клофелинга украшал «Нашу гордость», галерею «звезд» Коллегиума Волхвования? Сейчас, по слухам, гроссмейстер расширял спектр исследований, изучая покойниц разной степени свежести с точки зрения возможности зачатия. В качестве суррогат-отцов он привлекал эстетов-добровольцев из Академии изящных искусств.
Платили в Чурихе хорошо, и недостатка в желающих не было.
– Я уважаю Тихий Трибунал, – тюбетей вернулся на прежнее место. – Но выдать мага, прибегнувшего к покровительству Совета, не могу без ущерба для доброго имени Чуриха. Андреа Мускулюс здесь по частному приглашению, а госпожа Шавази, сами видите…
– Обижусь, – кратко сообщила госпожа Шавази, откидываясь на подушки. – До смерти.
– Именно. Даже гроссмейстеру нежелательно обижать влиятельных членов Совета.
– Учтите, в противном случае обижусь я, – резким взмахом руки Анри как бы случайно сшибла с тумбочки бронзовый колокольчик, в котором кто-то отчаянно заверещал. В душе вигилла ликовала, но отказ от борьбы выглядел бы неправдоподобно. – А в моем лице обидится Тихий Трибунал Реттии. Гроссмейстер, вам более желательно оскорбить «два Т»? Я верно поняла ваше уважение?!
– Что вы! Но у Чуриха по отношению к Реттии – ограниченный вассалитет с привилегиями. Он четко декларирует права субъектов…
– «Пакт о Сложной Дружбе», статья шестнадцатая, – поддержал старца Фернан Тэрц, ворочаясь в углу. – Раздел II, «Спорные моменты: обмен лазутчиками, работорговля, условно-досрочная капитуляция и пр.». На усмотрение местных властей. Утверждено СВН Чуриха и Департаментом Полевых Сношений, за год до мятежа ткачих в Йохансбурге. Ваше чернокнижие, желаете в письменном виде? С развернутыми комментариями на полях?
– Позвольте! – не сдавалась Анри. – А соглашение про экстрадицию преступников?
Эфраим Клофелинг молча подал знак стряпчему.
Словно пса с цепи спускал.
– Обвинительное заключение отсутствует, – возликовал умница-Тэрц, сверкнув взором оголодавшего грифа-стервятника. – Решение суда – тоже. Ордер на арест действителен лишь в пределах Реттии. В междержавный розыск лейб-малефик Мускулюс объявлен не был. В качестве подозреваемого экстрадиции не подлежит. Рекомендую присвоить статус магополитического беженца. Подобный прецедент имел место…
– Хватит, – остановила вигилла болтуна. Профос Надзора, в отличие от остальных, роль играл чудесно. Но это могло затянуть переговоры до бесконечности. – Я уже все поняла. Ваш крючкотвор, коллега Эфраим, кентавра на скаку остановит…
– Мой  крючкотвор? Простите, милочка! Вы его сюда приволокли, вы и наслаждайтесь. А вы, сударь стряпчий, кажется, нашли постоянную работу. О жалованье договоримся. Итак, выдача Трибуналу чародея, прибегшего к защите Чуриха, может состояться лишь в одном случае…
– В каком?
– Если придет официальный запрос, подписанный лично его величеством Эдвардом II. Тогда Совет рассмотрит запрос в недельный срок и, весьма возможно, удовлетворит его. Но в столицу вы, сударыня, добирайтесь своим ходом. Лошадь до границы Чуриха дадим, а там – сами. Лошадь прошу вернуть, это имущество общины.
– Ну, знаете! – возмутилась Анри. – Лошадей они дадут! Милостивцы! А портал открыть?!
– Рад бы, да не в силах.
– Издеваетесь?
– Ничуть.
– Маны жалеете? Так я и сама справлюсь.
– Вряд ли. Номочка, объясните…
Стерва Номочка сложила веер и ткнула «кладбищем» в вигиллу:
– Думать надо, голубушка. Головой. Сперва думать, а потом в моноперсональный визитарий ломиться втроем. Теперь тонкая структура нихиль-спатиума вокруг Чуриха взбаламучена на шесть дней вперед. Антициклон в Вышних Эмпиреях, хаотико-турбулентные области холодных масс астрала. И пока они не придут в ламинарное состояние…
Анри была готова расцеловать Сестру-Могильщицу. Но такой поступок, скорее всего, истолковали бы превратно.
– Мне надо связаться с руководством, – вместо объятий и поцелуев сухо сказала она. – Уведомить о сложившейся ситуации. Надеюсь, хаос астрала и «Пакт о Сложной Дружбе» не станут помехой?
Четверо из пяти участников спектакля пожали плечами.
Со стороны, наверное, незабываемая картина. Роскошный будуар, насквозь пропитанный ароматами, страстью и эхом воздыханий. В будуаре – бойкий старец в халате записной кокотки, томная краля в пеньюаре, широкоплечий вредитель, тоже в халате, но победнее, непотопляемый стряпчий с лицензией и взъерошенная, как воробей, вигилла с ордером на арест. Групповой портрет «Трое отважных внедряются в мрачные полуподвалы Чуриха».
Подохнуть со смеху можно.
«Хорошо смеется тот, кто остается в живых,» – подвела итог Анри и достала из сумочки служебный артефакт.

SPATIUM XIII
РЕЧИТАТИВ ШУТА ЮРГЕНА ЛЕДЕНЦА
из
ТРАГЕДИИ «ЗАРЯ» ТОМАСА БИННОРИ, БАРДА-ИЗГНАННИКА

Было трое отличных друзей у меня,
Трое верных друзей – ого-го!
Я друзей у судьбы на врагов поменял,
На отличных и верных врагов.

Было трое чудесных невест у меня,
Трое славных невест – это так!
Я сперва у судьбы их на жен поменял,
А потом на щербатый пятак.

У меня была уйма прелестных детей,
Может, десять, а может, и сто!
У судьбы я детей поменял без затей,
Только, правда, не помню, на что.

У меня была куча несделанных дел,
И забот, и хлопот – это так!
Все дела у судьбы я сменял, как хотел:
На кабак, и табак, и коньяк.

Вряд ли я успокоюсь в дубовом гробу,
Закрывая предъявленный счёт —
Хитроумный мой череп семь пядей во лбу,
Я и лёжа сменяю судьбу на судьбу,
Доплачу, и сменяю ещё!

CAPUT XIV
"ЧЕРНЫЙ ЗАМОК В ЧЕРНОЙ РОЩЕ —
ЧТО БЫВАЕТ В ЖИЗНИ ПРОЩЕ?.."

Режим криптования сбоил, зеркальце коннекс-пудреницы шло радужными полосами. Сказывался взбудораженный астрал, или это гросс тешил беса в ребре, развлекаясь исподтишка, но Месроп Сэркис при таком качестве связи напоминал упыря-богатыря после месячной диеты.
Лексикон председателя вполне соответствовал изображению.
– Сгною! Уволю! Без выходного пособия!
Анри про себя радовалась открытости связи. Пусть некроты ощутят. Небось, в этом будуаре настоящих страхов отродясь не видывали. Слегка запоздало она вспомнила, где находится, и разочарованно вздохнула.
Видывали.
Ну и ладно, запас карман не тянет.
– Бездарность! Овал Небес, кто взял на службу эту тюху?! Завалить простейший арест! Драконий выкидыш, яду мне, яду! Дура!!!
Из дальнейших сентенций начальства становилось ясно, что напарники вигиллы, проштрафившиеся с неудачным арестом, уже успели пострадать за отечество: Богомольца взяла холера, а Холеру отправили на принудительное богомолье. Обоих – с занесением.
– С поражением в правах! Без права переписки!
В отношении самой Генриэтты Куколь – дуры и тюхи – делались соответствующие выводы. Есть сведенья, что она – тюха и дура – симпатизирует подозреваемому Мускулюсу. Возможно, находится с ним в беспорядочной и противоестественной любовной связи. Мантисса и малефик: гремучая смесь, сладкая парочка. А посему начальство допускает сознательную утечку сведений и организацию побега, что есть дело подсудное.
– Мантикора? Крыса ты корабельная! Гарпия!
Нет, Месроп был великолепен.
– Два дня! Ты возвращаешься с арестованным, или не вовращаешься совсем!
– Я… они запрос требуют…
– Два дня! С арестованным! И то еще посмотрим, на предмет служебного соответствия…
– Запрос! С высочайшей подписью! Иначе…
– Ты у меня в гадалки пойдешь! На базар! Я тебе ручку позолочу, безрукой…
Председатель утер пот, градом катившийся по щекам, сделал вид, будто лишь сейчас заметил присутствие гроссмейстера Эфраима, и тоном, шершавым, как наждак, добавил:
– Прошу оказать содействие.
Астрал дрогнул, связь оборвалась.
Анри обнаружила, что у нее дрожат пальцы. Месроп был великим мастером: некролог в прошлом, умница-Кликуша тайком вплел в брань два-три вербальных «кренделя», и этого с лихвой хватило, чтобы тело вигиллы откликнулось болезненным тремором. Хотелось верить, что для пущего правдоподобия толстяк не вплел что-нибудь с отсроченным действием. Шлепнешься в обморок, местные насмерть залечат…
Гроссмейстер Эфраим глядел на вигиллу с сочувствием.
И – самое невероятное! – Наама Шавази тоже.
– Он всегда был грубияном, – отметила Сестра-Могильщица, и Анри не стала расспрашивать, откуда Наама знакома с председателем Тихого Трибунала. Небось, добро вместе творили. – И женоненавистником. Голубушка, что вы скажете про гостевой статус? Я имею в виду, для вас? Временно, пока гроза уляжется… Большие шишки обязательно договорятся, рано или поздно, а мы подтвердим, что все это время вы честно пытались выцарапать у нас блудного сударя Мускулюса. И не ваша вина, что мы свято блюли закон гостеприимства. Эфраимчик даст показания, я напишу объяснительную, стряпчий оформит надлежащим образом, поставит печать…
– Гонорар? – деловито поинтересовался Тэрц.
– Двойной. С премиальными и сверхурочными.
– Поставки судебной землицы? Эксклюзивно для меня?
– Что?!
– Эх, хозяюшка! Всем хороши, а только на всякого мудреца, сами понимаете… Когда судейский в заседание идет, ему в карманчик надо землицы сунуть – из свежей могилки, по которой чародей босиком ходил. И трижды отчитать: «Все вопросы в нашу пользу!» Тогда любой приговор у тебя в кармане! Так как насчет землицы?
– Сделаем, – заверила Сестра-Могильщица. – Сама лично босиком пройдусь. Или Эфраима пустим гулять. Потом хоть граблями гребите! – Она повернула прелестную головку к вигилле. – Честное слово, дорогуша, я к вам со всей душой. Вернетесь обратно во славе и силе. Еще благодарить меня будете.
Вот уж в чем-чем, а в этом Анри не сомневалась.
– Кстати, о гадалках… Вы по основному профилю кто? Пифия? Сивилла? Люминосернер?
– Мантисса. Факультет общей мантики с отличием.
– М. в. к.?
– Да.
– Тема диссертата?
– «Бронтологический анализ гроз в конце весеннего цикла».
– Квалификационный аттестат получили до службы в Трибунале?
– Ага… – неожиданно для самой себя Анри всхлипнула.
– Ну-ну, милочка! – огорчился гроссмейстер Эфраим, намотав на палец длинный локон. Пористый нос мага слегка покраснел, выдавая чувствительную душу, склонную к состраданию. – Зачем же так! Поверьте, вы еще увидите небо в алмазах! В вашем юном возрасте… Значит, говорите, мантисса?
Старец обменялся взглядами с красавицей-некроманткой.
– Как вы посмотрите, сударыня, если мы временно привлечем вас с коллегой Андреа к одному любопытнейшему проекту? В обмен на гарантии?
Он не сказал, какие именно это будут гарантии.Но Анри кивнула, не переспрашивая. Двусмысленный вопрос в сочетании с тремя кольцами седых волос на указательном пальце и горшком герани в углу – к быстрому разрешению хлопот. Если бы герань срывали, это намекало бы на скорую потерю девственности, а если бы поливали – сулило бы беспокойное воспитание взрослой дочери. Но, к счастью, цветы оставили в покое, переведя в разряд косвенных примет деловой удачи. Хвала Вечному Страннику. Будем надеяться, предложенный проект не включает в себя зачатие вигиллой-покойницей от лейб-вредителя в расцвете его профессиональных качеств.
А то с чурихского гросса станется.

* * *

Зубную боль пришлось долго уговаривать, прежде чем жестокая дама сменила гнев на милость. Однако, едва барон смежил веки, снаружи послышался стук – нет, грохот, отчаянный тарарам! – словно в ворота клиентеллы, раскачав бревно на цепях, ломилась целая армия доблестных захватчиков.
– Открывай! Быстро!
– Иду, иду…
– Скорее! Свежую лошадь мне!
– Никак невозможно, ваша милость. Все коняшки в разъезде. Последнюю для королевского гонца держу – ему утром в дорогу.
Голоса приблизились: видимо, шумного торопыгу пустили наконец во двор.
– Плачу! Вдвое!
– Да я б с радостью… нету коняшек-то…
– Втрое!
– Да хоть меня седлайте, ваша милость… я свезу, на карачках…
– Врешь, негодяй! Вон, под навесом!
Стойл в конюшне не хватило, и часть лошадей действительно оставили под навесом, благо ночи стояли еще теплые.
– Это не мои, ваша милость. Камбар-биз, Коний Бог свидетель – не мои!
– Эй, уроды! За воротами лайтесь! Ишь, повадились орать под окнами… честных людей будоражить…
Конрад узнал хриплое карканье Аглаи Вертенны.
На окрик старухи ни поздний скандалист, ни клиенталь не обратили внимания, препираясь на повышенных тонах. «Это они зря, – подумалось барону. – Не буди лихо, пока тихо…»
Как в воду глядел.
– …покупаю!
– …не продаю!..
– …а я покупаю!..
– …да хоть на колоде скачите, ваша…
– …вот эту кобылу! Живо!
– Эй, ты! Вьюнош облезлый со взором горящим! Да-да, я к тебе обращаюсь, остолоп. Тронешь нашу кобылку, удавлю. Закрой пасть и вали пешком. Уразумел?
Убедившись, что заснуть все равно не удастся, Конрад со вздохом выбрался из постели и выглянул в окно. На дворе царила глухая ночь. У навеса мерцал факел, а может быть, лампа, бросая тусклые отсветы. В них с трудом угадывались две смутные тени. Разглядеть, является ли приезжий «вьюношем», к тому же «облезлым» – или это просто фигура речи старой дамы? – не представлялось возможным.
– Мне необходима лошадь! Сию минуту! Я покупаю…
– Ты что, мамкой придавленный?! Покупает он, кочерга… на рынке он…
– Лошадь!!!
– А будешь на меня орать – горшком приласкаю. Вот, на подоконнике…
– Эй, сударыня! Не надо – горшком… там бегония, моя любимая…
– Некогда мне с вами… хозяин, вот деньги…
Бац!
– Ов-в-в… в-вал!.. Ни-и-и… б-бес!
– Заберет он… Разогнался. О, тут еще настурции… тяжелые какие…
– Сударыня! Оставьте настурции в покое!
Оценить меткость кривой глуховатой старухи, мечущей в темноте, словно катапульта, увесистые горшки, барон не успел. Из мрака надвинулся и вырос, став оглушительным, дробный топот копыт, за оградой мелькнуло рваное пламя, и в распахнутые ворота вломилась четверка всадников, разом осветив двор факелами.
– Вот он!
– Попался!
Куда исчез клиенталь, понять было сложно. Только хлопнула где-то дверь, лязгнув засовом. Зато причина торопливости ночного визитёра сразу стала понятна. И сам гость был теперь хорошо виден: сутулый, едва ли не горбатый коротыш в дорожном плаще, с кожаной сумой через плечо. Расхититель чужих кобыл молча попятился к дому; в руках его словно из воздуха соткалось жуткое орудие убийства, какого обер-квизитор никогда раньше не встречал. Металлический шест длиной в шесть локтей, с расходящимся трехлопастным лезвием и острым пробойником на другом конце. Алебарда? Протазан? Глефа? Внебрачный ублюдок всех троих?! – не то, не так…
Сюда бы Руди Штернблада!
Коротыш лихо крутнул над головой загадочное оружие и снес с коня самого ретивого из преследователей. Пока тот с ругательствами пытался встать, остальные поспешили осадить лошадей, опасаясь разделить участь товарища.
– Олухи! Трусы! Бейте его, гадюку… он нашу кобылку воровал…
Вот ведь неугомонная старуха!
– Постыдитесь, господа! Четверо на одного!
А это уже граф.
– Ага, тут еще горшочек есть… с традисканцией…
– Это недостойно благородных людей!
Не отвлекаясь на крики, всадники деловито спешивались. Все в черном, лица закрыты полумасками, в свете факелов масляно поблескивают кирасы, охристые блики играют на обнаженных клинках. Черные выстраивались полукругом, тесня одинокую фигуру.
Когда он успел схватить шпагу с кинжалом и прыгнуть в окошко, Конрад позже так и не сумел вспомнить.
От приземления больной зуб возликовал.
– Прекратить! Бдительный Приказ! Всем оставаться на местах!
Двое черных обернулись. И невольно подались назад, подальше от босого забияки в ночной сорочке и колпаке, с перевязанной щекой.
– Ты куда, светлость?! Сдурел? Убьют!
– Барон, осторожнее!
Зуб пылал и дергал. Конрад шагнул к незваным гостям, взмахнув шпагой, и вдруг почувствовал, как с каждым движением клинка боль в треклятом зубе отступает. Для пробы он выставил кинжал в третью позицию, прикрывая бок. В десне зашевелился червячок облегчения, сворачиваясь кольцом. Шпага сделала финт, другой, очертила полукруг… О счастье! Фон Шмуц понял, что надо делать, и впереди замаячил призрак спокойного сна без мучений.
О таком народном средстве обер-квизитор не мог и помыслить.
А главное – шарф!.. постыдный шарф можно будет снять…
Ночь взвихрилась звоном и лязгом металла, круговертью теней и тел, рычанием и криками. Барон был страшен. Черные отступали под бешеным натиском, мешая друг другу; счастливый обер-квизитор творил чудеса фехтования, стараясь прорваться к горбуну, прижатому к стене конюшни – когда тот вдруг охнул и мешком осел на землю. Свой убийственный шест он выронил, и оружие исчезло, будто льдинка, брошенная в кипяток. Почти сразу в ликующих черных, вращаясь, ударила пущенная с богатырской силой оглобля, снеся с ног двоих. Могучие лапы ухватили Конрада поперек туловища, оторвали от земли и потащили прочь.
– Бегите, дурачье! Он вас всех поубивает! Я его долго не удержу!
И – барону на ухо, жарким шепотом:
– Ну их, светлость! Пусть рубят этого ворюгу. Он лошадь нашу свести хотел…
– Кош! Отпустите меня немедленно! У меня зуб опять разболелся!
Обер-квизитор отчаянно сопротивлялся насилию.
– Не пущу!.. пусть эти сперва уедут…
Пострадавшие от оглобли вояки, ругаясь, поднимались с земли, однако преследовать барона с хомолюпусом не спешили. Наоборот, удостоверясь, что полуголого безумца утаскивают в дом, они, как по команде, обернулись к бесчувственному горбуну.
И тут барон с Кошем увидели такое, что рыжий оборотень, забывшись, отпустил добычу, а барон только икнул.
По стене, освещенной парой уцелевших факелов, вниз и наискосок, метнулась смутно знакомая чернильная клякса. Накрыла упавшего конокрада, облила целиком, подхватила, рывком вознеся на крышу, и растворилась во тьме.
Налетчики попятились, выставляя обереги от демонов, – у кого какой имелся – и кинулись к лошадям.
– Мы еще вернемся! – без особой уверенности крикнул последний, исчезая за воротами.
– Ага, щас! – хмыкнул Кош, скалясь. – Ты, светлость, тово… не серчай, а? Я ж как лучше хотел…
Конрад лишь рукой махнул: ладно, мол, пустое.
Пока клиенталь с работниками, покинув спасительные погреба, спешно закрывали ворота и вкладывали в петли тяжелый дубовый брус, обер-квизитор на всякий случай внимательно осмотрел двор. Нет, обошлось без жертв. На клинке шпаги, правда, обнаружились следы крови. Поранил кого-то… Интересно, если б убил до смерти – зуб прошел бы совсем?
Пожалуй, что да, задумчиво ответила боль.
Охнув, барон вышел из пятна света от масляного фонаря, подвешенного над входом. Поднял голову. Рядом с жилым домом клиентеллы рос высоченный граб, и в ветвях его барону почудилось некое движение.
– Сударь Тирулега, спускайтесь! Они уехали. И тащите сюда спасенного. Вам помощь нужна?

У столба, поддерживающего навес, валялся маленький белый медальон. Барон наклонился и поднял безделушку. Наверное, оберег; кто-то из всадников в спешке потерял. Искусно выточенный из кости, медальон был подвешен на витую, изящную цепочку. По квизиторской привычке Конрад хотел сунуть находку в карман, обнаружил, что на ночной сорочке карманов нет, колпак для хранения медальонов и вовсе не приспособлен…
Надев медальон на шею, он улыбнулся.
«Орден Темной Брани» I степени, с лентами и бантами.
За героическую оборону кобылы и конокрада.

* * *

Коридоры казались бесконечными. Ох уж эти стены! – пузырчатая от времени краска, гобелены, тканые шпалеры, сухая штукатурка с росписью «a secco» научного содержания… Меняя внешний вид, как хамелеоны, они непрерывно тянулись по обе стороны, словно ладони, готовые для хлопка. Петляли вспугнутым зайцем, притворясь игривым щенком, ловили собственный хвост, вили гадючьи кольца…
Не чувствовалось ни малейшего повышения или понижения.
Не встретилось ни единой лестницы.
В окнах издевательски красовался чудный пейзаж: скалистый берег моря, утесы, одинокий парус в волнах, на горизонте, и росчерки гордых буревестников в тучах. В каждом четном окне парус исчезал, в каждом нечетном – появлялся. К Чурихской долине, раскинувшейся вокруг замка, пейзаж никакого отношения не имел.
«Мы в башне, – регулярно напоминала себе Анри. – Поскольку Башня Таинств частично разрушена в прошлый визит Просперо, а эта целехонька, значит, мы в Башне Вечных Покоев. Самое место будуару сластолюбивой Номочки. Интересно, почему она не оставила нашего бычка у себя?»
Шли втроем: вигилла, малефик, лже-стряпчий. Впереди, мерно раскачиваясь, топал слуга-провожатый, выделенный Эфраимом: практически голый, если не считать набедренной повязки с бахромой до колен. Ткань повязки умиляла – она сплошь была покрыта вышивкой, изображавшей стилизованный герб Чуриха: троица витых башенок, в совокупности похожих на искалеченный кукиш. Впрочем, слуга слугой, а даже самый хилый колдунишка никогда не сказал бы: мы шли вчетвером. И отнюдь не потому, что в гордыне своей не считал слуг за людей.
Никто не считал за людей – дрейгуров.
Разве что за бывших людей…
Анри с удовольствием вспомнила истерику, которую закатил Фернан Тэрц при виде слуги. Такую истерику надо нервическим дамочкам на театре представлять, в качестве образца для подражания. Воск физиономии дрейгура, в котором не было ни кровиночки, стылая улыбка идиота, механический ритм движений, словно у заводного игрока в тавлеи, неживая приятность обхождения – мертвец все время норовил пасть Тэрцу в ноги! – короче, присутствие поднятого  делало нашего бумажного дракона невменяемым. Наама поила бедолагу успокоительными каплями из анчара медоносного, Эфраим читал лекцию о дивных качествах условно-живой прислуги, Андреа делал вид, что пытается «отшептать через косяк» жертву некрофобии. А вигилла вспоминала рассвет, кабинет малефика и реплику Тэрца насчет его бурной молодости до обращения :
«Нет, я не из некромантуры. Но дрейгура поднял бы хоть за шкирку, хоть за хлястик…»
– При мне можете говорить о чем угодно, – сказал профос, сутулясь на ходу.
Вынырнув из воспоминаний, Анри не сразу сообразила, что Тэрц обращается к ней.
– В каком смысле?
– Не в смысле, а вслух. Если в пределах видимости только эти, – он ткнул пальцем в спину проводника, – говорите в любое время. Никто не подслушает. Только обращайтесь ко мне или друг к другу напрямую. Лучше по имени. А если поблизости есть кто-то из магов – сперва щелкните пальцами. Вот так.
Тэрц повторил любимый жест анхуэсских танцовщиц.
Получилось звонче, чем кастаньетами.
– Щелкните, сосчитайте до пяти и говорите. Я завяжу добавочный узелок. Здесь рай для блокаторов: кругом уйма действующих чар…
Профос резко оборвал фразу, как если бы проговорился о чем-то важном, и дальше шел молча. Зато не выдержал малефик. Обогнав соратников, он хлопнул дрейгура по плечу:
– Эй! Условно-покойный! Или как тебя там!
– Большой живой товарищ может звать меня Мортимером, – радушно отозвался слуга, не оборачиваясь. Радушие у дрейгура было под стать манерам: медленное и туповатое.
Ответ на пару минут привел «большого живого товарища» в ступор.
– Куда идем, дружище Мортимер? – наконец продолжил беседу малефик.
– Набольший живой товарищ Эфраим велел отвести двух больших живых друзей и одного малого живого попутчика в ячейки для личной жизнедеятельности званых гостей.
Мускулюс молчал еще полторы минуты.
– А есть, значит, ячейки для незваных?
– Есть. Внизу, – кратко сообщил дрейгур. – Глубоко.
– А как попасть вниз?
– Глубоко?
– Нет. Глубоко не обязательно. Скажем, на первый этаж?
– Прямо, третий поворот налево, прямо, второй поворот налево, прямо, первый поворот направо, через холл с фресками Массового Восстания, прямо, шестой поворот налево…
– А лестница? Ну хоть одна?!
Дрейгур остановился, сделал три шага на месте, повернулся к Андреа и внятно, едва ли не по слогам, как маленькому ребенку, объяснил:
– Малый неживой товарищ не должен ходить по лестницам. Малый неживой товарищ на шестой ступеньке вспоминает себя. Это грустно. Это разрушает гармонию. Малый неживой товарищ ходит вверх и вниз так: прямо, налево, направо, по кругу… Раз-два, левой-правой, вот и низ, вот и верх. Спасибо за внимание.
– Э-э… пожалуйста, – пробормотал малефик.
Больше вопросов он не задавал. Если вверх, то налево, если вниз, то направо или по кругу. На шестой ступеньке вспомним себя. Что тут непонятного?
Вскоре «званым гостям» пришлось ждать, пока им освободят дорогу. Поперечный коридор вдруг заполнился толпой дрейгуров с забинтованными головами, которые куда-то направлялись, глухо лая на стены. Все были нагими, в традиционных повязках на чреслах. Последним шел карлик в яркой, цветастой распашонке и без штанов. Срам прикрывал гульфик невероятных размеров, укрепленный с помощью шелкового шнура. На тощих щиколотках звенели браслеты с погремушками. Судя по одежде, карлик был из живых товарищей. Или даже из больших живых товарищей.
Он играл на дудочке.
– Рад, – сказал карлик, не прекращая музицировать, и двинулся за своим выводком. Дожидаться ответа крохотный дударь не захотел. Над его лысиной порхала стайка свечей-летяг, капая на пол горячим воском. На лысину воск попадал тоже, но карлик не обращал на горячую капель никакого внимания. От воска плешь блестела слюдяным озерцом.
Дрейгур-проводник топтался на месте, фальшиво урча в такт мелодии.
– Ну? – подбодрила меломана Анри. – Идем дальше?
– Не идем дальше. Малый неживой товарищ уполномочен заявить.
И правда, когда раненые в голову сгинули, стало видно: в десяти шагах, если пересечь крошечное фойе, сиротливо притулилась арка полукруглых ворот из ярко-зеленого жадеита, камня, охраняющего мертвецов от тления. Изящные, леденцовые, кукольные, ворота прямо-таки просили, чтобы их ласково звали «воротцами». За распахнутыми настежь створками находилась глухая стена с мозаичным панно: дед и внук мирно сидят на кладбищенской ограде, боком к зрителю. Стена не удивила вигиллу – ступени, ведущие ко входу в Тихий Трибунал, также упирались в грубо обтесанные плиты гранита, и лишь от сторожевых сфинксов зависело: откроется ли для посетителя тайная дверь? Скорее удивляло отсутствие здесь привратников-сфинксов или какого иного охранного зверства.
Над аркой, выписан игривыми язычками пламени, горел девиз:

«ANIMA SANA IN CORPORE SANO».

– В здоровом теле здоровый дух, – перевел услужливый дрейгур со старореттийского, хотя в его помощи никто не нуждался. – Двое больших живых друзей и один малый живой попутчик достигли цели. Ячейки для жизнедеятельности там. Башня Изысканий там. Лаборатории для мирного труда там. Скажите мне «спасибо».
– Спасибо, – за всех ответила вигилла.
– Не стоит благодарности, – дрейгур развернулся и затопал обратно.

* * *

Когда женщины заканчивали бинтовать разбитую голову ночного гостя, тот издал тихий стон и пошевелился. Обер-квизитор придвинулся ближе, отметив трепет ресниц и явственное движение глазных яблок под веками раненого. Наверняка пришел в себя, но не спешит это демонстрировать, хитрец. Потерпевший оказался совсем еще молодым человеком: слегка за двадцать, не больше. Малый рост его вызвал у Конрада неизъяснимую симпатию, а горб – сочувствие. Лицо горбуна осунулось, темные усики, аккуратно подстриженные щеточкой, «по-тугрийски», оттеняли бледность кожи.
– Сударь, вы в полной безопасности. Смело открывайте глаза, вам ничего не грозит.
Как и рассчитывал Конрад, нотки иронии произвели нужное действие: горбун бросил притворяться. Молодежь очень боится показаться смешной или малодушной.
– Где я?
Раненый закашлялся.
– В клиентелле близ Вяленок. А теперь, если не возражаете, задавать вопросы стану я.
– По какому праву?
– Допустим, по праву одного из спасителей.
– Не возражаю. Только помогите мне слезть со стола. Эй, клиенталь! Вина, да получше… Быстро!
Голос молодого человека прозвучал с такой неожиданной властностью, что хозяин испарился, как утренняя роса под солнцем, спеша исполнить приказание. Конрад слегка приподнял бровь, дивясь манерам конокрада. На знатного вельможу, с рождения привыкшего разделять и властвовать, горбун не походил. Забавно! Впрочем, если вспомнить, как наш приятель орудовал своей кошмарной шестопырой…
Слезая со стола, раненый чуть не упал, и барон торопливо поддержал горбуна, усадив на лавку. Сам присел напротив, расположив по привычке свечу ближе к собеседнику, чтобы хорошо видеть лицо.
– Как вы себя чувствуете?
– Бывало лучше.
– В состоянии говорить?
– Да.
– Тогда приступим. Для начала – четыре вопроса, по числу всадников, желавших вашей смерти. Как вас зовут, кто вы такой, кто за вами гнался и почему?
– Сперва представьтесь сами, сударь спаситель.
– Барон фон Шмуц, – козырять чином и рангом Конраду не хотелось.
– Рене Кугут, странствующий пульпидор.
– Простите? Пульпидор?
Неблагозвучное слово казалось смутно знакомым, но Конрад никак не мог припомнить, что оно означает.
– Колдун-дентат, – без приязни сообщила мистрис Форзац. – Зубодёр по вызову.
Лицо горбуна исказила хищная гримаса, глаза сузились, полыхнув ярче свечей. Пес у ног женщины подобрался и глухо заворчал, но раненый не обратил на Лю никакого внимания.
– Впредь попрошу, сударыня, подбирать слова! – отчеканил Рене. Левое веко горбуна заметно дергалось. – Я пульпидор в седьмом поколении! Лауреат турнира в Амараксе! Наше мастерство и талант не имеют ничего общего с…
– Мистрис, сударь. Мистрис , – холодно поправила Мария Форзац, вставая. И с достоинством покинула залу в сопровождении пса.
Рене заметно смешался.
– Если я обидел даму, я готов просить прощения… – промямлил он.
– Вы сможете сделать это утром. А пока у нас остались еще два вопроса. Кто за вами гнался, и почему они жаждут крови странствующего пульпидора в седьмом поколении?
– Издержки профессии, – пожал плечами Рене. Из-за горба это выглядело смешно. – Меня пригласили в Черно-Белый Майорат к стратегу тамошнего Аспида.
– В Майорат?
– А что тут особенного? Зубы болят у всех. У впавших в детство рыцарей, у баронов… У вас, к примеру, флюс. А у аспидного стратега, доложу я вам, на редкость запущенный случай! Пульпит – ерунда. С ним я справился играючи. Но как вам обширнейший пародонтит, развившийся из-за жуткого прикуса? Возомнил себя, понимаешь, Зверем Хы, отрастил клычищи… Я ему толкую: человеческая полость рта для подобных клыков совершенно не приспособлена, они травмируют десны! – а он, изувер, орехи щелкает и скалится…
Пульпидор жадно припал к кубку, внесенному клиенталем.
Барон ждал.
– Вообще-то я сам виноват, – напившись, Рене отер усы тыльной стороной ладони. – Добросовестность подвела. Начертал ему на каждом зубе вибро-руну, снял камень, ну и не удержался: исправил прикус… Он в зеркале увидел, и за топор. Я – бежать, стража – за мной. Они ж тупые, черняки эти: если приказ получили – лопнут, а догонят. Кстати, я перед вами в долгу.
– Вы, кажется, говорили что-то о моем флюсе? – с надеждой поинтересовался измучившийся барон. – Не согласитесь ли… э-э… принять участие?
– Да ерунда ваш флюс… Только предупреждаю: будет больно. Недолго, но сильно. Я скажу, когда. Вы не видели, куда делся мой ретрактор?
Ретрактором оказалась знакомая шестопыра. К счастью, она во время поисков – видимо, по тайному велению хозяина – опять увеличилась до шести локтей в длину. Иначе даже при факелах искали бы до утра. Вернувшись в руки горбуна, жуткое орудие начало урчать, свистеть, затем жужжать на противных, дерущих ухо тонах, после чего сократилось и уместилось в ладони пульпидора. Стал ясен секрет возникновения оружия из ниоткуда и исчезновения в никуда. Конрад лишний раз напомнил себе, что перед ним не просто медикус, а медикус-колдун.
– Наследство, – пояснил Рене Кугут. – Семейная реликвия. Батюшка завещал…
Для лечения они уединились в комнате барона. Рене провел ладонью над инструментом, и по серебристой поверхности заскакали солнечные искорки.
– Не бойтесь, это очистка… ну-с, глянем ваш флюсик…
Он цокнул языком: так птичницы подзывают цыплят. Словно в ответ, один из концов ретрактора набух ртутной каплей, сплющился и затвердел серебряным зеркальцем. Во лбу горбуна открылся «третий глаз», строго круглый и без зрачка, светясь ярче шандала-семисвечника.
– Откройте рот… шире… вот так… Не дергайтесь! замрите!
Конрад подчинился, борясь с ужасом, леденящим сердце.
– Ага… вижу… Так я и думал, – удовлетворенно констатировал пульпидор, извлекая инструмент изо рта барона. – Приступим, ваша светлость?
Дальнейшее происходило, как в тумане. Мастерство Рене или усталость, помноженная на глухую ночь, но Конраду казалось, будто лечат кого-то другого, а сам он – лишь отстраненный наблюдатель.
Для начала горбун острым, как ланцет, ногтем начертал на щеке пациента некий символ, контуром напоминавший лист голожаберника. Щеку, и больной зуб, и вообще всю правую половину лица сразу парализовало. Потыкав ногтем в бесчувственную щеку, Рене загадочно хмыкнул и принялся бормотать на птичьем языке. Минуту-другую он что-то выкручивал из воздуха; оставшись недоволен результатом, пустил в ход инструмент, превратив «батюшкино наследство» в холодную змейку со стрекозиным глазком. Змейка скользнула обер-квизитору в рот, долго там ползала, извивалась и шипела. Вкус у змеиного тельца был едкий, с кислой оскоминой. «Ядовитая? – рассуждал барон, удивляясь собственному равнодушию. – А почему нет?.. может, флюсы гадючьим ядом травят…»
Наконец гадина выбралась наружу. Отобрав у змейки невидимую добычу, Рене выругался, швырнул заразу на пол, с ожесточением растоптал и многократно наплевал сверху. «Третий глаз» в его лбу погас и закрылся.
– Чудненько… Сплюньте. Нет, вы плюйте сюда, в лохань…
Барон покорно сплюнул в лохань.
– А сейчас будет больно, как я и обещал. Потерпите.
Пульпидор громко хлопнул в ладоши.
Несмотря на предупреждение, Конрад взвыл громче стаи волкодлаков, тоскующих в брачное полнолуние. Звук от хлопка негодяя-пульпидора вонзился в щеку, проткнул ее насквозь и рассыпался во рту горстью раскаленных углей. «Убью-ю-у-у!..» – буравом вертелось в пылающем мозгу.
Странное дело: сейчас обер-квизитор вполне разделял позицию стратега Черного Аспида.
Боль сгинула так же внезапно, как и накатила. Отирая холодный пот, выступивший на лбу крупными каплями, барон осторожно тронул языком многострадальный зуб.
– Спасибо, сударь. Теперь я понимаю, почему за вами гнались.
– К сожалению, финальный всплеск боли является необходимым компонентом лечения, – сухо откликнулся молодой горбун. – В противном случае я не смог бы восстановить потраченный запас маны, и мои усилия не увенчались бы успехом. Вы совершенно здоровы, ваша светлость.
– Весьма благодарен.
– Полно! Это я вас благодарить должен. Спасенная жизнь и вылеченный зуб – согласитесь, есть разница?
Они вышли в общую залу, где застали Коша Малого с Икером Тирулегой: хомолюпус и загадочный старик оживленно беседовали. Возле них на столе громоздилась батарея кувшинчиков, по большей части, пустых.
– Господа, смею напомнить, нам завтра рано вставать. Клиенталь! Где клиенталь?! Сударю Кугуту необходима комната на ночь.
– А если они вернутся? Стражники? За мной?!
– У меня топчан свободный есть, – вмешался Кош. – Слышь, зубарь, айда ко мне дрыхнуть! Я тебя обороню, ежли что…
К изумлению обер-квизитора, Рене не стал обижаться на «зубаря».
Наверное, понял: бесполезно.
Барон с удовлетворением кивнул и отправился спать.

SPATIUM XIV
СОН В ОСЕННЮЮ НОЧЬ,
или
ЧУЖАЯ ДУША В ПОТЁМКАХ

…ты спишь.
Светлость приглушила свет, пальцами задавив робкий огонек свечи; светлость изволит почивать, отдыхая, пока из-за небокрая не встанет иная, куда более яркая светлость.
Чш-ш-ш…

…Тесная каморка без окон и дверей. Серый свет капает из мелких, незаметных для глаза трещинок в стенах, отчего в каморке царят вечные сумерки. Три крохотные старушечки (сестры?) заняты делом. Одна прядет нить, журча веретеном. Главная, суровая нить на конце раздваивается, растраивается, расходится мириадами зыбких ниточек. Вторая старушечка распутывает эти паутинки, давая возможность свободно исчезать в стенах, в светоносных трещинках, куда ниточки уходят, как рыболовные снасти – в воду. Третья бдительно следит за обрывами, то и дело подвязывая, сращивая, сплетая по-новому. Кажется, сестры беседуют за работой, но слов не разобрать. Кроме деревянной прялки и трех старушечек, в каморке больше никого нет.
И ничего нет.
И никогда не бывает.
Работа у старушечек однообразная, но наблюдать за ними не надоедает. Хотя и за пределами каморки есть много интересного. Если просочиться сквозь трещинки наружу, становится видно: каморка и не каморка вовсе, а черно-белый шарик, чуть сплющенный по бокам.
Красивый.
Нити старушечек тоже черно-белые. Они пушистым венчиком, словно волосики над головой ребеночка, клубятся над шариком, тянутся во все стороны, разделяются, истончаются – но если хорошенько прищуриться, можно увидеть чудеса. Сначала нити пронзают радугу, в которой шарик спит, будто в коконе; пронзают, пьют цветную водичку – и сами становятся разноцветными. Дальше начинается сияние, как на картинах вокруг пророков, святых и великих магов древности. Только здесь оно живое, а не нарисованное, и куда ярче – глаза слепит. Поэтому надо еще больше щуриться, чтоб не слепило.
Некоторые ниточки заканчиваются в радуге, некоторые – в сиянии. Но часть самых упрямых ползет дальше. Из сияния – в переливчатые струи (зелень, охра, морская синь, а иногда – бурая, противная грязюка). Из струй – в пятна теней, которые движутся, бегают шустрыми паучками; и еще к маленьким фигуркам-куколкам, и к большой статуе, которая бывает разная. Золотая, серебряная, железная или бронзовая, каменная или глиняная, а то и просто дубовая; есть прямо как живые, до последней морщинки, до последней складочки на одежде, а есть – тяп-ляп, топором рублены, будто чумчанские идолы-болванчики.
А колокольчики! веретенца! мешочки, светлячки, змейки… Только надо помнить, что в сердцевине, как лилия в пупке Добряка Сусуна, крутится-вертится черно-белый шарик.
Там старушечки с пряжей сидят.

…У меня всегда так. Я сначала каморку со старушечками вижу, потом – шарик с ниточками, потом чудеса, и лишь потом возвращаюсь. И вижу, что это папа, или мама, или тетя Ингрид, или дядя Освальд к папе в гости пришел, или еще кто.
Люди все так изнутри устроены.

…Свеча, потрескивая, догорает, чадит, пламя дергается, буквы расплываются перед глазами. Я еще плохо понимаю умные слова, но, кажется, вот оно! В памяти всплывают кожаные переплеты книг. «Синонимия аспектов микрокосма» Бальтазара Дотошного, «Семантика связей на уровне эасов» Сальватора Лонге-Тролля, «Тонкие тела: от Канденции до Умбры» Орфеуса фон Шпрее – если бы не они, мне бы ни за что не продраться сквозь мудреную риторику Огастиуса Драбины в «Комбинаториуме Начал». Но имея отца-архивариуса и доступ в закрытые для рядовых посетителей хранилища скриптория…
Чадит, трещит свеча…

…Когда он вошел? Статный красавец, он словно минутой ранее перешагнул раму портрета кисти Винсента Гольфайне: камзол бордового атласа, темные чулки плотно облегают стройные мускулистые ноги, церемониальная шпажка, игрушка с изящной рукоятью. И все эти подвязки, брыжи, буфы, золотые пряжки на туфлях из кожи молодой виверны… Безукоризненно! Льняные локоны парика свободно падают на плечи. Породистое, удлиненное лицо аристократа – вежливая маска, из-за которой глядит плохо скрываемая, зато естественная скука.
Зачем он здесь?
Откуда?
Ах да, наверху в разгаре торжество по поводу трехсотлетия университета! Наверняка кто-то из знатных меценатов. Конечно же, его пригласили – как иначе? – и ему быстро надоело общество ученых мужей, сухарей и педантов…
Смотрю на гостя.
Наверное, так смотрели бы на меня три старушечки из каморки, если бы однажды увидели.
– В этих подвалах? Во тьме кромешной? Дитя мое, убегая от суеты, я не думал, что застану здесь живую душу. Там, наверху, праздник, огни, скоро начнется фейерверк…
Зажат в сильной руке, трехглавый змей дышит язычками пламени.
Подсвечник.
– Но ведь и вы сбежали от огней во тьму? Не правда ли, ваша?.. – заканчиваю вопросительной паузой, ибо не знаю, как обращаться к незнакомцу.
– Ваше! – смеется он. Белые зубы, румянец на щеках, и неожиданно грустные лучики в уголках темных, внимательных глаз. – Разрешите представиться: наше сумасбродное высочество, герцог д'Эстремьер. Для близких друзей – Губерт, для насмешников и подхалимов – Губерт Внезапный.
Превращаюсь в камень.
– Чем занимается мой просвещенный собеседник в уединении? Вызывает духов из бездны? Пишет историю Отечества? Наслаждается тишиной?
– Размышляю над сутью вещей.
– Вот как? Удивительно! В глуши пыльных архивов… И в чем, позвольте полюбопытствовать, мой рассудительный собеседник видит оную суть?
– Если это действительно интересует ваше высочество…
Овал Небес!
Он слушает.

«Омфалос, как одно из космических начал человека, тесно связано с элементалями Земли – это пуп, начало укоренения и роста зародыша, вплоть до полнообъемной личности. Омфалический культ – культ жертвенности, связанной с вращением во времени, с Кругом Судьбы, смерти и рождения. В отличие от фаллического культа, символизирующего нисхождение снаружи вовнутрь, назначение омфалических связей – обратное…» 

…Рыцари в млечно-белом: тролли-снеговики из свиты Ледяной Императрицы. Рыцари в угольно-черной броне: смоляные плащи полощутся на ветру.
Двор разделен на две половины: черную и белую.
– Свет и Тьма!
– Добро и Зло!
– Виват магистру Хендрику!
Помоги мне, Вечный Странник! Дай силы не расплакаться, не расхохотаться в голос. Так они понимают суть бытия, основу Мироздания, философию двух Единств, в сокровенной глубине рождающих Омфалосы, пуповину личности, крохотный шарик, каморку со старушечками… Наивный фарс, балаган, двуцветный маскарад, серьезные мины на полудетских лицах – еще бы! дали прикоснуться к Великой Тайне! теперь мы Посвященные!
Дети играют в войну.
Орден Зари.
Это ничего, это пустяк, я это вытерплю. Главное – теперь есть возможность работать. Вокруг меня целый замок, пусть и маленький; вокруг меня – Майорат, подарок Губерта… Скрипторий, лаборатория, кабинет, возможность приглашать необходимых консультантов. И – книги! Те, которых не нашлось в университете, о которых даже мечтать было страшно. Сегодня привезли Эразма Кудесника: «Пуп земли, как он есть», «Основы Универсума», и кажется, что-то еще. Я изнываю от желания взглянуть, перелистать, но приходится ждать окончания церемонии.
– Свет! Тьма!..
Жду.

«Прославленный семант Годфрей Хагги утверждал, что частица „ом“ означает священный голос, звук, возникший в особом месте („лос“). Слог „фа“ значит „возглашать“. Таким образом, „омфалос“ – „место, где звучит Ом“, центр вибраций маны, истинная завязь пупка личности, а вовсе не божественный фаллос, как считают умники из Коллегиума…» 

А у балкона – резные перильца.
Низенькие.

…Жар! Тело горит, мысли путаются. Нет рук, нет ног, ничего нет – лишь судорожно пульсирует сгусток жидкого огня в животе. Тьма застилает взор, свет выжигает мысли. Тьма. Свет. И я.
– Лекаря! Скорее!..
– Магистр!.. с балкона…
Не надо лекаря. Есть другой способ, привычный с детства. Только – наоборот.
Колокольчики! веретенца! мешочки, светлячки… статуя, фигурки… струи, тени, сияние, радуга… шарик… каморка со старушечками: они еще прядут, еще не знают, им не до меня. Они не узнают. Наматываю сверху кокон: нити, нити… сияние, радуга – все превращается в нити, сворачиваясь в клубок – прочней самой крепкой брони… тени, фигурки!.. светлячки…
Старушечки ничего не узнают.
Крутится-вертится шарик.
Омфалос.

CAPUT XV
"ВОТ БЫ ВЗЯТЬ ЧЕЛОВЕЧКА ЗА ЛЮБОЕ МЕСТЕЧКО —
И НАЧАТЬ ВЫЯСНЯТЬ, ЧТО К ЧЕМУ…"

Странный сон, который под конец начал скатываться в кошмар, откровенный, как нагота бывалой шлюхи, оборвался внезапно, словно его отсекли ланцетом медикуса-ампутатора. Переход к яви был слишком резким. И явь эта понравилась Конраду ничуть не больше сгинувшего кошмара: в трепетном сиянии зари, крадущейся из-за горизонта, над постелью нависла зловещая фигура.
– Стоять! Бдительный Приказ!
Не раздумывая, барон прямо с кровати прыгнул на незваного гостя, но запутался в одеяле, спеленавшем ноги ловчей сетью, и упал на пол, больно стукнувшись коленями. Через мгновение он вскочил, выхватывая из-под подушки кинжал, готов разить…
Увы, пришелец исчез без следа!
Неужели со сна привиделось? Стыд-то какой…
Конрад затаил дыхание, вслушиваясь. Тихий шорох… вздох? Звук шел из-за высокой спинки кровати, украшенной парой горлинок в гнездышке. Барон решительно шагнул вперед. Навстречу, над невинными горлинками, вспух здоровенный волдырь мрака; правое запястье обер-квизитора сдавили мягкие тиски, выворачивая кисть. Рука, казалось, угодила в щупальца спрута-судоеда, маленького, еще детеныша, но не менее опасного для пловца-одиночки, искателя жемчуга или русалочьей икры, чем взрослый кракен – для корвета или шхуны. Конрад взмахнул левой, целя кулаком, и злодей тотчас отпрянул, метнулся в дальний угол, огромным пауком взбежал по стене и завис на потолке.
– Я не враг есть! – сообщили сверху. – Я большой друг и благотворитель. Не надо меня колоть-рубить-резать. Вы испортить мой плащ.
– Сударь Тирулега?!
– Да, это мой имя. Добрый утро, ваш светлость.
Обер-квизитор не спеша подошел ближе, вгляделся. Икер Тирулега собственной персоной сидел (висел? лежал?!) на потолке и не падал. Ступни босых ног его плотно впечатались в две сходящиеся стены. Спиной старик буквально распластался по потолку; к балкам прилипли ладони жутко вывернутых рук, став неестественно плоскими и широкими. Не вцепились, не ухватились, а именно прилипли и растеклись, как плошка мучного клейстера, выплеснутого горе-штукатуром.
– Вы человек, сударь Тирулега?
– А у вас есть сомнений? Я обидеться до глубина души.
Надо же: ни один мускул не дрогнул. Замер, как жаба-липучка, только губы шевелятся, когда отвечает… Ан нет! Вон, по ладоням рябь прошла. И моргать начал: часто-часто.
– Признаться, есть. Что вы делаете в моей комнате? Извольте объясниться! По-человечески.
– Я приносить гора извинений. За торг… за вторг… за вторжище. Мне мочь слезть?
– Мочь, – буркнул барон.
Следовало, конечно, держать этого нетопыря под потолком, пока не свалится – в наказание за «вторжище». Но Конрад утомился разговаривать, постыдно задрав голову вверх. Кроме того, барон не был уверен, что Тирулега вообще когда-нибудь свалится. Останется висеть, пока не разрешат спуститься. Запросто.
– Я сердечно благодарить.
Старик отлепил от балок ладони, маятником качнулся к стене и плашмя, как насекомое, сбежал вниз. После чего встал на ноги и покорно застыл, всем видом излучая радушие. Взяв со стула чесучовый халат, обер-квизитор набросил его на плечи; запахнулся. Неприлично принимать визитера в ночной сорочке. А в халате дангопейской работы, расшитом сценами подвигов Лучшего-из-Людей – еще в первой, нерасчлененной инкарнации героя – совсем другое дело. Хотя тусклое освещение вряд ли позволит Икеру Тирулеге оценить красоту вышивки.
– Садитесь, – барон указал на освободившийся стул. – Я жду объяснений.
Сам он присел на край развороченной постели; отложил в сторону кинжал, подобрал с пола одеяло, закутав разбитые при падении коленки. Тайком глянув в зеркало, висевшее у дверей, с удовлетворением отметил: Тирулега в зеркале отражается. Значит, не врет: человек.
– О да, объяснять! из благих намереньев спешить! К вам явиться в гость инкубонис…
– Кто явиться в гость?!
– Инкубонис. Чужой кошмар, – в слове «кошмар» Тирулега сделал сильное ударение на "о". – Я его ловить!.. поймать.
– Поймали чужой кошмар?!
«Только безумца в нашей компании не хватало,» – мелькнуло в голове Конрада.
– Да! Ох, я забыть известить: я есть ыртабаз каптор… пойматель?.. ловун?.. ловитель?.. ловец снуллей. В пятое колено…
– Куда вы есть? В какое колено?!
– В пятое. Отец, дедушок, прадедушок… Вы понимать?
– Понимать я…
– Вы хорошо понимать? – с сомнением переспросил Икер. – Вы не стать резать ножик?
– Не беспокойтесь. Как-нибудь пойму без поножовщины.
В который раз барон пожалел, что в этом походе ему не сопутствует Генриэтта Куколь. По возможности, в одной комнате. Дабы в критических ситуациях подставить, говоря языком трубадуров, плечо. Оно, конечно, неприлично, когда сударь и сударыня, не связанные узами брака, на рассвете оказываются подозрительно близки друг к другу. Но, с другой стороны, содействие Тихого Трибунала, что ни говори, бывает полезным, а истинный дворянин и кавалер никогда не позволит себе…
Фон Шмуц строго одернул разыгравшееся воображение.
И рассказывать Тирулеге о своих сожалениях не стал.

* * *

– Ну как? – спросил Мускулюс, дождавшись, пока дрейгур скроется за поворотом. Похоже, он не слишком доверял заявлениям профоса о безопасности переговоров. – Когда наших искать станем?
Устало вздохнув, Анри помассировала виски кончиками пальцев.
– Уже ищу.
– Успехи есть?
В темных глазах малефика тлело сомнение.
– Есть. Бусина закатилась под кровать, а это седьмая бусина из седьмого комплекта гадания на суженого-ряженого. Бирюза с яблочным оттенком приносит победу и удачу в делах, ускоряет бег лошади. Герань в сочетании с вашим флаконом, сударь Тэрц, – к заботам, потребующим нашего непосредственного участия. Там еще побочное тепло домашнего очага, но им можно пренебречь. Петухи на халате гросса – одиночество уходит, но бойся ссоры. Скандал с начальством предупреждает об опасности скоропалительных выводов. Ходячий покойник – к добрым вестям. Если он голый или одет частично, скрывая срам…
– Вернемся к скоропалительным выводам, – прервал Мускулюс лекцию по оперативной мантике. – Где чурихцы держат пленных квесторов?
Анри развела руками:
– А нигде. Квесторов, судя по композиции мантуалий, в Чурихе нет.
– Как нет?!
– Так. Нет, и все.
Судя по виду малефика, он замышлял государственное преступление: убийство сотрудницы Тихого Трибунала.
– И не предвидятся? – вмешался более сообразительный Тэрц.
– Отчего же? Вы, сударь, упустили влияние бирюзы на петухов, в сочетании с косвенной геранью. Предвидятся. В самом скором времени. Правда, веер Наамы сопряжен с мелким разочарованием, но, мне кажется, веером тоже можно пренебречь.
– Значит, надо ждать? – подвел итог профос.
– Значит, надо.
И они шагнули в ворота.

* * *

Нет, не безумец, хвала Вечному Страннику. Ловец снов? Надо же! Весьма редкое занятие. О ловцах – иначе, морфинитах – Конрад слыхал, но ни с одним из них до сих пор знаком не был. Тем временем Тирулега извлек из складок балахона радужную плетенку и встряхнул, демонстрируя барону. В плетенке вяло трепыхалась пятнистая медуза со свисавшей вниз бахромой щупалец. Бахрома выглядела гнусной и откровенно стрекучей. Внутри медузы мерцал болотный огонек с ядовитой прозеленью.
– Это мой кошмар?!
– Не ваш светлость. Чужой. Я такой первый раз видеть. Скверно разуметь могу…
– Хорошо, хорошо, – прервал старика барон, хотя после оригинального спасения пульпидора и беганья по потолку язык не поворачивался называть Тирулегу «стариком». – О ваших талантах поговорим чуть позже. Сейчас меня интересует другое: почему вы сразу не представились? Отчего полезли драться? Я ведь мог вас убить…
В последнем Конрад был далеко не так уверен, как хотелось бы. Он хорошо помнил вкрадчивые тиски, сдавившие запястье. Наверняка остались синяки. «А мог и кость сломать,» – с опозданием дошло до барона.
– Я не лезть!.. не лезть! – Тирулега помахал в воздухе указательным пальцем, словно отгоняя от себя напраслину. – Вы сами на меня скакнуть козлотур! Я забоял… забояться. Голова совсем дурной, когда забояться. Только потом додумать: надо говорить, кто я. Я и говорить.
Барон вздохнул.
– Ладно, я вам верю. Такое случается: когда человек с перепугу в драку лезет…
– С перепуг, с перепуг! – согласно закивал Тирулега. – Я сильно-сильно перепугивать, когда вы скакать!
– А теперь вернемся к нашим кошмарам…
– Не наш!.. не ваш. Чужой. Сопирель. Как это… водить?.. наводить?..
– Наведенный?
– Да! Наведенный. Блуд…
– Приблудный?
– Да! Приблудник. Правильно есть. Бывать так: друг-враг нарочно сон на человек наводить. Это – сопирель. У нас так говорить, между ловцы снуллей. А бывать, сон своя воля бегать. Чужой, приблудный и сам ходить ногами. Вагансомнул. Редко-редко бывать.
Конрад встал, прошелся из угла в угол, заложив руки за спину. «Как арестованный в камере,» – пришло некстати сравнение, и барон поспешил сменить позу. Остановился перед почтительно молчавшим Тирулегой, глянул сверху вниз. Обер-квизитору нравилось смотреть на людей сверху вниз. К сожалению, памятуя рост барона, выпадала сия радость нечасто.
– Так мой сон наведенный или приблудный? Сам явился? – или наслали?!
Тирулега удрученно нахохлился:
– Я не разуметь. Я каптор ырта… ловец снуллей больше сорок лет, но такой снулль – первый раз. Сопирель. Вагансомнул. И капля-капелька – ваш. Все вместе. Никогда не видеть.
Он вновь уставился на плетенку с пойманной «медузой».
– Вот тут зелень светить, мало-мало. Видеть? Значит – сопирель. Свой сон – желтяк или пеструшка. Инкубонис – красный. И гори ясно-ясно. А здесь висеть веревки, шевелиться. Видеть? Вагансомнул. Приблуда. Он на веревки летать туда-сюда.
"Похоже, наш морфинит никогда не видел медуз, и не знает слова «щупальца», – отметил Конрад.
– Плотный – значит, правда. Память. Как мозги в башка. А тут ба… ба-хромать?
– Бахрома?
– Да, ба-хромать! Это значит – старенький, очень. Много ба-хромать. Много-много лет. Сколько ниточек, столько раз сниться. Видеть?
– И сколько же лет нашему дорогому… м-м… инкубонису? – осторожно поинтересовался обер-квизитор.
– Я не знать. Сто? – больше-меньше… Точно не сказать. Первый раз – такой старый снулль. Никогда не видеть, слышать только. От мой дедушок. Всегда думать: сказка…
Барон ощутил себя плошкой, в которую из клепсидры-Тирулеги капают слова – вот-вот наполнят до краев. Брызги летят на стенки, стекают обратно памятью о пойманном снулле, уходят вглубь, в бешено вращающиеся водовороты мыслей…
– Погодите! Вы утверждаете, что этот сон – частичная правда? Чья-то память? Не игра воображения? И теперь эта память – в вашей… ловушке?
– Не память, – замотал головой Тирулега. – Снулль. Ну, сон и снулль… это как… О, книга! Снулль – книга. А сон – буквицы, что в этот книга кто-то записать. Снулль носит сон. Я поймать снулль. В снулле – сон, который вам кто-то приснить.
– Вы хотите сказать, что у вас в ловушке снулль, в снулле – сон, а во сне – чужая память?
Барону ужасно захотелось проснуться.
– Верно есть! – ловец искренне обрадовался понятливости собеседника. – Не весь память. Ломтик.
– Хорошо, пускай ломтик, – в обер-квизиторе вдруг проснулся охотничий азарт. – Выходит, кто-то помнит время становления Ордена Зари! Сударь Тирулега, вы совершенно правы: нашему другу-снуллю очень много лет. А как далеко должен находиться человек, чтобы снулль перенес его сон на другого человека?
– Недалеко. Рядом.
– Например?
– Например, в сей дом.
– Очень хорошо! – фон Шмуц потер руки в предвкушении. – И вы можете определить, чей это сон?
Конрад уже знал ответ. Сейчас ему требовалось лишь подтверждение. Никто из спутников барона не был стар в должной мере – это известно доподлинно. Но для колдуна или мага, особенно с мощным внутренним запасом маны, и сто лет – не предел жизненного срока. Молодо выглядит? – на то есть личины и другие чародейские штучки. Не далее, как позавчера, благодаря мастерству вигиллы, барон и сам куролесил в облике верзилы-матроса.
– Да, я мочь определить. Здесь, в сей дом, нет такой человек.
– То есть как – нет?! Вы ловец снуллей, или шутник?!
От расстройства, что замечательная догадка развеялась сизым дымом по ветру, Конрад на миг сорвался, о чем немедленно пожалел, устыдившись. Зрелый муж, дворянин, высокопоставленный сотрудник Бдительного Приказа… Значит, обязан держать себя в руках даже в часы светопреставления.
Стыд и позор!
– Извинить меня, – уныло развел руками Икер Тирулега. – Странный снулль. Редкий. Нет, в дом нет просеззориус ага… человек-хозяин.
– Прошу прощения за резкость и недоверие. А как насчет молодого пульпидора, которого вы вчера спасли?
– Нет, горбатый не мочь быть просеззориус. Никто из люди в сей дом.
– А скажите… Сны, то есть снулли – их можно хранить?
– О, да! – оживился Тирулега. – Целый искусство есть. Я им владеть! Снулль поймать, сажать в экзипула, – он еще раз продемонстрировал плетенку с «медузой», – из экзипула в апотека… схрон… сохранялище. Там снулль долго сидеть мочь. Давать приснить иногда, настой духоцвет брызгать, глупый муравей не пускай рядом…
– Как долго?
– Год. Два. Десять. Десять – редко.
– А пятьдесят? Сто?!
– Не знай, – признался честный Тирулега. – Никто хранить не пробуй. Если сон долго покупатель нет, его сушить, потом толкать?.. толочь?.. – порох делай. Инкубонис-порох с сера и кора дуба быстро таракан гоняй. Порох-сон про война с перец и сухой лишай – от лихоманка пить. Порох-сон про деньги…
Барон знал: морфинитов зовут, желая избавить человека от кошмаров. Даже широкополосные гипномаги не всегда брались помочь, а ловцы снов обычно справлялись. Впрочем, зарабатывали на жизнь они не только ловлей кошмаров. Находились и состоятельные любители грёз, пойманных в силки. Чем впустую пролеживать бока, не лучше ли пережить во сне любовную авантюру? Предаться оргии? Схватиться с врагом в смертельном, но безопасном поединке? Пощекотать пресытившиеся чувства чужим ужасом?
Но порошок от тараканов?!
– Спасибо, сударь Тирулега. Кроме вас, здесь больше нет ловцов?
– Нет. Я один есть каптор ыртабаз.
Конрад не стал выяснять, каким образом старик определяет коллег. Сам барон тоже в девяти случаях из десяти распознал бы квизитора под любой личиной.
– Премного благодарен вам, сударь. Итак, вы уверены, что в клиентелле нет человека, который мог бы, вольно или невольно, «подбросить» мне этот сон?
– Уверен. Я хранить снулль сей, сколько нужно. Его можно приснить еще. Вдруг вы там найти полезный… сведений? Про наш общий дело?
– Буду вам весьма признателен. А сейчас прошу меня извинить: светает, я хотел бы переодеться к завтраку. Нам скоро выступать.
Всплеснув черным плащом, Тирулега откланялся и ушел.
«Хорошо хоть, не по потолку…» – вздохнул барон, совершенно сбитый с толку.

* * *

– А мне в морге и говорят: в кредит больше не дадим!
– Тебе?
– Мне! Я им подтверждение категории, заявку на эксперимент, план мероприятий… Нет, и все, хоть тресни! Лимит, сатир его бодай, исчерпан! Взятку сунул, так интендант, гарпий мочёный, аж взвился…
– Давай я на себя запишу. Мне Фрося семь льготников подмахнул, а я на третьем вижу: глушь! Без «ветлы» тень прямо в банке рассасывается…

– Кручу, верчу, дух поймать хочу…
– Да нет же! Кручу-у, верчу-у… Упирай в конце на "у". Уменьшенная септушечка с добавленной сверху малой нонкой, как в «Гибели богов». Я тебе дам «Процесс разложения мелодики вызова», там есть…
– Кручу-у, верчу-у…
– Ну ты, брат, глухарь… тебе дух только в старом башмаке ловить…
– …чу-у… задолбала ваша септушечка!.. кручу-у-у…

– Берешь медный чан, кипятишь воду на перекрестке семи дорог. Дальше по порядку: жир Hemiaspsis signata, зев Tachyglossus Churihus, клюв Strigiforme… э-э… глаз Coronella austriaca…
– Погоди, я запишу… в чан живей сыплю жир болотных змей, зев ехидны, клюв совиный… глаз медянки…
– …пясть Вufo calamita, ветвь Taxus cuspidata… желчь Capra ibex… [неразбочиво] Capra ibex
– …жабий окорочок, ветка тиса… желчь безоарова козла…
– Простите великодушно, господа! Capra ibex – это козерог, а безоаров козел – он именуется Capra aegagrus…
– Козел, он и в Ла-Ланге козел…
– Да, но его желчь в данном случае конфликтует с тисом! Как общеизвестно, тис тянет корни ко рту всех трупов, а камень-безоар, иначе панзахр радостный, он же Хаджарылтес, он же «пища жизни», взошедший на желчи Capra aegagrus, хранит от дурного глаза с летальной перспективой…
– Минуточку! Если ваш безоар при употреблении вовнутрь заденет зубы употребляющего…
– А для этого «пищу жизни» толкут пестиком и размачивают розовой водой! И, закрутив винтом в бутыли, непосредственно в глотку, минуя жизненно важные зубы…
– А вы, собственно, кто таков будете, сударь?
– А я, собственно, буду лейб-малефик Андреа Мускулюс… м-м… вольноприглашенный консультант гроссмейстера Эфраима!
– Коллеги! Фрося малефика заказал! Королевского!
– Гип-гип-ура!
– Слава Фросе!
– Слава лейб-малефициуму!
– Дорогой! Любимый! Вредитель ты мой ненаглядный! Зайди в пятую лабораторию, мы там без вашего брата обстрадались!..

– Главное, не дать шнурки на саване надрезать.
– Почему?
– Если родичи надрежут – все, не поднимешь. Он, гад, такой тяжелый делается…
– А дождик смастырить? Они жмура во двор, рюмзить, а ты тучку за штучку, и сверху: кап-кап, кап-кап… Жмур, кого дождем накрыло, идет как по маслу!
– Дождь, это хорошо… дождик-дождик, перестань, во гробу мертвец восстань…
– И в домовинку красное яичко подкинуть… с льняным клочьём…
– За яичко «ТТэшки» тебя самого… за красное…
– А я тихонько…
– Запомните, юноша: цель, даже наиблагороднейшая, не оправдывает сомнительных средств! Яичко он… тихонько он… Нет уж, будьте любезны, поднимайте, как все!.. без подмётных яиц!..

– Удрал, зараза! Я его сделал, отвернулся, а он, кобелина, на моего коня и дёру!
– Куда?
– Жениться приспичило! Свербит у него! К невесте поскакал! На войну уходил, клялся: вернусь, мол! Откуда ж я знал, что он принципиальный?
– А невеста?
– Да что ей сделается, корове? Она хоть за кого рада… пока ждала, троих родила…

– Патологоанатом, хотя и был фанатом, но из любви к пенатам не брал работы на дом…
– Златоуст! пиита! еще!!!

– После тяжелой и продолжительной болезни…
– Думай о болезни!.. думай!.. чахотка там или джига боцмана Пью… и руками вот так…
– …волею судеб разлученный с Отчизной… несмотря на телесную немощь, преследовавшую его весь остаток жизни…
– Ты некролог или благовест?! На полтора тона ниже! Взором, взором проницай…
– Община глубоко скорбит об утрате…
– Воображай объект… подробней, в деталях… и «крендель» вплетай, с присыпкой…
– …приносит искренние соболезнования семье и друзьям покойного…
– Уже лучше!.. и руками, руками делай… Кстати, кого хороним?.. и хорошо бы во сне повторить…
– Во сне, господа, не надо. Читать во сне некролог о незнакомце или о том, кого вы знали мельком – к получению наяву двух взаимоисключающих указаний. Оно вам надо?
– Сударыня! Вы мантисса? Какое счастье! Скажите, а правда, что прочесть во сне некролог человеку, уже умершему – к значительным расходам?
– И даже к долгам.
– О! Благодарю, благодарю… интересная трактовка…

– Сударыня вигилла, давайте присядем где-нибудь… заморим червячка…
– В пятой лаборатории? Нас там самих заморят… червячков…
– Вы, сударь малефик, двужильный! А я есть хочу! Я не завтракал…
– О! «Едальня»! М-м… клянусь Добряком Сусуном, так и написано: едальня…
– Коллеги! Сюда! Я вам столик занял!
– Фрося! В смысле, гроссмейстер Эфраим! Как мы рады вас видеть…
– Да идите же… малый неживой товарищ, сообразите нам на четверых…
– Есть, набольший живой товарищ Эфраим!
– Нет, есть будем мы, а вы несите, пожалуйста… И кисель, кисель не забудьте!..
– Костяника? Цидония? Слабительный?
– Овсяный… Люблю кисель!

* * *

– Как спалось, зубарь?
Вздрогнув, Конрад лишь мигом позже сообразил, что голос Малого доносится из-за стены. Шельма-клиенталь сэкономил на перегородках между комнатами: стены лишь на вид производили впечатление толстых и прочных. Да и Кош, будем честными, тихо разговаривать попросту не умел.
Ответа пульпидора барон не расслышал.
– …Уж будь уверен, не сунутся! Это я тебе говорю! Да мы со светлостью их вдвоем…
Барон принялся одеваться, невольно навострив уши. Подслушивать, конечно, скверно, но не затыкать же уши восковыми пробками, в самом деле? Интересно, а соседи слышали их разговор с ловцом снов? Пожалуй, могли списать на помешательство.
– …Ага, всей компанией идем. К Черно-Белым. Ну, к Черным! От которых ты вчера драпал…
«Вот же болтун! – разозлился Конрад, придирчиво рассматривая собственные ногти. Верхний крючок камзола никак не лез в петельку, а ногти барон жалел. – Сейчас первому встречному все и выложит.»
– …Аспида воевать, вот зачем! Должок за ним…
В низком голосе Коша звучала мрачная угроза.
– …Ха! С нами связаться – готовь сразу гроб! Собаку видел? Ее даже я боюсь! А старуха?! Бабушка Нижней Мамы!.. ну и мы со светлостью… Светлость? Ха! Рубака, сорвиголова! Он в этом… как его… в Надзоре служит. Самый главный! В отпуске сейчас…
– В Надзоре?! – неожиданно пробился сквозь стену визг Рене, тонкий и пронзительный. – В Надзоре Семерых?!
«И что он так разволновался?» – с удивлением подумал обер-квизитор, оправляя манжеты.
– Если тебя, зубаря, в расчет брать, – хохотнул Кош, – аккурат Семеро и получится!
За стеной наступила тишина. Барон подошел к тусклому зеркалу, оценивая внешний вид, и остался доволен. Для столицы – терпимо, а для похода – более чем пристойно. Особенно радовал тот факт, что зуб совершенно не болел, а опухоль спала, как и не было. Не зря пульпидора спасали: за доброе дело воздалось сторицей.
– Медальон!
– А?
– Мой медальон! Пропал…
В вопле Рене сквозило отчаяние приговоренного к казни.
Конрад нащупал на груди подобранный вчера трофей. Так вот кто хозяин, оказывается. Надо порадовать горбуна: нашлась его пропажа. Соберемся за завтраком…
– Не боись, найдем. Железяку нашли, и медаль отыщем, – басил за стеной Кош, успокаивая. – Собаку по следу пустим…

Появившись в дверях трапезной залы, горбун выглядел так, будто на него обрушился Овал Небес, вылилась вся мировая скорбь из горшка Трехногой Плакальщицы, а Ползучая Благодать лично сообщила, что намерена во веки веков обходить Рене стороной.
Конрад поспешил навстречу:
– Я хотел спросить вас, сударь Кугут… Не ваша ли это вещица? Я вчера во дворе подобрал.
Барон извлек медальон, предусмотрительно спрятанный в карман камзола, и глазам не поверил: безделушка сменила цвет на лаково-черный! Обер-квизитор ясно помнил, что еще недавно медальон был девственно-белым. «Магическая штучка, – с опозданием дошло до него. – Для колдовских амулетов перемена цвета, небось, дело обычное. Или так: у кого зуб болит, тому медальон белый, у кого не болит – черный…»
Однако поведение Рене поразило барона куда больше цветовых колебаний медальона. До сих пор из всех, кого знал Конрад, столь быстрая смена настроений была свойственна лишь рыжему хомолюпусу.
– Вы даже не представляете, как я вам признателен! Вы меня просто спасли! Я думал: все пропало… Как? Почему? Вы его мне возвращаете?!
Вселенское горе, бурная радость, и сразу – недоуменная растерянность.
– Разумеется. Он же ваш?
– Мой. Но…
Пульпидор испытующе смотрел на обер-квизитора. Словно тщился уразуметь: по какой загадочной причине барон возвращает амулет законному владельцу? Неужели юноша привык иметь дело исключительно с бесчестными негодяями? Жаль, если так…
– Разумеется, возвращаю. Не в моих, знаете ли, правилах присваивать чужое имущество. Вас это удивляет, сударь?
– Я думал… Впрочем, вам, конечно, виднее. Еще раз большое спасибо.
Конраду осталось лишь пожать плечами. На редкость неуравновешенный молодой человек. Издержки профессии?
Когда завтрак подходил к концу, горбун, угрюмо молчавший во время трапезы, внезапно заявил:
– Дамы и господа, позвольте мне отправиться с вами.
– На кой ляд? – со свойственной ей тактичностью откликнулась Аглая Вертенна. В руках старуха вертела чашу и столовый нож, размышляя, в какой последовательности запустить их в голову новоявленного попутчика.
– Вы окажете мне этим колоссальную услугу, – Кугут проглотил обиду. Барон видел, чего это стоило гордому юноше. – За мной охотятся стражники Майората. На пути в Реттию они наверняка устроили засаду. Но им никогда не придет в голову, что я поеду обратно. Если вы любезно позволите мне спрятаться в вашем фургоне, нам удастся сбить их со следа. А позже я куплю лошадь – моя, к сожалению, пала – и более не стану обременять вас своим докучливым присутствием.
– Мы обязаны помочь, – решительно заявил граф. – Бросать человека в беде недостойно.
Склонившись к Конраду, Эрнест Ривердейл добавил шепотом:
– В отличие от всех нас, он побывал в Майорате. Вы понимаете меня, барон? Знание местности… О, мое колено! Здесь слишком низкие столы…
– Хорошо, сударь медикус, – подвел итог обер-квизитор. – Но только до границы Майората. Слышите? Там вы нас покинете.
– Разумеется! Я за их рубежи больше ни ногой. Благодарю покорно.
И горбун снова замолчал, исподтишка косясь на барона.

* * *

– Солоночку можно?
– Извольте.
Анри придвинула столовый прибор, взяла костяную солонку, искусно выполненную в виде черепа с тремя дырочками в теменной части, и через плечо протянула назад. Но рука окаменела на полпути: уж больно грозен стал вид милейшего гроссмейстера Эфраима. Нервно облизывая губы, измазанные киселем, сведя брови над переносицей, гросс уставился за спину вигиллы: туда, где ждал неизвестный любитель солененького.
– Может, гусь лапчатый, тебе еще и «foie gras» на листьях руколлы? – поинтересовался он у безобидного просителя. Голос старца скрипел, будто ворот заряжаемой катапульты. С каждым словом в едальне делалось ощутимо прохладнее. – С цукатами и трюфельером? Или самого под «foie gras» откормить?!
Не выдержав, Анри обернулась. Процесс откармливания гусей под «жирную печень», был ей известен: в глотку птице трижды в день вставляли воронку с узким носиком, наполняли грудой мелких орешков и пропихивали еду вниз специальной толкушкой, массируя гусю шею. Такое врагу не пожелаешь, а тут всего-навсего соли спросили.
И чего Фрося взъелся?
Молодцеватый дрейгур – чуть более розовый, чем остальные восставшие труженики, но не слишком – пятился назад от их стола, дрожа всем телом. Губы дрейгура тряслись, ритм движений разладился. Видно было, что покойник чует за собой вину, но в чем эта вина состояла, оставалось загадкой.
– Простите, набольший товарищ Эфраим!..
– Соли ему… Вот возьму и на хвост насыплю!..
– Больше не повторится!..
– Вы уверены, малый товарищ?
– Да!.. клянусь… искуплю…
– У нас немного правил, друзья мои, – внезапно забыв о виноватом дрейгуре, гроссмейстер заулыбался и просиял летним солнышком. – Но кое-что следует запомнить, во избежание. Значит, так: соли малым товарищам не давать. Станут клянчить – гнать в три шеи! И, самое главное: ничего мясного, включая птицу и рыбу. У малых товарищей отдельная диета, ее нарушать нельзя. Все рабочие дрейгуры – вегетарьянцы. А посему, если вы помните старо-реттийский корень слова vegetus – бодры, крепки и свежи!
И впрямь, только сейчас Анри обратила внимание: на столах, за которыми подкреплялась чурихская обслуга, стояли тазы с мелко рубленой зеленью, блюда с фруктами и овощами, миски с бобами и чечевицей, кувшины с молоком и киселями…
– Но вы же просили дрейгура принести нам еду! – вигилла указала на телячий шницель в своей тарели. – Что ему мешало по дороге украсть кусочек мяса? Или взять солонку с пустого стола, без спросу?
– Малый товарищ ничего не может украсть или взять без спросу. Мораль малых товарищей неизменно на высоте. Соль или мясо ему должны дать. Добровольно. Кто-то из живых. Таково условие, необходимое и достаточное. Если угодно, таково природное свойство организма, поднятого для вторичного использования.
– Зачем такие ограничения? – деловито осведомился малефик, дожевывая пирог с ливером. – Экономия средств? Я бы тогда установил дополнительный запрет на перец и пряности – они дороже мяса.
Эфраим стукнул себя кулачком в морщинистый лоб, словно это косвенным образом объясняло правила Чуриха.
– Экономия? Нет, коллеги! Трижды нет! Кто первый враг дрейгура, бидриогана, зомбея, кыд-кудара, фуксылнуна и им подобных?
– Кто? – поддержал Фернан Тэрц. Узкое, подвижное лицо лже-стряпчего выражало живейший интерес к теме разговора. – Осиновый кол? Волхв-губитель? Молния о пяти счастливых зубцах?!
– Память! Былое, так сказать, и думы! – кулачок еще раз стукнулся в лоб, на сей раз крепче. – Эта хроническая и неистребимая до конца зараза! Этот бич поднятых! От соли, и в особенности от мяса малый товарищ испытывает ужасные рецидивы памяти. Он вспоминает себя-прошлого, свою трагически оборвавшуюся жизнь, старушку-мать, рыдающую вдову, милых деток – и, соответственно, вспоминает, что в данный момент он категорически мертв. На этом полезные качества малого товарища заканчиваются: он ложится, увиливает от работы, говорит, что всех видал в гробу, дерзит и всячески разлагается. Поэтому мы вынуждены, сами понимаете, ограничивать…
– Почему бы тогда не нанять живую прислугу? Выйдет дешевле, чем этих поднимать: и по деньгам, и по расходу маны…
– Использовать живых людей для удовлетворения низменных потребностей? В качестве слуг? Помыкать себе подобными?! Это безнравственно, коллега! Живой человек – венец творения! Не побоюсь сказать, пуп земли! Омфалос! Голубчик, вы сами представьте: приказывать такому же, как вы, подвергать его насилию за помесячную плату, унижать повиновением… У вас не возникает душевного содрогания?!
Судя по кривой ухмылке малефика, содрогания он не испытывал.
– Вы притворяетесь, – ласково подвел итог Эфраим, возвращаясь к киселю. – Ах, молодость, молодость! Вы хотите выглядеть хуже, чем есть на самом деле. С возрастом вы обязательно поймете, что в сфере обслуживания морально использовать только малых товарищей. К сожалению, в нашей некробщине кое-кто разделяет ваши взгляды, но мы – я имею в виду Совет – боремся с такими отклонениями от общего курса. Мы убеждаем, показываем на личном примере… Вы что-то хотите спросить, сударь стряпчий?
Фернан Тэрц встал и сделался очень серьезен.

* * *

Розовый спросонья диск солнца отчаянно продирался к небу сквозь ветви деревьев. Рассвет безошибочно отыскивал прорехи в заслоне. Создавалось впечатление, что из леса за путниками следит стоглазое чудище с пылающими очами. Обер-квизитору даже показалось, что там, в лесу, действительно мелькнула смутная тень, на миг заслонив дюжину огненных зрачков. Человек? Зверь?
Померещилось?
Конрад пустил кобылу рысью, задавая темп отряду. Медлить не следовало, но и загонять лошадей, как нервический пульпидор, барон не собирался.
Примерно через час, когда солнце взмыло над верхушками деревьев, лес отступил от дороги к дальним холмам, а там и вовсе, застеснявшись, удрал к горизонту. По обе стороны теперь тянулись однообразные пологие склоны, сплошь заросшие бузиной и дружинником.
– Ни единой души! Вылезай, потолкуем…
Барон обернулся на голос Коша и обнаружил, что грубоватая реплика хомолюпуса относится к горбуну, которому надоело хорониться в фургоне, в приятном обществе старухи. Рене Кугут устроился рядом с возницей, явно намереваясь с пользой провести время.
Конрад придержал кобылу и поравнялся с фургоном.
– Сударь Кугут, я бы рекомендовал вам не маячить снаружи, пока мы не отъедем достаточно далеко.
– Куда уж дальше, светлость? Вон сколько отмахали! – не замедлил вступиться Кош за нового приятеля.
Горбун в ответ туманно улыбнулся.
– Я ценю заботу, ваша светлость. Скрытность и осторожность всегда находились в числе добрых традиций Надзора, – завершив сей загадочный пассаж, он и не подумал лезть обратно в фургон. – Уверен, под вашей защитой мне ничего не грозит.
– Умён, зубарь!
Кош в приступе дружелюбия хлопнул пульпидора по плечу, отчего тщедушный Рене едва не вылетел на дорогу. Оборотню пришлось ухватить дружка за шиворот, водворяя на место. Горбун мужественно стерпел это проявление теплых чувств.
– Я с детства полагал, что Надзор Семерых занимается нужным и благородным делом, – продолжил Рене Кугут, восстановив равновесие. – С младых, знаете ли, ногтей. Мне всегда импонировала тайна, которая служит высоким идеалам. Даже если общество эти идеалы отвергает.
Он выжидательно уставился на барона.
– Ну… это да, конечно… – после долгой заминки выдавил сбитый с толку обер-квизитор. Затягивать паузу или отмолчаться он счел невежливым. Барон искренне жалел, что подъехал к фургону и завел беседу с горбуном. Вспоминалась детская сказка, когда колдун из Ла-Ланга, отправляя мальчика Дюшика в подземелье на поиски старого башмака лепрекона, наставляет хитроумное дитя: «Главное – молчи! Заговоришь с лепреконом – пропал!»
Поздно, мальчик Конни. Заговорил.
Пропал.
– Конечно, есть Тихий Трибунал. Но Трибунал не всесилен и, главное, послушен короне. Если интересы государства окажутся выше… Вы меня понимаете?
– М-м… в определенной степени…
Меньше всего фон Шмуцу хотелось обсуждать с пульпидором политику короны и работу особых служб. Так и до высочайшей особы легко дойти, а там и до эшафота рукой подать.
– Именно в таких случаях Надзор Семерых просто незаменим. В нашем мире на каждом шагу встречается слишком опасная магия или слишком грозные артефакты. У любого, самого добродетельного монарха может возникнуть искушение прибрать их к рукам. И лишь бескорыстный, бесстрастный и, главное, беспощадный Надзор сумеет разобраться в истоках, не дать использовать во зло… Вы согласны?
– Ну… в некотором смысле…
– Ты о чем, зубарь? – с изумлением вмешался Кош. – Магия? артыфаки? Твоя медаль, что ли, артыфак? Опасный?
Кугут вытаращился на рыжего, словно перед ним вдруг оказался не хомолюпус из Глухой Пущи, а, по меньшей мере, пророк Крибху-панда фри Шайтанья с горы Курурунфа, который, согласно «Турели мифов», зрит в корень, отделяет зерна от плевел, разумное от доброго, а доброе от вечного – но редко кому являет свои откровения бесплатно.
– Медальон? Не стану утверждать, что опасный, – горбун бросил очередной многозначительный взгляд на барона, и Конрада отчетливо затошнило. – Но артефакт, спору нет. А что?
Кош быстро отодвинулся от Рене, словно горбун пригрел на груди карликовую гидру.
– Он тебе зубы заговаривать помогает?
– Нет, его суть лежит в иной области…
– Дык отдай медаль нашей светлости, от греха подальше! И спи спокойно!
Барон хотел поинтересоваться, с чего Кош взял, будто обер-квизитор Бдительного Приказа должен брать на хранение чужие артефакты, но движение на холмах по правую руку отвлекло его внимание.
Всадник. Во всем черном.
Ага, вон еще один!
– Сударь Кугут! Быстро в фургон! За нами следят.
Рене не заставил повторять дважды, юркнув внутрь.
– А вы, Кош, продолжайте править, как ни в чем не бывало. Нет, быстрее ехать не надо. Нам до этих людей дела нет.
– Понял, светлость. Чай, не дурак…
Вновь заняв место во главе отряда, барон краем глаза продолжил коситься на холмы. Только стычки с Черной стражей им не хватало! Неужели догадались, что пульпидор здесь? Успели заметить Рене до того, как он спрятался в фургоне? Может, и заметили, но вряд ли опознали – расстояние все-таки приличное.
Однако Конрад привык рассчитывать на худшее.
Наблюдатели даже не пытались осторожничать – торчали на виду, и это весьма не нравилось барону. Значит, чувствуют уверенность. Он невольно вздрогнул, когда рядом образовалось точное подобие одного из черных всадников – на вороном жеребце, в угольном облачении. Но это, к счастью, был всего лишь Икер Тирулега. Шоры вновь красовались на голове ловца снов, зато его конь имел возможность глядеть, куда заблагорассудится. Сам Тирулега смотрел строго вперед, на дорогу, как если бы взгляд его привязали суровой нитью к определенной точке.
– Я вас удивить, – сообщил он, словно продолжая беседу, прерванную минуту назад. – Я лазить потолок, лазить дерево…
«Носить шоры, – мысленно продложил барон. – Ловить сны. Нет, что вы, меня это ничуть не удивляет: такие простые, обычные, свойственные всем пустяки…»
– Вы слыхать про Рагнар-йок? Я говорить про Рагнарское ущелье?

SPATIUM XV
КРАТКАЯ ИСТОРИЯ РАГНАР-ЙОКА,
или
ЖИЗНЬ В ДВУХ СТЕНАХ

"Это случилось на заре Времен Исповедимых, когда Овал Небес был еще Гончарным Кругом, не сплюснут трением о шершавый бок вечности, а Великая Лепешка лишь на днях выпала из прохудившейся котомки Вечного Странника, чтобы зачерстветь и образовать твердь, именуемую Квадратом Опоры. Во всяком случае, так утверждает «Турель мифов» под редакцией Вингеля Майера, в разделе «Творение: аспекты и нюансы». Именно тогда блуждающий великан Прессикаэль ощутил странный зуд на просторах своего монументального тела. Он почесался, взволновав Вышние Эмпиреи, но зуд только усилился. Юный великан отчаянно скреб и драл себя везде, где мог дотянуться, а мог он изрядно; потом бедолага в ярости сорвал шкуру матёрого левиафанца, служившую ему одеждой – и из складок шкуры выпала блоха.
Блоха для великана и блоха, к примеру, для сапожника – это, судари и сударыни, две большие разницы. Докучал гиганту злокозненный чудо-юдырь Нефас Ехидный, дитя кровосмесительной связи между сплетнями и истиной, прародитель сонма исчадий и бестий. Одни лишь драконы категорически отрицают родство с мерзким Нефасом, и большинство криптозооисториков с ними согласны. С драконами попробуй, не согласись! Они кого угодно переспорят.
Но речь о другом.
Нефас выпал из складок на горелую корочку Великой Лепешки, в районе Рагнар-йока. Кто такой был Рагнар, в честь которого назвали район, и почему он был йок, «Турель мифов» умалчивает; справочник же «Эпическая сила» утверждает, что Рагнар – монофаллический сын Вечного Странника, рожденный без матери из укушенного локтя божества. Впрочем, великан меньше всего интересовался местными достопримечательностями, а справочника «Эпическая сила» не читал вовсе. Обозленный бегством гадины, Прессикаэль принялся молотить кулаком по Рагнар-йоку, стараясь погубить блоху. От ударов исполина будущая твердь ходила ходуном, а корка плоскогорья пошла трещинами, в одной из коих обрел прибежище ушлый Нефас, с ехидством скрежеща жвалами.
Тогда схватил Прессикаэль кремневый нож Резун и хотел рассечь им твердь до основанья, а затем извлечь и раздавить Нефаса. На счастье, легла тут на плечо великана десница Вечного Странника – ласковая, но тяжелая. А вскоре и шуйца легла, для убедительности. Ибо увидел Вечный, что твердь – дом многим тварям, и людям в том числе, и не позволил он буйному Прессикаэлю чинить поножовщину во вред безвинным созданиям. Остальное, включая последующий диалог Вечного Странника с раздраженным исполином, см. в трактате «Рождение мира: случайность или диверсия?» св. Антипия Тирадского.
А переплетение змеящихся трещин от ударов Прессикаэля, разойдясь рукавами на юг и север от Рагнар-йока, сохранилось на корке плоскогорья, дав начало Рагнарскому ущелью, которое в свою очередь дало приют племени рагнаритов; сами же себя рагнариты звали энитимурами, или стенолазами."
Фризий Трандец, «Мифургия без купюр», издание 3-е, дополненное, с илл. Бентьера Лупоглазика

"Народ в ущельи обосновался вольнолюбивый и духом возвышенный. Живут энитимуры в стенных аулах, выдалбливая убежища в камне голыми руками и превращая склон в подобие ломтя сыра. Как я заметил после долгих наблюдений, жизнь в узком горном разломе (глубина в пять сотен локтей при ширине от одного до трех размахов рук) накладывает на аборигенов особый отпечаток. Горцы с младенчества предпочитают двигаться по стенам, а не по дну ущелья (пока туда еще спустишься!), ловкостью и проворством не уступая мохнатым скорпионам-целовальникам. Не только ладони и ступни рагнаритов, но и тела их целиком приобрели со временем удивительные свойства. Старцы, неспособные более охотиться, и женщины в тягости, желая семьям благополучия, за умеренную плату демонстрируют заезжим купцам чудеса: выбрав гладкую отвесную стену, они взбираются повыше, а потом разводят руки и ноги «пентаклем», не касаясь ими стены и прилипнув к камню голым животом.
В случае с беременными это смотрится особенно пикантно.
Эксперт Труфальд Бергер подтверждает: любимая забава детей-энитимурышей – носиться наперегонки по стенам ущелья – для малышей не более опасна, чем ходьба трусцой по кострищам для атлетов-углешагов, или свальная добродетель борцов на ежегодных Приапических играх в Антарене."
Петрок Бабай-сын, «За 80 лет вокруг света», часть CIV, «Здесь вам не равнины…»

"По давнему обычаю молодой рагнарит, задумав жениться и продолжить род, должен перед тем обзавестись собственной каверной, иначе пещерой для жилья. Выбрав приглянувшееся место на стене ущелья, жених берется за работу. Он плотно прижимает ладонь к скале, и рука его начинает мелко вибрировать. Ни известняк, ни туф, ни даже гранит или базальт такой щекотки долго не выдерживают: хохочут, крошатся и откалываются целыми пластами. Искусство здесь заключается в том, чтобы не отколоть слишком большой кусок и не свалиться вниз вместе с осыпающейся породой.
За трудами жениха пристально наблюдают сваты и родичи невесты, по тайным приметам определяя мужскую силу юноши…"
«Брачевание на чужбине», ежеквартальный вестник

"Пещерный камнелом, доведен до ярости и запечен в собственном панцире.
Жюльен из грибной мокрицы с яйцом дикого куропета.
Вьюн скальный в соусе из черемши с тушеными стручками древовидных бобов.
Суп-пюре из шестилапой скалолазки с луком…"
Меню «Ресторации дядюшки Ульриха», раздел «Кухня энитимуров»

"Во время правления Мидия Завоевателя Ухтырское ханство объявило Рагнар-йок своей исконной территорией. На краю плато, невдалеке от ущелья, была выстроена крепость Алдан-Дыбыр, резиденция наместника-бузбаши. Первым же указом бузбаши обложил рагнаритов казенным хабаром, а также установил десятинец – особый налог на каждое доброе дело.
Самый дряхлый из энитимурских аксакалов, выслушав указ, спросил:
– Ась?
Указ зачитали по второму разу.
– А зачем мы плати? – осведомился аксакал.
– Такова воля великого хана!
– А что творить хана-великана, если мы не плати?
С помощью камчи аксакалу подробно объяснили, что будет творить «хана» в таком возмутительном случае. Бузбаши лично наблюдал за вразумлением, после чего удалился в неприступную башню из слоновой кости, под охрану сотни доблестных мамелюков.
Утром его в башне не обнаружили.
Отправленные на поиски наместника воины доложили, что в ауле Ц'Хе из крайней каверны они слышали вопли на ухтырском языке, но там было слишком высоко, а посему бузбаши исчез бесследно. Еще через три дня знакомый глухарь-аксакал принес письмо от наместника, где хабар категорически отменялся. Он же к вечеру принес и бузбаши, сорвавшего голос и погруженного в глубокую меланхолию…"
«Преданья старины глубокой», т. 14, стр. 762

"…кроме ряда достоинств, обладают энитимуры существенной слабостью: подвержены они агорафобии, сиречь боязни открытого пространства. Вне тесных стен испытывают горцы панический страх, круженье головы и расстройство сердечного пузыря. Посему отдельных рагнаритов с детства готовят для сношений с внешним миром, вынуждая жить в особо широких кавернах. С пяти лет их выводят из ущелья на плато, постепенно увеличивая срок пребывания: сперва в наиболее темные ночи, затем – при свете Луны и звезд, далее в сумерках, и, наконец, днем. Орудием помощи тут являются шоры, на манер лошадиных, которые сужают поле зрения подобно стенам родного ущелья. Обучив героев путешествовать в закрытых повозках и даже верхом, в качестве последнего испытания селят энитимура в деревне на равнине, понуждая жить там от месяца до трех, и следя, чтобы не укрывался он в четырех стенах, а выходил на улицу и общался с местными жителями.
Лишь в последние десятилетия рагнариты начали заключать браки с людьми из внешнего мира. Дети от таких браков, как правило, существенно уступают коренным горцам в ловкости скалолазания, зато совершенно не подвержены агорафобии…"
«Записки Бальтазара Кремня, медикуса и террографа», т. II.

CAPUT XVI
"В ОДИН ФУРГОН КОНЯ И ЛАНЬ ВПРЯГЛА КАРАЮЩАЯ ДЛАНЬ —
И ГОНИТ ПО УХАБАМ-БУЕРАКАМ…"

– Значит, вы один из послов энитимуров? – уточнил барон.
– Раньше быть, во младости, – грустно отозвался Тирулега, поправляя сбившиеся набок шоры. – Ухтыр-Кайса, Ла-Ланг, Баданден. Селенья горный тролльх в Ысыр-Балмут… У тролльх хорошо, они горы любить, как мы. Люди они зря кушать… иногда. Меня не кушать. Меня подарки дарить: слюда, мед, кислый колючка. Теперь старый, давно Рагнар-йок не покидать. Привычка теряй. Снова боять… бояться открытый место. Тут письмо приходи: к шалун-Санчес беда близко. Ехать надо, а больше нет кому – кроме я. Поехал. Позднить… опозднить только.
Тирулега понурился, став похож на дряхлого ворона.
– Что ж, благодарю за откровенность. Признаться, я терялся в догадках: очень уж вы неординарная личность… И, знаете, – барон решил приоткрыть карты: хотелось ободрить старика, – если мои умозаключения верны…
– Эй, светлость! Тут зубарь буянит. Тебя требует.
Умение Коша объявляться в самый неподходящий момент просто восхищало. И ведь главное – без тени злого умысла! «Планида такая,» – как говаривали, бывало, астрологи, не в силах внятно истолковать мудреный гороскоп.
– Прошу извинить, сударь. Зовут.
Тирулега молча кивнул, качаясь в седле.
Едва Конрад поравнялся с фургоном, из-за спины возницы опасливо выглянул пульпидор, нелепо вертя головой – точь-в-точь гадкий лебедь-вертишей.
– Я вас слушаю, сударь Кугут.
– За нами следят?
– Не волнуйтесь: всадники скрылись, а я еду так, чтобы заслонить вас в случае необходимости.
– Мы подъезжаем к рубежам Майората?
– И Чуриха. Осталось немного.
Дорога гадюкой-альбиносом вползала на вершину мелового холма. Из-под копыт летела белая пыль, мукой оседая на одежде, на полотне фургона, на мордах карликовых битюгов. Левый битюжок возмущенно чихнул, сбившись с шага.
– В таком случае я желаю переговорить с вами наедине.
– Сударь, мы спешим, и не станем делать привал.
– Немедленно! Это вопрос жизни и смерти!
– Да говори, как есть, тут все свои!
Предложение рыжего Рене проигнорировал.
– Это важно, ваша светлость! – у горбуна дергалось левое веко. – Пока не поздно…
Барон колебался. Случайный попутчик с самого утра был взволнован и теперь, кажется, решился облегчить душу. Чем? Чистосердечным признанием? А если откровения «зубаря» яйца ломаного не стоят? Конрад втайне отметил, что сокрушаться по Генриэтте Куколь, желая, чтобы вигилла оказалась поблизости, входит у него в привычку. Накрыла бы экраном, и секретничай, сколько угодно.
Как там она, в Чурихе? – молчит, а могла бы дать весточку…
– Ваша светлость!..
– Вот же банный клещ! Впился в задницу и грызет… – донеслось из недр фургона ворчание Аглаи Вертенны. – Вы б потолковали с ним, а? Ежели чухню наплетет, так и в глаз можно… все развлечение…
– Нам не следует задерживаться, сударыня.
– И не надо. Пущай возьмет у вороны плащ со шляпой…
– У кого возьмет?
– У сударя Тирулеги! Переоденется, на коня пересядет – родная мать не узнает. Мелите языками хоть до завтра! Лишь бы я вас, оглоедов, не слышала…
«Мог бы и сам додуматься, – досадовал Конрад, пришпоривая кобылу. – Переодевания и конспирация – это по вашей части, господин обер-квизитор! Утерла вам нос старуха. Стыдитесь! А горбун умеет быть убедительным. Надеюсь, разговор стоит всех этих ухищрений.»
Ловец снуллей согласился без уговоров: видно, уже жалел, что поехал верхом, и не возражал проделать часть пути в фургоне. Наблюдая, как Кош придерживает мохноногих лошадок, барон запоздало удивился: рыжий прекрасно управлялся с битюжками, и те отвечали ему любовью. А ведь лошади боятся оборотней! Это общеизвестно. Конечно, со временем их можно приучить, но чтоб вот так, сразу…
Переодевание заняло не более пяти минут.
Вскоре из фургона выбрался Рене в балахоне и шляпе энитимура, с шорами на голове, вскарабкался на вороного жеребца – и фон Шмуц жестом пригласил его отъехать вперед шагов на тридцать. Мимоходом обернувшись, Конрад обнаружил, что Аглая Ветренна не спит в фургоне, как обещала, а устроилась на козлах рядом с хомолюпусом. Руки вредной старухи, как всегда, находились в непрестанном движении. Правая ловко вертела странную штуку, похожую на веретено, а левая ладонь жила отдельной жизнью, сжимаясь в кулак и вновь разжимаясь. Вспомнилось ночное: «Бейте его, гадюку!.. он нашу кобылку воровал!..»
Барон с радостью, недостойной дворянина и кавалера, понял: в случае чего, веретено без промаха полетит в затылок пульпидора.
– Итак, что вы хотели мне сообщить?
– Граница Майората близко, а они, вне сомнений, меня выследили, – Рене нервно облизал губы. Он попытался оглядеться по сторонам, но шоры решительно пресекли эту попытку. Ограниченность зрения ничуть не успокоила Кугута. – Я должен сейчас же передать крепундию представителю Надзора Семерых. Во избежание.
– Передать что ?!
– Крепундию!
– Вы говорите о медальоне?
– Да! Да!!!
Маленький отряд двигался по склону холма, и случайному наблюдателю могло бы показаться издали, что горстка муравьев карабкается по срезу увесистой головки брынзы. Впрочем, случайных наблюдателей, обладающих поэтическим воображением, поди-поищи, а о чем думали наблюдатели неслучайные, осталось загадкой.

* * *

Анри с удивлением смотрела на вставшего Тэрца. По виду лже-стряпчего можно было заподозрить, что он собирается просить о немедленной эвтаназии.
– Молю о снисхождении, ваше чернокнижие. Но рискну подвергнуть сомнению ваши… э-э… постулаты…
– Смелее, друг мой! – подбодрил его Эфраим. – Помните, вы уже почти член нашей тесной некробщины!.. на жалованье…
– Благодарю за оказанную честь. Я насчет мяса. Вы утверждаете, что мясо ходячий мертвец может взять лишь с позволения… Моего двоюродного дядю Ляшвица прошлой зимой глодал упырь с Ходринского погоста. Ухо отъел, скотина, и полфунта филейных частей. Без соли, правда, но за мясные потери ручаюсь. Так вот, я со всей ответственностью заявляю, что дядя добровольно не давал этому мерзавцу разрешения на употребление в пищу вышеупомянутого мяса. Разве сей факт не противоречит вашим заявлениям?
– Ничуть, голубчик! Ни в коей степени! Вы просто путаете поднятого и вставшего… Чувствуете разницу? Одного поднимают силой, отсюда некий ряд ограничений. Другой встает сам, волей стечения обстоятельств, отсюда иные рамки поведения, иные стимулы…
Гроссмейстер, не стесняясь, вытер жирные руки о халат. Переодеться он и не подумал, явившись из будуара в едальню, как был, в халате и тюбетее, что уже никого не удивляло. Лицо старца пылало от возбуждения: так радуются лишь невинные дети и истинные адепты Высокой Науки, взгромоздясь на любимого конька.
– Вот, смотрите… тем паче, коллеги, это имеет отношение к нашим дальнейшим совместным изысканиям… Вы в курсе тонкой структуры личности? Три источника, три составные части? Три «спутника»?
– Тень, Имя, Сияние? – проявил эрудированность малефик.
Придвинув к себе солонку, перечницу и бутылочку с яблочным уксусом, Фрося возликовал, как если бы нашел сокровенное знание в недрах горы Равенклюхт.
– Именно! Значит, троица «спутников»… – он просыпал чуточку перца на стол и взгромоздил перечницу, вырезанную в виде сжатого кулака, на черный холмик. – Что есть тень, она же «умбра»? Тень есть проекция телесной судьбы объекта на ткань мироздания! Я не слишком сложно выражаюсь, коллеги?
– Ничего, – за всех ответила вигилла. – Мы потерпим.
– Чудненько! Итак, что мы видим в тени личности? А видим мы все этапы существования физического тела объекта, данные нам в совокупности! От рождения до горстки праха в конце… Переходим к следующему спутнику, – на горку белой соли опустился череп-солонка. – Что есть имя, оно же «номен»? Имя есть проекция личностной судьбы объекта на ткань мироздания. Что мы слышим в имени? В его тугих вибрациях мы слышим медные трубы успехов, рев огня неудач, хулу и славу… Ибо «Пипин» в случае булочника вибрирует совсем по-другому, нежели в случае императора. И, наконец, третий спутник: «сияние» или «канденция»!..
В лужицу резко пахнущего уксуса встала бутылочка.
– Что есть сияние, спросите вы? Сияние есть проекция духовной судьбы объекта на ткань мироздания! Пламя, которое оставит по себе глубоко выжженный отпечаток или так, легкую гарь и дурной запах… Итак, «спутники» на пересечении их проекций дают нам полный судьбоносный срез объекта в контексте бытия! – уж простите старика за пафос…
– Это при жизни, – вмешалась Анри. – А после смерти?
Вигилла никогда не числила себя по ведомству теоретиков, сюсюкающих над колыбелью Высокой Науки, но сейчас ее одолевал интерес. Очень уж ловко гросс связал троицу структуральных «спутников» личности в виде объемной картины судьбы: словно треножник подставил под хрупкую лампадку, и мерцанье огненного язычка обрело устойчивость. Тень – проекция судьбы тела, имя – проекция судьбы личности, сияние – проекция судьбы духа…
Железная Фея поставила бы высший балл.
– В том-то и дело, милочка, что отлет души вовсе не означает мгновенный распад структуры! Возьмем пример, предложенный нашим мудрым стряпчим… Я имею в виду упыря. Позвольте…
Гроссмейстер Эфраим плеснул в тарель киселя. При помощи двузубой вилочки, ножичка и пристального взгляда кисель вспух, затрепыхался и быстро превратился в крошечного големчика, неприятно похожего на Фернана Тэрца.
Лже-стряпчий сделал вид, что такое внимание гросса ему льстит.
– И без брачного венца, и без мамки, без отца, – немилосердно фальшивя, мурлыкал старец под нос, – без кроватки и без свечек у нас вышел человечек…
Горка соли, горка перца и лужица яблочного уксуса зашевелились, шустро лавируя меж посудой, вскарабкались на тарель и окружили големчика тремя его точными подобиями: черным, белым и желтоватым.
– Умбра, номен, канденция… Чудненько! Теперь наш маленький дружок после трудной и продолжительной жизни изволили сыграть в ларчик…
Кисельный големчик упал на спину, брыкнул ножками и замер.
– Закопали его, надпись написали…
Эфраим завалил «дружка» холмиком из гречневой каши, позаимствовав ее у малефика, и набросил сверху простенький морок. Не мудрствуя лукаво, он вопроизвел картину со знакомого панно: кладбищенская стена, правда, без любопытных деда и внука, за стеной – могилки, надгробья, оградки… «Очень мило,» – оценила вигилла, наблюдая, как из черной «тени» начинает сыпаться перчик, из белого «имени» – кристаллики соли, а желтенькое «сияние» неприлично мочится под кубок стряпчего тоненькой струйкой.
– Внимание! – Эфраим торжествующе воздел к потолку указующий перст. – Объект скончался, и «спутники» мало-помалу начинают разрушаться. Но не сразу! Судьба физического тела еще сильна в тени, обеспечивая определенную сохранность. Память близких и знакомых успешно поддерживает существование имени, а остаточные эманации духа обеспечивают робкое сияние – так тлеют угли погасшего костра. Рассматриваем первый случай: наш объект встает в виде упыря вульгарис…
Слова не расходились у Фроси с действием: холмик гречки зашевелился, и оттуда выполз големчик, приобретя вполне зверский вид. Он попытался цапнуть лже-стряпчего за палец, но промахнулся и затих. Тэрц отгородился от кисельного монстра салфеткой и вздохнул с облегчением. В то же время среди «спутников» началось движение. Уксусное «сияние» почти целиком стекло на стол, черная «тень» приблизилась к упырю вплотную, а белое «имя» колебалось, словно выбирая: рассыпаться или, напротив, уплотниться.
– Итак, коллеги! Комплекс внешних обстоятельств: горбатый вяз, фаза луны, угол падения лунного луча, захоронение на чужбине – все это привело к неестественному возбуждению одного из угасающих «спутников». Тень усилилась! А в тени, как мы уже выяснили, кроется судьба физического тела. Поэтому наш упырчик – практически сплошное тело! Голодное, злое, тупое… Дикий зверь, не побоюсь этого слова! Дух на исходе, поэтому большей частью упырь спит в могилке, сберегая жалкие крохи «сияния» для периодов активности, для охоты, – а имя, как концентрат личности, находится в постоянной опасности распада. Упырчик жаждет мяса, крови, поскольку такой рацион идеален для поддержки имени! В «номене» расположены корни личностной памяти, без памяти упырю плохо, он цепляется за воспоминания о себе-бывшем, боясь стать абсолютным телом, жрущим и спящим – а значит, еще крови! еще мяса!..
Анри огляделась. Нет, никто в едальне не заинтересовался возбужденно ораторствующим гроссом. Дрейгуры мирно подкреплялись, сменяя друг друга за дальними столами; редкие некроманты из числа обитателей Чуриха и вовсе не обращали на Фросю никакого внимания. Похоже, демонстрации такого рода были здесь обычным явлением. Ну и хорошо, потому что у малефика разгорелись глаза – коллегу Андреа сейчас от гроссмейстера за уши не оттащишь.
А ведь гросс, подруга, не ради аплодисментов публики речь толкает. Он искренне хочет, чтобы слушатели поняли, вникли… К совместному эксперименту готовит?
Пожалуй.
– Вот второй пример, – отобрав у вигиллы недоеденную фасоль и кусочек шницеля, Эфраим ловко сорудил развалины замка. – Не упырь, но призрак. Ходит по ночам, стенает, требует мести за коварное убийство…
Големчик потерял упыриный облик, став зыбким и просвечивающим, как листок бумаги перед свечой. Он вскарабкался на руины, принял величественную позу и заголосил тоненьким фальцетом, похожим на комариный писк. Из писка временами пробивалось: «О-о, ужас!… о-о, помни обо мне!…» – чтобы снова скатиться в невнятицу.
– В данном случае мы также имеем ряд внешних влияний – насильственная смерть, привязанность к месту, проклятие или страсть-доминанта, – приведших к неестественному возбуждению духа. Тень распалась, призраку земная плотскость ни к чему, вполне достаточно эфирного подобия… А дух все стенает, терроризируя окружающих, с единственной целью: поддержка угасающего «имени»! Для него чужая  память, верней, эрзац-память в виде слухов, сплетен и легенд – как мясо для упыря. Помнят, следовательно, существую!..
Големчик утомился стенать и грустно присел на край тарели. Рядом топталась его желтенькая копия, маня пальцем белую и презрительно фыркая в сторону черной горки перца.
– Третий случай, то есть активизация посмертного имени, элементарен и в иллюстрациях не нуждается, – подвел итог раскрасневшийся Фрося. Если бы великому скульптору Джерому Лустрелли понадобилась модель для статуи Мыслителя Счастливого, открывающей композицию «Врата ада», гросс подошел бы идеально. – Это одержимость! Тот уникальный вид одержимости, который даже опытные экзорцисты трактуют как помешательство. Тень распалась, и физический облик невосстановим. Дух иссяк, и явление призрака исключено. Но имя! сохранившееся имя! мощное в силу былых подвигов, или славы, или народной памяти… Процветая и после смерти объекта, оно завладевает рассудком постороннего человека. Жертва отныне считает себя Нихоном Седовласцем или Адольфом Пёльцером, присваивает факты чужой биографии, меняет образ жизни… «Номен»-паразит частично возбуждает распавшуюся структуру двух прежних партнеров: одержимый именем становится внешне похож на выбранный идеал, дух одержимца усиливается вторичными эманациями духа идеала… М-м… Коллеги, вам не кажется, что я увлекся?
– Что вы! Ни капельки! – ответил малефик.
– Кажется, – ответила вигилла.
– А вы любой кисель оживить можете? – спросил лже-стряпчий. – Или только овсянку?
Гроссмейстер Эфраим встал из-за стола.
– Тогда будем считать завтрак оконченным, и пойдем поработаем! – бодро возгласил он.

* * *

Конрад с трудом припомнил, что crepundia на старо-реттийском – амулет. С какой стати пульпидору вздумалось именовать свой медальон древним, полузабытым словом, да еще женского рода – оставалось загадкой. Впрочем, Рене – юноша с причудами.
– Очень прошу вас выражаться яснее. Во избежание чего?
– Да что ж вы жилы из меня тянете??! – взвизгнул горбун и привстал на стременах, сделавшись выше ростом. – Нельзя допустить, чтобы она попала в руки Черной стражи! Нельзя допустить возвращения крепундии в Майорат! Если со мной случится беда, умоляю: пусть Надзор разберется!
– Успокойтесь, они не посмеют напасть. Нас больше, мы хорошо вооружены…
– Вы думаете, их всего четверо? – Рене с горечью хмыкнул.
«Что ж ты раньше молчал, сукин сын?!» – хотел сказать барон, но прикусил язык. Выдержка фон Шмуцев, исключая братца Хальдрига, славилась испокон веков. Неудивительно, ибо на гербе рода, где изображалось червленое поле брани и стальные ножницы, сиял рассудительный девиз предков: «Сто раз отмерь!»
Волей-неволей приходилось соответствовать.
Дорога по-прежнему медленно ползла в гору. Казалось, до вершины холма рукой подать – ан нет, вершина маячила впереди, чудесным образом отдаляясь по мере приближения к ней путников. Над головами, в вышине, кружил орел-скоропад, высматривая добычу.
– И сколько их?
– Не важно! Важно, чтобы крепундия досталась Надзору Семерых. Это дивная сущность; думаю, единственная в своем роде. Она похожа на зуб. Я посредственный чародей, но я все-таки пульпидор. Понимаете: зуб!
Барон машинально кивнул, стараясь не раздражать вспыльчивого горбуна.
Чего тут непонятного? – зуб, он и есть зуб…
– Снаружи – твердая кость, внутри – мягкая пульпа. Живая! И она умирает. А я не в силах проникнуть внутрь, помочь, излечить… Это главное из умений пульпидора, но я не могу! Вместо этого она по ночам сама приходит ко мне. Сводит с ума, навевает сны; я заперт в темнице кошмара. Я вынужден проживать ее жизнь снова и снова, зная трагический финал заранее!
Рене вколачивал фразы, как гвозди. Он повернул голову к барону: даже шоры не сумели обезобразить взволнованное, сосредоточенное лицо. Резко обозначились скулы, брови упрямо сведены к переносице. Овал Небес! Горбун не врет: медальон действительно навевает чужие сны. Ночью он был на шее Конрада. Так вот откуда явился пойманный Тирулегой снулль!
– Она умирает, я чувствую. Ей надо помочь! Это невероятная ценность, но если она вернется в Майорат или попадет в дурные руки… Умирать, служа идолом для тупых сорвиголов и посмешищем для окружающего мира? Умирать, будучи предметом изучения для холодных, равнодушных мэтров Высокой Науки? Это хуже всех ярусов геенны, вместе взятых! Вот почему я настаиваю на передаче крепундии Надзору Семерых. Здесь надо спасать, а Капитул Надзора лучше других понимает, как это непросто: спасать. Я также готов дать любые необходимые показания…
Рене осекся и тихо добавил:
– Если останусь в живых.
«Он повысил голос, когда завел речь о возможной смерти артефакта, – отметил барон. – Он говорил о медальоне так, словно у него на руках умирает любимая женщина или ребенок. Живое существо. А горбун, не в силах помочь, в отчаянии ищет спасителя, цепляясь за соломинку надежды. Чтобы заполучить помощь, он пойдет на все…»
Из-за гребня холма показалась вереница белых фигур, и по спине барона пробежало стадо мурашек. Истерика Рене, нелепая крепундия, похожая на зуб, а теперь – загадочные странники, которые изрядно смахивали на процессию зловещих мертвецов в саванах!
Учитывая близость Чуриха, откуда эти господа объявились…
Через мгновение Конрад расхохотался и трижды сплюнул через левое плечо – благо серьезный, как смерть, пульпидор ехал по правую руку от него. Именно так полагалось оказывать уважение паломникам-харизматам из знаменитого ББС: Бледного Бессмысленного Сонма. Главным догматом Сонма являлось отрицание всяческого смысла в чем бы то ни было. Харизматы утверждали, что лишь осознав полную бессмыслицу собственного существования и любых своих действий, человек способен обрести приют на обширной груди Бабушки Харизмы.
В ответ на вопрос, зачем стремиться к бабушкиной груди, если смысла все равно ни в чем нет, братья, как правило, без лишних слов закатывали рукава ряс и лезли драться. Посему сотрудникам Бдительного Приказа рекомендовали избегать философских диспутов с этими, большей частью безобидными, чудаками. Главное, не наступать харизматам на любимую теологическую мозоль, а экстравагантность – она интересам державы не противоречит.
Приблизясь, члены сонма, как по команде, выхватили из-под одежд разноцветные бубны и, приплясывая в меловой пыли, ритмично затянули:
– Хари-хари-ризма-а! Хари-хари-ризма! О, бабуся, к тебе стремлюся! Хариз-м-а-а-а!..
Барон по достоинству оценил усердие паломников: в бессмысленности их действий трудно было усомниться.
– Так вы возьмете крепундию? – упрямствовал пульпидор.
– Но почему я?!
– Я знаю, профосы Надзора свято блюдут конспирацию. Но мне вы можете довериться с чистым сердцем.
– Овал Небес! С чего бы это я стал вам доверяться? И кто вам сказал, что я – профос Надзора?!
– Мир не без добрых людей…
Рене потупился, не желая открывать имена добрых людей, но барон уже все понял. Случайно подслушанный разговор за стенкой: «Он в этом… как его… в Надзоре служит…»
Удружил рыжий, нечего сказать!
– Выслушайте меня, сударь Кугут. Вас ввели в заблудение. Кош ошибся, он ужасный путаник, а вы его неправильно поняли, – барон старался говорить внятно и медленно, будто с тупым ребенком. – Будь я профосом Надзора Семерых…
– Хорошо, можете сохранять инкогнито! – горячо прервал барона Рене. – Я не настаиваю. Но, тем не менее, возьмите крепундию себе. Вы не имеете права отказаться! Потому что это – Омфалос! Пуп Земли! Святыня Черно-Белого Майората!
И горбун победно воззрился на обер-квизитора.

* * *

В кабинете, куда гросс привел беглую троицу, возились двое крепеньких, ладно скроенных чародеев-близнецов. Внешним видом они скорее напоминали кабацких вышибал или подмастерьев кожемяки, чем некромантов и знатоков Высокой Науки. Эта парочка снова пробудила в памяти вигиллы рассказ вора Гвоздилы, и она пристальней вгляделась в братьев, запоминая на будущее. На первый взгляд чародеи занимались перестановкой лампад на стенных полках, – бессмысленное занятие в помещении, и так освещенном более чем достаточно – но, когда Эфраим жестом отослал обоих, и Анри начала рассматривать убранство кабинета, она поняла, что никакие это не лампады.
На полках стояло десятка два флаконов – фигурно вытянутых, в форме надгробного обелиска, высотой с указательный палец. Удивительно прозрачные, слегка льдистые, сделанные из странного, млечно-бледного стекла, флаконы были закупорены пробками-светляками. Каждый светляк давал лучик синеватого, неприятно острого света, направленный строго вниз, в центр донышка. В месте, куда падал луч, образуя мерцающий пентакль, сидел, скорчившись, крохотный человечек – много разных человечков, мужчины и женщины, тосковали в ледяных казематах, закрыв руками голову и ткнувшись лицом в коленки.
Синий колышек неумолимо долбил их тельца.
Флакон экранировал потоки эманаций, но при первичном осмотре становилось ясно: это не големчики, подобные кисельному «объекту», и не гомункулы, созданные в реторте с питательной кашицей. Пропорции тел позволяли утверждать, что это не маковые эльфики с ампутированными крыльцами, не цверги, отловленные в недрах гор, не злыдни после насильственного самообогащения, не амулетные сидельцы, не чуры или пенатные лярвы… Анри мысленно выругала себя: можно долго и плодотворно рассуждать, кем не являются пленники, но это ни на шаг не приближает к пониманию, кто они есть на самом деле.
Единственное, что вигилла знала доподлинно: рядом с человечками она испытывала неловкость, какую испытывает здоровый, сильный человек рядом с калекой. Или живой – рядом с мертвецом, положенным во гроб. Причина неловкости оставалась загадкой, дурно пахнущим вопросом без ответа.
– Ага… вот ты, мой красавец!.. – Эфраим взял один из флаконов, водрузил на высокий медный поставец и с видимым удовольствием принялся изучать. – Свежачок, бодрячок… Сударыня, не будете ли вы так любезны передать мне комплект лучинок?
Лучинки, связанные шелковой нитью в аккуратный пучок, лежали на ближайшей полке. Анри передала их гроссмейстеру, тот вытащил самую длинную, щелчком пальцев зажег и воткнул перед флаконом в пористый камешек-подставку. Пробка-светляк, натужившись, родила капельку внешнего огня, капля сползла по стеклу снаружи, по той стороне, где стояла зажженная лучина – так, чтобы свет живого пламени смешался с синеватым лучиком. На противоположной стене возникло пятно: млечно-бледное, как стекло флакона, оно наводило на странные ассоциации. Словно флакон, мигом опустев, вывернулся наизнанку и размазался по стене, мерцая, – а пленный человечек превратился в тень, большую, ростом с настоящего человека, мужчину средних лет.
Тень убрала руки от головы и уставилась перед собой. Внезапно, зашипев от ярости – звук пронзил Анри иглой, заставив вздрогнуть – тень кинулась вперед, оставаясь на стене и увеличиваясь в размерах, как если бы хотела дотянуться до людей, и в первую очередь до ненавистного гроссмейстера Эфраима.
– Подержите! – Фрося скинул на руки вигилле свой халат, оставшись совершенно нагим, не считая тюбетея. Движение было настолько естественным, что Анри не сразу задумалась о приличиях. Тем временем гросс зажег еще одну лучинку, бросив ее за левое плечо с наговором. Крошка-факел повис в воздухе, тень отпрыгнула назад, испугавшись, и рядом с ней образовалась вторая тень – костлявый старец в тюбетее. Зашипев вдвое громче, тень кинулась на незваного гостя, норовя вцепиться в глотку. Но старец оказался ловчей: сбив захват, он пнул тень коленом в пах, затем подсечкой опрокинул и принялся топтать ногами. Самое удивительное было то, что настоящий Эфраим во время «теневой» экзекуции не шевелился, не делал ни единого движения, и лишь дышал все тяжелей и тяжелей.
– Шалишь… я т-тебя угомоню… ф-ф… я т-тебя…
Тень сопротивлялась, дважды вскакивала, кидаясь в бой. Старец на стене являл чудеса рукопашной, – вигилла чуяла исходящую от подлинного гросса тяжкую ауру маны, кипящей в горниле беззвучных заклятий. Было непривычно видеть такое отражение метаморфоз маны – в виде драки теней, грубой и вульгарной.
Она оценила мощь гроссмейстера: смешной старик оказался из тех, кто обычно смеется последним. Но поединок явно изматывал главу Совета.
– С-сударь… – выдохнул Эфраим, переступая с ноги на ногу. – С-сударь… малефик… Не присо… кх-х.. единитесь ли?.. кол-ле… га?..
К чести Мускулюса, он не колебался ни секунды, ведом корпоративной солидарностью. Скинув халат – вигилла покорно предложила себя в качестве вешалки, начиная привыкать – малефик зажег вторую лучинку и кинул за левое плечо, подражая гроссу. Сразу же в схватку на стене вмешался третья тень: мощная, плечистая, как и все последователи «Нихоновой школы», практикующие «Великую безделицу», изнурительную для адептов иных направлений. Приложив злобную тень с правой так, что пленник улетел к краю светового пятна, «темный» Мускулюс всемерно, тумаками, пинками и плюхами, поддержал собрата по Высокой Науке.
– Бла… благод-дарю, коллега!..
– Не за что…
– Есть… Вы меня оч-ч… ч-чень об-бязали…
Сосредоточась, они принялись вдвоем месить зловредную тень, которая, теряя силы, предпринимала отчаянные попытки кусаться или ткнуть врага пальцем в глаз. Дважды, кинувшись в ноги, тень хватала гросса за гениталии, вынуждая малефика глушить врага ударом по затылку – всякий раз, после счастливого избавления, Эфраим благодарил, охая и задыхаясь. Анри заметила, что ее тоже охватывает возбуждение: чисто телесное, звериное. Стоило больших трудов не разоблачиться перед мужчинами, наплевав на приличия, и не броситься в свалку теней – благо лучин в связке хватало. Возбуждение было сладким и стыдным: так в толпе поддаешься общему настрою, скандируя здравицу победителю-колесничему или кидаясь громить лавки ростовщиков.
Какая-то часть вигиллы, важная, но скрытная, та часть, о которой задумываешься, лишь утратив ее, откликалась на неслышный зов: присоединиться! ввязаться! вцепиться ногтями!..
– Остыньте! – шепнул из-за спины Фернан Тэрц. Дыхание профоса сбилось: похоже, общий азарт не миновал и его, но лже-стряпчий пока справлялся. – Сперва хорошо бы разобраться… Овал Небес, я теряюсь в догадках: кто это?..
Измученная тень забилась в угол пятна и, скорчась знакомым образом, закрыла голову руками. Так пленник сидел раньше, под острием синеватого лучика. Пятно загнулось по краям, сворачиваясь, будто раскатанное тесто под пальцами умелой стряпухи; лучины разом погасли, яркая капелька уползла в пробку…
– Ф-фух! – честно вздохнул гроссмейстер Эфраим, когда все вернулось к первоначальной диспозиции: человечек во флаконе, люди в кабинете, на стене нет никого и ничего. – Милочка, подайте мой халат… ага, спасибо!.. прошу прощения за срамоту, но с ними иначе нельзя… одежда мешает…
– Что это за тварь? – поинтересовался малефик, вытирая лоб. Глаза вредителя налились кровью, в глотке отчетливо похрипывало. – Когда мы воевали с тенью, мне показалось…
Гросс аккуратно промокнул лицо тюбетеем.
– А тень – она тень и есть, коллега! Прошу любить и жаловать: «умбра» плотника Ендры Драмбаля, скончавшегося от запоя. Ампутирована и подвергнута консервации после смерти носителя. Судьба, так сказать, физического тела – отсюда немотивированная агрессия. Приходится укрощать, иначе дальнейшие эксперименты, в особенности – ступенчатая ампутация, затруднительны.
– Вы шутите?
– Ничуть. Апофеоз гения Чуриха: консервация отдельно взятой за глотку тени покойника.
– Но зачем?! Она же в любом случае со временем распадется!
– Не торопитесь с выводами, коллега. Возможны варианты. Собственно, для этого нам и нужны хороший малефик с умелой мантиссой. Думаю, еще понадобится опытный семант, но попозже..
– Вы научились препарировать структуру личности?! – вмешалась Анри. – Где же склянки с «именами»? Ладанки с «сиянием»?
– Не торопитесь, милочка. Номен и канденция пока для нас недоступны. У имени чересчур много внешних корней, а сияние после отлета души не поддается длительной консервации. Слишком летучее образование. Но мы с Номочкой и не планировали глобальное расчленение – для начала нас вполне устраивала одна тень… Коллеги, помните, я спрашивал вас: кто главный враг дрейгура? И мы выяснили: память! Теперь я спрошу еще раз: кто главный враг некроманта?
– Жизнь! – хором откликнулись малефик с вигиллой.
Эфраим вздохнул, источая вселенскую скорбь.
– Фи, коллеги… и вы туда же… Ничего подобного!
– Но о чем мы тогда говорим? Кто враг?!
– Смерть!

* * *

– Вы предлагаете мне взять на хранение святыню Майората?!
Ползучая Благодать! Четвертый день подряд барон напоминал сам себе легендарного Деда Мозаика, который с усердием выкладывает на куполе храма картину: по водам мирового потопа плывет трехпалубный ковчег со спасенным от гибели зверьём! – а проклятье демона Тортураля заставляет шедевр еженощно осыпаться кусочками смальты, понуждая Деда к новым трудам… Но сейчас, хвала небесам, перекладывать весь узор не требовалось. Подброшенные сюрпризы легко сомкнули края, вписываясь в изображение.
Конрад ощутил под ногами точку опоры.
Этого, согласно учению Медарха Пьяницы, вполне хватало, чтобы удержать мир от кувырка.
Конечно же, за взбалмошным Рене гонятся отнюдь не из-за исправленного прикуса. Горбун ухитрился проникнуть в Цитадель и выкрасть главную реликвию Ордена Зари, да еще накануне квеста! Зачем? – ну, если верить сказанному, бравый пульпидор страстно жаждет передать «крепундию» в руки Надзора Семерых. Дабы уберегли, охранили и, главное, спасли. Ибо похоже на зуб, а посему вызывает несомненное сочувствие. Вор-альтруист? Герой? Идиот? Ох, много вас развелось кругом: героев, воров, идиотов. «Жди потрясения основ,» – сказал бы мудрый сударь Тэрц. То-то Рене так лихо отмахивался ретрактором; слишком лихо для странствующего медикуса. Вне сомнений, рыцари Вечерней Зари пойдут на любые ухищрения, лишь бы вернуть святыню. Если они нарушили экстерриториальность Майората, ринувшись в погоню за вором конно и оружно… Судя по слежке, господа рыцари в курсе, где скрывается похититель. Пока отряд движется в сторону Майората, лже-квесторов не тронут: они везут Омафалос в нужном направлении.
Но стоит свернуть в сторону…
Барон не обольщался насчет способности их пестрого воинства отразить атаку гвардии в черненых доспехах. Да, юнцы, да, потешные идеалисты, но юнцы бойкие и идеалисты с боевым опытом. Рене ясно дал понять: у врагов имеется численное преимущество. Майорат под боком, аспиды в случае чего и подмогу кликнут, с них станется.
Что делать?
И главное: кто виноват?!
Обер-квизитор судорожно прикидывал варианты. Объявить во всеуслышанье: мы, дескать, квесторы сезона, Пуп Земли у нас, гип-гип-ура! – значит, квест завершен, и Майорат срочно перекрашивается в цвет парного молочка? Не пройдет. Хоть трижды назови себя Белым Голубем – оборвут крылышки и утопят в тихих омутах Титикурамбы. Омфалос был коварно похищен и попал к лже-квесторам вне территории суверенного Майората. Это грубейшее нарушение Завета, подлог, обман и надувательство. Рыцари Вечерней Зари квест состоявшимся не признают; более того, справедливо решат, что старики-разбойники в сговоре с омфалокрадом…
Вернуть рыцарям вожделенный Пуп Земли с извинениями? Успеем ли мы объясниться, когда на нас налетят гневные идеалисты? Вряд ли. Согласятся ли рыцари, оскорбленные в лучших чувствах, даже получив реликвию, отпустить с миром вероломных святотатцев? Сомнительно: месть туманит взор и жжет сердце…
Вызвать обещанную Месропом подмогу?!
Горбун напряженно ждал ответа, а Конрад никак не мог принять решение. Выдать себя за профоса Надзора Семерых? Взять медальон и… Что дальше? Сунуть Пуп Земли за пазуху и потихоньку выкинуть, когда горбун отвернется? Совесть потом замучит. Человек из-за этой цацки жизнью рисковал…
Обмануть Рене было бы низко и недостойно дворянина.
– К великому сожалению, я вынужден вас разочаровать, сударь. Представитель Надзора Семерых с благодарностью принял бы от вас святыню. Но повторяю: я не профос. Я ничего не смыслю в крепундиях и Высокой Науке.
– Кто же вы? Беспутный гуляка? Атаман шайки разбойников? Вечный Странник?!
Умей слова язвить насмерть, барон был бы мертв.
– Я – обер-квизитор Бдительного Приказа Реттии.
– Не верю!
– Это ваше право. Но даю вам слово чести: рыжий болтун Кош просто перепутал Приказ с Надзором. Он провинциал, ему простительно…
Горбун дернулся, будто в седле внезапно проклюнулся тайный шип, уязвив молодого человека в седалище. Он повернулся всем телом и уставился на Конрада с отчаянной надеждой: ну скажи, что врешь! что профос! инкогнито!!! Ну хоть глазом моргни…
Шоры ограждали страдальческий взгляд с двух сторон.
Иначе страдание, разлившись, затопило бы мир.
– Если вы продолжите настаивать, то максимум, что в моих силах – взять у вас реликвию на хранение. При первом удобном случае я передам медальон коллегам из Тихого Трибунала. Им же вы сможете дать показания. Думаю, вигилы разберутся в ситуации не хуже Надзора Семерых.
Рене угрюмо отвернулся. «Конечно, – посочувствовал горбуну барон, – для него это страшный удар. Ты уверен, что нашел нужного человека, что сама фортуна свела вас в клиентелле, а тут…»
Тем временем процессия паломников заступила им дорогу.
– В чем смысл ваших скитаний, внуки мои малые? – зычно вопросил предводитель: широкоплечий детина с русой бородищей до пояса и лысиной, выкрашенной золотой краской.
От солнца лысина сверкала на манер нимба.
Во рту детины недоставало зубов; сплюснутый и перекошенный нос также говорил о миролюбии нрава. Безошибочно определив в обер-квизиторе главного, бородач обратился к нему. Со всех сторон на барона выжидательно уставились харизматы: щеки у многих были покрыты руническими наколками, на запястьях и щиколотках – браслеты-позвонки, кудри тщательно спутаны в колтун. Бубны успели исчезнуть под рясами, а в пальцах ближайшие паломники теперь вертели ла-лангские палочки для еды.
С серебряными, очень острыми наконечниками.
– Нету в наших скитаниях смысла, дедушка, – ответствовал Конрад, памятуя догматы ББС, а также способы решения харизматами спорных вопросов. – И раньше не было, и дальше не будет.
– Так идёмте же с нами, внучата! – просиял детина. – Возрадуемся купно!
– А смысл? – в свою очередь осведомился барон.
Предводитель задумался, угодив в собственную ловушку – и вдруг рядом с Конрадом ударил топот копыт. Кто-то вскрикнул, помянув Нижнюю Маму со всеми ее чадами и исчадиями; кого-то сшибло с ног. Барон мысленно проклял ретивого пульпидора, но вмешаться опоздал. Крушение надежд толкнуло Рене Кугута на безумство: он бросил вороного вправо, на обочину, огибая толпу паломников, дал коню шпоры и рванул вперед, вернувшись на дорогу за спинами харизматов. Конрад оказался в кольце людей, опешивших от неожиданности, и при всем желании не мог сразу пуститься в погоню.
Можно было, конечно, махнуть рукой: беги, воришка, а мы пойдем своим путем.
Но долг сотрудника Бдительного Приказа, пускай находящегося в отпуске, велел другое. Попадись беглый пульпидор в дружественные лапы рыцарей Вечерней Зари, которые наверняка крутятся где-то неподалеку – зубная боль человечества, слитая в единый зубовный скрежет, покажется Рене милой шуткой…
– Р-р-разойдись!
Паломники топтались на месте, уверенные, что смысла нет ни в чем: ни в крике барона, ни в бегстве, ни в погоне.
Барон обернулся. Старуха, сидевшая на козлах фургона, лишь руками развела: ничего не могу сделать. Толпа заслонила мишень от Аглаи Вертенны, а теперь поздно: не достать.
Зато Кош наконец сообразил, что произошло, и решил принять участие.
– Н-но, мертвые! Понеслась! – басом заорал он, азартно хлестнув битюжков.
И, желая придать лошадкам прыти, взвыл по-волчьи.
Битюжки с истошным ржанием ударились в галоп, словно им вожжа под хвост попала. Барону на миг представилась дивная картина: рыжий волчара зубами вцепился в вожжи, правя упряжкой. Нет, Малой, конечно, дурак, но любой дурости есть предел… Превращайся, хомолюпус! Волком ты его достанешь! Однако Кош не спешил оборачиваться хищной быстроногой зверюгой, предпочитая орать благим матом и гнать лошадей. Сзади торопились граф и мистрис Форзац, желая выяснить причину суматохи; из фургона на дорогу выскочил Лю, но гнаться за пульпидором раздумал, поджидая хозяйку.
Барон вздохнул и понял: если не я, то кто?

* * *

– Смерть! Вот истинный враг высшей некромантуры! Гибель человека – вот мишень для наших стрел! Могучий дух, яркое сияние, блистательное имя – все упирается в смертность исходного материала! В здоровом теле здоровый дух! А здоровье нашего тела, триста раз увы, оставляет желать лучшего…
Пройдясь по кабинету, Анри совсем другими глазами посмотрела на флаконы с человечками. Нюансы теории интересовали вигиллу в последнюю очередь – для достоверной оценки изобретения не хватало знаний! – но перспективы… Что можно делать с тенью покойника? Избивать на белой стене, укрощая? Вряд ли гросс таким образом тешит извращенные поползновения своей натуры. Укрощение тени – инструмент, а не цель. Значит, есть возможность приспособить чужую тень к делу… к телу…
Трехрукая тень вора Гвоздилы ухмылялась из казематов памяти.
Вор знал ответ.
– Вы нашли способ пересадки теней?
Гроссмейстер возликовал:
– Умница! Сударыня, вы просто прелесть! Что значит мантисса! – по косвенным приметам проникнуть в самую суть явления… Разумеется, если мы хотим укрепить физическое тело живого человека, если жаждем продлить его существование ad infinitum, мы вправе задуматься: отчего Вечный Странник и Нижняя Мама не снабдили каждого из нас двумя тенями? Тремя? Десятком телесных судьбопроекций? Запас, как известно, карман не тянет… Но там, где недоглядело провидение, на помощь приходим мы, Совет Высших некромантов Чуриха!
– Ваша методика позволяет придать живому человеку дополнительную тень?
– Не все так легко, милочка… К сожалению, мы пока не в состоянии подшить человеку, обладающему собственной умброй в полном объеме, еще одну добавочную тень целиком. Механизм отторжения слишком силен. Личность протестует по всей глубине эасов: швы лопаются, имплантант бледнеет и рассасывается, так и не став полноценной частью личности. С описанной проблемой мы работаем – и надеюсь, коллеги, что ваши знания помогут решить вопрос радикально. Но без ложной скромности замечу: мы в силах ампутировать часть тени покойника, предварительно укротив ее в процессе консервации, и подшить ампутант к тени живого человека. Например, – гросс кивнул на флакон с избитой тенью плотника Ендры Драмбаля, – от этого смутьяна нам понадобятся только руки. У драчуна были дивные руки, если верить свидетельствам родичей и земляков…
– Свидетельствам?
Живо представилось, как гросс и Номочка ворожат над свежей могилкой плотника, удаляя и консервируя тень, а потом бегут сломя голову прочь, преследуемые родичами и земляками. Толпа кричит, размахивает мотыгами и дает на бегу свидетельства о замечательных свойствах рук покойного Ендры…
– Разумеется. Вы же не предполагаете, что мы отбираем тени силой? Семье Драмбалей хорошо заплатили за сотрудничество. Они до сих пор считают нас свихнувшимися чудаками: отдать полсотни бинаров за тень мертвеца! А почему не за уши мертвого осла? за прошлогодний снег?!
– Вы отрежете руки у тени плотника?
– Вас это смущает? Ни один закон не запрещает расчленять тень… А в случае частичного сращивания отторжение слабеет, позволяя нам добиться положительного результата.
– Вторые руки? Третьи глаза? Восьмая утроба?!
– Да.
– Расширение судьбы физического тела?
– Вы уловили главное, коллега. Наши исследования подтверждают, что в случае трансплантации объекту умбрического ампутанта происходит укрепление – подчеркиваю, не столько расширение, сколько укрепление! – судьбы физического тела объекта. Трансплантировав дополнительные теневые руки, мы достигаем увеличения силы и ловкости реальных рук объекта, вплоть до регенерации в случае утраты конечности. Несчастный случай, болезнь, топор палача – все это делается поправимым! К сожалению, пересадить сразу пять теневых рук или семь утроб, как вы изволили предположить, мы не можем. Растет критическая масса, и механизм отторжения опять восстает, как и в случае пересадки целой тени…
– Отторжение добавочной тени или критической массы ампутантов – это связано с природными ограничителями?
– Еще не знаем. Возможно, здесь кроется какая-то глубинная порча, заложенная в структурных компонентах личности. Возможно, перед операцией надо соблюсти некий комплекс примет и знамений, для лучшего приживления. Иначе зачем бы мы обратились за помощью к вам, коллеги?
– У вас накопились данные на добровольцев, подвергнутых трансплантации?
– В достаточной мере. Мы наблюдали за каждым в течение месяца. И потом, выборочно, для полноты картины. Противопоказаний нет.
Анри подошла к гроссмейстеру Эфраиму вплотную:
– Есть. Вы поторопились, ваше чернокнижие. У добровольцев со временем начинаются проблемы, затрагивающие сферу двух остальных «спутников». Нарушается структура номена: окружающие забывают имя объекта, путают его, приписывают имени несуществующие свойства… Вскоре процесс затрагивает канденцию: дух объекта мерцает, гаснет, объект впадает в летаргический сон, рискуя оказаться похороненным заживо. В летаргии исходная личность черпает силы, восстанавливая равновесие, но после пробуждения дисбаланс возникает снова.
– Откуда у вас такие сведения?!
«Упоминать лже-стряпчего нельзя. Сказать, что сведенья получены от Тэрца – значит раскрыть его принадлежность к Надзору Семерых. И указать на интерес Надзора к Чуриху. Нет, подруга, взялась за гуж – извивайся, как уж…»
– Тихий Трибунал расследует ряд случаев, связанных с магическим вмешательством неопознанного характера. Летаргия и путаница с именами зафиксированы вигилами Трибунала у вора из Бадандена, королевского скорохода, многородящей молочницы…
– Имена! Назовите их имена, сударыня!
– Простите, гроссмейстер. Вы требуете от меня невозможного. Имена этих бедолаг сейчас путают даже близкие родственники. Вашего многорукого вора из-за смещения номена чуть не прирезали в Реттийском порту его собственные дружки. Мне пришлось отбивать несчастного у бандитов, при содействии обер-квизитора Бдительного Приказа. А молочницу едва не закопали живьем.
– Вы присутствовали на похоронах летаргированной молочницы?!
– Нет. Не имела такого счастья. В данном случае поверьте на слово…
– Сама судьба послала вас в Чурих, сударыня! Овал Небес! – гросс доверительно обнял за плечи вигиллу с малефиком, благо длины рук вполне хватало. Тэрца он обнимать не стал, но профос Надзора и не настаивал, слушая в три уха. – Я давно перестал полагаться на милость провиденья, и вот… Надеюсь, вы не разглашаете служебной тайны? Поверьте, если даже и так, я никогда не позволю себе публично сослаться на ваши показания!.. я буду нем, как могила…
«Оригинальное сравнение для некроманта,» – подумала Анри.
– Друзья мои, дорогие мои друзья и коллеги! Разрешите и мне приоткрыть краешек завесы. Поделиться, так сказать, сокровенным. Вы позволите кратенькую лекцию? Экскурс в историю Чуриха?
– Окажите любезность, – за всех ответила вигилла.

SPATIUM XVI
О ЧУРИХЕ – ЛИБО ХОРОШО, ЛИБО НИКАК
или
ОТКРОВЕНИЯ ГРОССМЕЙСТЕРА ЭФРАИМА КЛОФЕЛИНГА

Так случается: ищешь одно, находишь другое.
Так бывает: подвижников считают негодяями, побивая камнями и сплетнями.
Мир несовершенен. Ведущие некроманты Чуриха знали это лучше других. Идеалисты, они снискали славу прагматиков; романтики, числились по ведомству прожженных циников; жизнелюбы, внушали смертный ужас. Все силы, знания, талант и мастерство, год за годом и век за веком, они дарили одному-единственному благому делу: достижению телесного бессмертия родом человеческим. Согласитесь, есть высшая несправедливость в том, что бессмертная душа волей судьбы вынуждена прозябать в смертном теле – вечная квинтэссенция в бренном флаконе, могучий храм на фундаменте из песка.
Создатели мира обладали хорошим чувством юмора.
Нельзя ли соль их шутки превратить в сахар?
Смерть – от старости, болезней, несчастных случаев, от сердечной меланхолии, хандры и воспаления рассудка – о, смерть чурихские некроманты изучили вдоль и поперек. Ткань савана ниточка за ниточкой, заточка косы, прикус черепа, глубина запавших глазниц и звук поступи – все было взвешено, измерено и сосчитано. Так опытный стратег изучает оборону врага, готовясь нанести решающий удар. Люди слабы – многие чародеи покидали трехбашенный замок, унося крупицы накопленных знаний, отказавшись от благой цели ради мирской славы. Но самые сильные, самые верные, а значит, самые достойные оставались.
Танец со смертью продолжался – во имя жизни.
Укрепление тела при помощи снадобий – растирок, ванн и мазей – поначалу считалось основным и самым перспективным методом. Гимн, открывающийся строками гениального Адальберта Меморандума «Закаляйся, как сталь!», долгое время гремел над Чурихом. В поисках радикальных составов доходили до крайностей: «драконова купель», «мамкино горнило» или «гриб повапленный» сообщали телам добровольцев, выживших в процессе закалки, уникальные свойства, где достоинства тесно мешались с недостатками. Внешняя неуязвимость, спасая плоть объекта в сражениях и природных катаклизмах, с тем же успехом не позволяла ланцету медикуса удалить пациенту вросший ноготь или вскрыть фурункул. Ланцеты крошились и ломались, медикус бранился по-матросски, а неуязвимый пациент в итоге умирал от воспаления.
Зигфрид Дубовый Лист или Ростэм Тахамтан, чье прозвище на хургском означало «Железнотелый», кончили свои дни полными развалинами, страдая от сотни болячек и не имея надежды на исцеление.
Завершая цикл исследований, чурихцы в целях профилактики начали оставлять на телах неуязвимцев локальное уязвимое местечко, так называемый «Coup de grace» – чтобы иметь возможность милосердно добить бедолагу в случае чего. И внимательно следили, чтобы ходячие статуи не ударялись в бега, покидая территорию Чуриха. Обычно беглый неуязвимец начинал крошить мирное (и немирное) население в капусту, просто из удовольствия понаблюдать, как большинство обладает чудным качеством крошиться – добродетелью, которой сам он был отныне лишен.
Здесь опять стоит вспомнить регулярные погромы Чуриха, учиняемые боевыми магами разных тронов. Каждый погром происходил после того, как результат очередного эксперимента бежал из чурихских лабораторий на свободу, унося с собой ворох сомнительных достижений и несомненных проблем. Искусство стоило жертв, родственники жертв вопияли, монархи давали ценные указания специалистам по вразумлению…
И «черная сотня» Ложи Бранных магов уныло бросала жребий: кому выпадет сомнительная честь идти громить Чурих? – после чего все начиналось заново.
Некроманты хотели осчастливить мир.
И готовы были ради этого претерпеть.
«Утомили они меня, – сказал однажды Просперо Кольраун, в редкую минуту откровенности. – Пришел, увидел, сокрушил, пришел, увидел, сокрушил… Рутина! Я, может, хочу маргаритки выращивать, а у них монструозы удирают…»
Закаляющие снадобья с доработкой ряда ограничений стали в конце концов предметом бойкой торговли между Чурихом и сопредельными державами, изрядно пополнив казну возвышенных некромантов. И очень вовремя, потому что в исследованиях наступил дорогостоящий период зелий, предназначенных для употребления вовнутрь.
Все три башни насквозь повоняли нектаром, амброзией, сомой, аквавитой, бальзамом «Перцарь», «spiritus aeternitas» и прочими драгоценными жидкостями. Добровольцы накачивались зельями, сулящими жизнь вечную, под завязку, пьяные бродили по лабораториям, исполняли народные танцы, били вазы и посуду, приставали к дрейгурицам и хамили магам. Получался замкнутый круг:
– без обильной закуски тело, стимулированное амброзией, отказывалось регенерировать с должной скоростью;
– закусывая в необходимом объеме, будущий вечножитель понижал градус животворящего воздействия;
– понизив градус, он требовал налить еще, объясняя это особенностями растущего организма;
– в итоге объект терял человеческий облик, становясь натуральной скотиной, которой жить да жить, на страх окружающим.
Зелья, сильно разбавленные для безопасности, пополнили ассортимент внешней торговли.
А чурихцы перешли к экспериментам со «здоровым духом».
Перекачку «витализа» добровольцу от мага-донора отвергли сразу. Для массового применения такой метод требовал невозможного: надо было приставить к каждому человеку персонального волшебника в качестве витального костыля. Рассматривали вариант с глиняными големагами (маносодержащий аналог големонстра). Потом кто-то предложил ввести обязательное рабство для обладателей маны, но идея не нашла поддержки…
Решили зайти с другого конца.
Духотворящая железа, открытая Симбелином Грустным и Наамой Шавази, к сожалению, отказывалась вырабатывать «витализ» сверх меры. Стимулированная искусственно, железа воспалялась, распухала до размеров крупной горошины, объект начинал сочинять длинные поэмы верлибром и скоропостижно погибал от истощения. Умница Симбелин разработал псевдоживой протез, так называемый «боб королевны», способный вырабатывать эрзац-дух, по спектру сходный с естественным. Подсадка протеза очередному добровольцу привела к грандиозному прорыву: преисполнясь смешанного духа, объект излечился от врожденного слабоумия, свел бородавки, отрастил утраченный в детстве палец и выучил наизусть «Житие Энрике Рокенроля, благородного разбойника и кавалера».
Еще через неделю объект сбежал в болота Майтрака.
Так началась трагическая история Майтракского людоеда, в течение многих лет терроризировавшего округу. Гиперболизированный дух беглеца, усиливаясь день ото дня, и впрямь укреплял физическое тело с лихвой. Возник резонанс: здоровому духу требовалось здоровое тело, еще более здоровому духу – еще более здоровое, слишком здоровому – неимоверно здоровое… Сложными путями Майтракский людоед пришел к конечному умозаключению: к тому времени, когда объем его персонального духа сравняется с общемировым, он должен объединить все человечество в едином теле, за основу взяв свое.
После этого, согласно выводам людоеда, предполагалось наступление золотого века.
Объединяя неблагодарное и сопротивляющееся человечество, болотный кошмар вполне преуспел – когда усилиями Ложи Бранных магов его удалось ликвидировать, тело людоеда по размерам было сравнимо с утесом Кракатук, а земли вокруг болот, ранее густонаселенные, стали необитаемы.
Чурих принес извинения, выслушал нотацию, отстроился и продолжил изыскания.
Через девять лет Эфраим Клофелинг при участии Наамы Шавази создал революционную методику расчленения посмертной структуры личности. Укрепление тела путем укрепления его судьбы – расширение персональной умбры за счет трансплантантов – стало реальностью. Вопрос упирался в количественный барьер, то есть в подавлении механизма отторжения при критической массе трансплантации.
Тени пошли в дело.
Сперва – по частям.

CAPUT XVII
"БЫЛОГО ТЕНЬ Я В ПАМЯТИ ХРАНЮ —
ХОЧУ ПРИШИТЬ К СЕГОДНЯШНЕМУ ДНЮ…"

Раньше Анри никогда не подозревала, что работать бывает так интересно.
Видимо, надо отслужить годы в Тихом Трибунале, по уши увязнуть в «Деле о сгинувших квесторах», учинить сумасбродную авантюру, внедриться путем обмана в гнездо орлов истинной некромантуры и так далее, чтобы целый день наслаждаться сложнейшими мантуалиями, выстраивая комбинации знамений, и сгорать от нетерпения в предчувствии результата.
Башни Чуриха возводили гениальные зодчие-архитектонты, хорошо знакомые со строительными чарами. Иначе ничем нельзя было объяснить отсутствие лестниц. Но вигилла подозревала, что в строительстве тайно участвовали и староверы-хронари из анафемизированной секты Часов-не-Наблюдающих. Время здесь летело совершенно незаметно. После демонстрации гроссмейстером достижений «теневой» магии, Анри до глубокой ночи творила многофигурные дивинации, пытаясь вычленить приметы, способные бросить отсроченный блик на приживление добавочной тени – части или целой. Крепыши-близнецы Растиньоль и Растиньяк оказались милейшими ребятами, покладистыми и трудолюбивыми. Они в сотый раз повторяли одно и то же, воспроизводя на пупсе-великомученике, сделанном Мускулюсом из воска, пепла и слюны Фернана Тэрца (герой рискнул плюнуть ради прогресса Высокой Науки!), все фазы:
– расчленение посмертной личности;
– укрощение тени;
– ампутация умбра-фрагментов;
– и, наконец, трансплантация их живому человеку.
Эксперимент строился на принципах формального подобия, моделируя процесс согласно аксиоме Паслена Фриксиля, отца мануальной симуляции: «Similia – similibus». Но этого вполне хватало для ряда выводов.
– Распад псевдо-личности прошел успешно! – докладывали братья хором.
– Туманом озеро одето, – бормотала Анри, выглядывая в окно лаборатории, откуда по ее просьбе сняли эфирную штору-пейзаж с морем, парусом и буревестниками. Озеро Титикурамба сейчас и впрямь окутывал туман, сизый, как забулдыга с похмелья. – И это добрая примета…
– Консервация эрзац-умбры завершена!
– Полнеба золотого цвета, – оценивала Анри спектральную ауру заката, сулившую успех в суде, излечение от глазного ячменя и предстоящую завтра встречу с нечаянными друзьями. Встречу мантисса отметила для себя, как имеющую особое значение. – И это добрая примета…
– Укрощение идет без эксцессов! Готовимся к ампутации…
– От воска треснула кювета… и это – добрая примета…
Рядом сопел малефик, высматривая в эфирной фактуре пупса мельчайшие признаки порчи. По сопению выходило, что порча категорически отсутствует. Иногда Мускулюс ковырял бедолагу-пупса ногтем и с удовлетворением мычал погребальный хорал «Лучше нету того света». Трижды он просил лже-стряпчего, как лицо незаинтересованное, косо взглянуть на пупса: в миг «смерти» объекта, в момент расчленения «спутников» и сразу после укрощения буйной эрзац-тени. Тэрц долго отказывался, мотивируя тем, что у сотрудников нотариата, имеющих лицензию и печать, дурного глаза быть не может («Закон о благих намерениях», ст. 36), потом согласился и посмотрел так, что у пупса отвалилась нога.
Пришлось лепить заново.
Увлеченно формируя ногу, Мускулюс в свою очередь бросил косой взгляд на Тэрца: без признаков сглаза, но со значением. Профос Надзора в ответ еле заметно покачал головой: нет, дескать, ничего не блокирую, никуда не лезу. Эксперимент чист от посторонних влияний.
Анри задумалась: «Почему Тэрц не ответил вслух, если он гарантировал свободу слова в присутствии чурихцев?!» – и решила, что профос увлечен работой не меньше остальных. Блокация могла нарушить амплитуду колебаний маны, поэтому Тэрц держал мастерство профоса в ежовых рукавицах, «не обнажая без нужды», как говорят искусные фехтовальщики.
– Коллеги! – вдруг закричал малефик, дирижируя серебряной иглой. – Эврика! Это элементарно! Поднятые мертвецы не отбрасывают тени! Значит…
Оказалось, ничего это не значит и давно исследовано Чурихом. Дрейгуры и упыри, то есть поднятые и восставшие, действительно не отбрасывают тени. Тела таких особей после отлета души делаются пористыми – они всасывают собственную тень и тем поддерживают внешний облик в рабочем состоянии. Близнецы в конце разъяснения ввернули экзотический некротермин: «самоеды» – и минут пять гулко хохотали на два голоса.
Сама Анри ничего смешного здесь не заметила. Но спорить не стала: в конце концов, некромантам виднее. А удрученный Мускулюс кинулся истязать пупса с рвением, достойным будущего лейб-малефактора.
Разогнал их Фрося: гросс явился в пижаме и ночном колпаке, изрек: «Утро вечера мудреней!» и взашей выпер тружеников из лаборатории. Мускулюса увели спать отдельно – вигилла подозревала, что в будуар Номочки, для продолжения экспериментов над судьбой тел. Лже-стряпчему отвели жилье неподалеку; Анри решила, что и ее поселят где-то рядом, но ошиблась. Галантный Эфраим предложил даме скоротать ночь в его личных покоях, более комфортабельных, нежели гостевые ячейки. И вигилла готова была поклясться, что в приглашении гроссмейстера не сквозит ни малейшего интимного намека!
Одно голое гостеприимство.
Даже обидно, право слово…

* * *

До харизматов наконец дошло, что сейчас их попросту растопчут в кашу – и жизнь впервые обрела для паломников смысл, глубокий и сакральный! Бабушка Харизма была бы довольна шустрыми внучатами: спасаясь от колес и копыт, они брызнули в стороны, подобно кипятку из котла, куда поваренок-неумеха уронил кусок грудинки. Конрад чудом, в последний момент, успел принять вправо, уступая дорогу бешено несущемуся фургону. Кобыла плясала на камнях обочины, топча что-то черное, похожее на летучую мышь.
«Шоры, сброшенные горбуном,» – скорее догадался, чем увидел фон Шмуц.
На козлах старуха пыталась вырвать у Коша вожжи и придержать битюжков. Сзади, вцепившись мертвой хваткой, на здоровенном хомолюпусе повис Тирулега. От объятий энитимура Малой храпел, булькал, но вожжей не уступал.
– Стой, орясина! Разобьемся!
– Вы есть безмозги… хуртыг н'ё…
Фургон занесло, он едва не опрокинулся, но выровнялся и встал боком, поперек дороги, отрезав путь графу с мистрис Форзац. Полотно треснуло, наружу вывалился какой-то тюк, краем зацепив собаку. Лю, задыхаясь от доблести, грозно лаял на битюжков; лай походил на басовитый кашель тролля. Лошади фыркали, стригли ушами, косясь на злобного монстра. Встав на стременах и проклиная свой малый рост, барон поверх крыши фургона приметил горбуна: колотя жеребца пятками, шустрый Рене удалялся вверх по склону. Это зрелище поразило обер-квизитора в самое сердце, а также в печень, пятки и душу.
Овал Небес и тридцать два яруса геенны!
Крылись там, в глубине, наитончайшие, отзывчивые, любимейшие струны: служебные. Вид беглеца вызывал у сотрудников Бдительного Приказа – любых чинов и рангов, вплоть до прокуратора – чувства однозначные, губительные, схожие с лесным пожаром. Выбор рассудка: гнать или не гнать? – благоразумно отошел на второй план, уступив место охотничьему куражу, такому страстному, дикому и бессмысленному, что харизматы могли гордиться фон Шмуцем, застолбив ему теплое местечко на Бабушкиной груди.
– Ж-жги-и-и!
Визг мало приличествовал дворянину, но оказался на диво уместен.
Заставив кобылу обогнуть треклятый фургон, барон сильно обидел ее плетью. Мгновенно остались позади рясы паломников, вихрем взметнулась меловая пыль, и вершина холма, так долго издевавшаяся над путниками, ринулась навстречу, подобно страстной, истосковавшейся в одиночестве любовнице. Силуэт уходящего всадника кляксой чернил испачкал голубую простыню неба и исчез, скрывшись за холмом.
«Нет уж, сударь!.. я вам не флюс, нахрапом не возьмете…» – сквозь зубы цедил Конрад, понукая лошадь. Харизматический порыв мало-помалу укреплялся разумной причиной, лишь усиливавшей желание догнать и по-отечески взять за шиворот. Ворюга-пульпидор внаглую свел жеребца Тирулеги, за что должен поплатиться. Быстрее, быстрее! Пока барон скачет в гору, горбун уже мчится вниз, увеличивая разрыв.
Ага, вот и вершина.
Вид стремительно удаляющегося Рене охладил гончий азарт обер-квизитора. Барон натянул поводья, останавливая кобылу, и вздохнул: не догнать. Слишком резвым оказался вороной жеребец. Ладно, на наш век коней хватит, купим нового. Или станем возить энитимура в фургоне, Тирулега с его агорафобией только спасибо скажет.
Хотя скакали не зря.
Вид с холма открывался чудесный, на многие лиги вокруг.
Сворачивая от подножия на северо-восток, дорога у рощицы плакучих кипарисов раздваивалась на манер змеиного жала, образуя достославный перекресток Чума. В эти края, ведя отряд, барон втайне и стремился. Свое название, мягко говоря, неблагозвучное, перекресток обрел путем слияния первых слогов названий граничных земель: северней раскинулась Чурихская долина, восточней – земли Майората, ранее принадлежавшие герцогству Эстремьер. Репутацию перекресток имел самую дурную, рождая массу сплетен и толков скверного свойства.
За перекрестком, слепя взор, сверкало на солнце зеркало озера Титикурамба, а на дальней стороне озера, полускрыт шеренгами вечнопушистых тополей-пирамидалов, виднелся черный замок – пресловутая Цитадель Ордена Зари. Цитадель производила впечатление игрушки, макета, которым Конрад имел удовольствие любоваться в «Приюте героев». Словно гадкий джинн-шутник опередил фон Шмуца, перенеся макет из гостиницы сюда, и теперь сидел в засаде, потирая руки в предвкушении розыгрыша. Дело было не только в расстоянии: замок оказался действительно невелик, как и весь Майорат.
Интересно, а когда правит Голубь, всю крепость заново красят белилами?
По правую сторону перекрестка, напоминая кладку яиц Зозули, птицы-исполина, питающейся сфинксами и элефантами, громоздились серые туши округлых валунов. Примечательно, что нигде более, сколько хватало глаз, никаких валунов не наблюдалось. Словно их сюда нарочно набросали, для красоты. За валунами простирались убранные поля. Сизые дымки мирно курились вдалеке над соломенными крышами деревни, где хозяйки поджидали муженьков, стряпая обед. Конраду до рези в желудке захотелось без промедления жениться на какой-нибудь хозяюшке и на законных основаниях пойти обедать к новоявленной баронессе фон Шмуц – после легкого завтрака в клиентелле они ехали, не останавливаясь для трапезы. Однако честь рода воспрепятствовала такому мезальянсу. Да и голод быстро ретировался, едва взгляд барона скользнул дальше, за деревню, и наткнулся на три лиловых пальца, завитых стилизованным кукишем.
Кукиш дерзко устремлялся в небо.
Знаменитый Чурих, гнездо некромантов.
Все три башни выглядели целехонькими. Хотя молва и утверждала, что после визита Просперо Кольрауна одна из них сгорает, рушится или рассыпается прахом каждую ночь с четверга на пятницу.
Сегодня был вторник.
К яйцам-валунам приближался Рене Кугут, торопя жеребца. Горбатый, в черном плаще, картинно развевающемся за спиной, беглец походил на нетопыря. Интересно, куда он свернет? К Майорату или к Чуриху? Или поскачет во чисто поле, без дороги?
Обманув чаяния, Рене из трех вариантов выбрал четвертый. Не доезжая до валунов, он свернул на едва заметную тропку, которую барон лишь теперь разглядел, да и то с трудом. Тропка уводила в близкое редколесье, и куда вела дальше, знал лишь Вечный Странник, да еще, быть может, беглый пульпидор. Не даром же он безошибочно нашел тропу?
За спиной обер-квизитора заскрипели колеса.
– Ф-фух, забрались! – с облегчением выдохнул Кош Малой, словно он самолично тащил фургон в гору.
Но барон не спешил оборачиваться к спутникам. Меж деревьев, куда уводила тропа, ему почудилось смутное движение. Неужели предположения и расчеты оказались столь точны, что совпали до минуты?! Обер-квизитор боялся верить в случайную удачу. А вдруг там засада рыцарей Вечерней Зари? Тогда сударю Кугуту не поздоровится: тропинка перед леском изгибалась коромыслом, брошенным в жухлую траву, по сторонам росли кусты вездесущего дружинника, и горбун не мог видеть, кто движется ему навстречу.
Крикнуть? предупредить?!
Расстояние изрядное, но услышать должен. Особенно если попросить крикнуть рыжего горлопана Коша.
Из-за деревьев показался первый всадник – белый в яблоках конь, светлый плащ, открытый шлем сверкает под лучами солнца. Сердце Конрада, никак не согласуясь с хладнокровием и присутствием духа, столь ценимыми в Бдительном Приказе, учащенно забилось. Нет, это не черная гвардия! Вечный Странник, снизойди, оглянись…
Барон смотрел, затаив дыхание.
Они выезжали из лесу гуськом. Двое… пятеро… шестеро… Четверо мужчин и две женщины. У дамы, замыкавшей кавалькаду, от ветра развевались роскошные кудри – рыже-огненные, знакомого оттенка.
Ошибка исключалась.
– Дамы и господа! – театральным жестом барон простер шуйцу в направлении всадников, досадуя, что его сейчас не видят три человека: Генриэтта Куколь, Вильгельм Цимбал и его величество Эдвард II. Именно в таком порядке: вигилла, прокуратор и король. Потому что сердцу не прикажешь. – Хочу привлечь ваше внимание. Итак, перед нами – наши дорогие, любимые и до безобразия предприимчивые родственники! Собственными пустоголовыми персонами, живые и невредимые. Вся шестерка, можете пересчитать. Прошу любить и жаловать!
Это был триумф Конрада фон Шмуца, обер-квизитора первого ранга.

* * *

– Вы уж простите старика, милочка. В наши годы бессонница – ревнивая супруга. Потом расскажете молодым кавалерам, как дряхлый дед Фрося не давал вам глаз сомкнуть, терзая воспоминаниями…
Эфраим хрипло, словно ворон, рассмеялся, пригубив из кубка.
– Вы наговариваете на себя, ваше чернокнижие! Один час беседы с вами, поверьте, стоит десятка бурных ночей любви! Многие очаровательные мистрис посинеют от зависти, если я при них небрежно упомяну: «Однажды, глубоко за полночь, имела я честь разговаривать с мэтром Клофелингом…»
Анри стояла спиной к гроссмейстеру, изучая его гордость: обширную коллекцию эпитафий. Сделанные под заказ столики из каурельской ольхи – дерева, на котором, согласно поверью, вместо «сережек» растут женские груди, и души умерших младенцев сосут из них кровь с молоком – были сплошь заставлены крохотными надгробьями и стеллами-мемориалами. Взяв ближайшую стеллу, вигилла прочла, напрягая зрение:

– Здесь я лежу, а мог бы ты лежать,
Постели этой нам не избежать,
И глупо ждать, когда придет пора —
Ложись сегодня, как я лег вчера.

Гроссмейстер заново наполнил оба кубка: свой и дамы.
Остро запахло гвоздикой и мускатным орехом, сдабривавшими горячее вино.
– Оригинал, милочка, стоит в Цирамене, на могиле философа Зенона Басаврюка, основателя школы «оптимистического материализма». Это он первый ввел в обиход метафизический термин «sensus», то есть «понятие», и написал аксиоматический труд «Modus vivendi sensus». Мне пришлось изрядно потрудиться, прежде чем упрямец-оптимат дал разрешение сделать копию надгробья.
– Дал разрешение?
– А как вы полагали? Здесь только легальные экземпляры! Разве я рискнул бы держать в доме нелицензированную копию без ведома и согласия покойного эпитафизанта?! Вы скверно обо мне думаете, сударыня вигилла. Кстати, слева от вас эпитафия с места упокоения кушарского астролога и поэта Хумера ан-Байбаки. Истинная жемчужина собрания! Там очень точно замечено, что бывает, если браконьерствовать на кладбищах без соблюдения прав усопших…
Анри взяла указанную плиточку, выточенную из яшмы:

– Нас здесь много в гробах, черепов и костей,
Нам не надо молитв, мы не ждем новостей, —
Приходите почаще к нам в гости, живые,
Или ждите ночами незваных гостей…

Проследив за ходом мысли кушарца, отраженной в четверостишии, Анри поняла две вещи. Первое: она никогда не станет коллекционировать эпитафии. Второе: если Вечный Странник позволит благополучно вернуться в Реттию, она сразу же сходит на могилку к тетушке Эсфири. Просто так – посидит, принесет скромный букетик астр, расскажет последние сплетни…
– Я не спрашиваю вас, милочка, об итогах сегодняшних изысканий. Разглагольствовать ночью о работе, будучи наедине с прекрасной женщиной – верх дурного тона! Полагаю, Номочка тоже даст нашему беглому малефику как следует отдохнуть, а не замучит насмерть деловыми беседами. Но близнецы доложили, что работа с обособленной умброй не показала наличия скрытых пороков сердцевины…
– Нет, ваше чернокнижие. В первом приближении – не показала.
– Конечно, сейчас рано делать решающие выводы. Особенно в свете рассказанного вами: летаргия, путаница с именем… Чутье подсказывает мне, что без опытного семанта обойтись не удастся. У вас нет на примете семанта с высшей квалификацией? Надо бы глянуть назначение связей, а у нас с вами для семантического анализа слишком много маны…
На ум пришла встреча у Гаруспициума. Овал Небес, это случилось позавчера, а кажется, целую вечность тому назад! Состарившийся жрец гладил твоего лошака, подруга, а ты стояла и мучилась угрызениями совести.
– Есть, ваше чернокнижие. Лаций Умбрус, представитель Коллегиума Волхвования в Большом Гаруспициуме. Мой курсовой наставник в прошлом. Мы виделись на днях, и мэтр Умбрус сообщил, что его нынешний профиль – глобальная семантика.
– Лаций Потрошитель? – гроссмейстер поднял кубок, как если бы собирался возгласить здравицу в адрес жреца-наставника. – Он перебрался с кафедры в Гаруспициум? Помнится, в молодости он дивно умел разделывать не только говядину… Я искренне завидовал твердости его руки! А ножи!.. Знаете, он великолепно точил ножи! Это мысль: привлечь Лация…
Эфраим вдруг загрустил без видимой причины. Сдвинул ночной колпак на лоб, ткнулся подбородком в край кубка. Потянул носом, вдыхая винные испарения, и оглушительно чихнул.
– Здравия желаю, ваше чернокнижие!
– Ах, оставьте! Какое здравие в мои лета? Возраст, дражайшая сударыня, возраст. Беспощадная штука. Так и лезет на язык: раньше, мол, и травка была зеленее, и солнышко жарче, и гробы нараспашку. В дни своей бурной юности я знавал… м-м… великого семанта. Величайшего! И что самое удивительное, этот… э-э… человек был самоучкой. Ах, где мой давно утраченный пыл?! Я буквально молился на Хендрика Землича…
Анри показалось, что она ослышалась.
– Вы говорите о Хендрике Високосном? Магистре Ордена Зари?!
– Милочка, вы слышали о нем? Поражен вашей эрудицией. Да, я говорю о… м-м… об этом человеке. Теперь вы сочтете меня ожившей мумией? руинами прошлого? Увы, я застал лишь последние годы магистра, незадолго до его… м-м… злополучного падения с балкона…
От выпитого или от усталости, но гросс чуть ли не всякий раз запинался перед упоминанием Хендрика Землича. Словно на язык подворачивалось неправильное, несоответствующее моменту слово, и приходилось сперва сплевывать обузу, затем подбирать слово верное, достойное произнесения вслух, и лишь после – озвучивать находку.
– Мой отец служил при дворе герцога Губерта, пятого из рода д'Эстремьеров. Бруно Клофелинг, личный маг-духовник его высочества. Губерт любил общество духов: совещания усопших военачальников, турниры чревовещателей древности… Особенно герцог обожал конкурсы красоты с участием знаменитых куртизанок. Перед началом конкурса неизменно исполнялась оратория Франсуа Школяра «Увы, где прошлогодний снег!». Короче, духовник Бруно был в фаворе. А поскольку в нашей семье бытовала традиция передачи знаний от отца к сыну… Я, безусый юнец, сопутствовал родителю везде. Это смешно, но Фросей меня впервые прозвал герцог. Я не слишком утомил вас мемуарами?
– Ничуть! Я вся внимание!
– Так вот, магистр… э-э… магистр Хендрик числился вторым любимцем его высочества и ни в чем не знал отказа. Говоря «вторым», я имею в виду лишь время: мой отец был приближен к герцогу раньше, нежели… м-м.. Хендрик. Но если взять мерой любовь герцога, Бруно Клофелинг вчистую проигрывал это соревнование. Современники диву давались, видя, как Губерт осыпает дарами безвестного идеалиста, отставную крысу архивов: дворянство, майорат, плащ магистра, учреждение особой подати… Особенно возмущалась ее высочество, герцогиня Флора. Женщина властная и, чего греха таить, катастрофически скупая, она не претендовала на сердце супруга, но речь-то шла о кошельке! Расточительство герцога приводило ее в бешенство. Казна д'Эстремьеров оставляла желать лучшего, а тут сплошные расходы… Наскучив семейными скандалами, герцог большую часть досуга коротал в главной цитадели Майората, в обществе магистра, пренебрегая государственными заботами. Отца он брал с собой, а отец брал меня. Человек тонкой души, Губерт Внезапный тем не менее был лишен возможности постичь смысл идей… э-э… гения-самоучки, всю тонкость умозаключений, всю глубину погружений великого семанта в структуру личности. Да-да, сударыня, Хендрик Високосный интересовался «спутниками» задолго до чурихских изысканий! Вы спросите, почему аристократу не наскучило общество ученых… э-э… мужей? Ответ прост: герцог внимал магистру, как человек, внезапно открывший для себя сам факт существования мира, отличного от повседневности. О, аромат «terra incognita» сведет с ума кого угодно! Были и другие обстоятельства, но мне бы не хотелось о них вспоминать, тем более ночью…
– Почему?
– Считайте это прихотью сентиментального старика…

* * *

– …Барон! Вы знали и молчали?!
– Предполагал. Если бы я знал  и молчал, вы бы, граф, имели полное право вызвать меня на дуэль и опозорить хоть сто раз подряд. Но зря обнадеживать, чтобы после ввергнуть в еще более глубокую пучину горя, – сам того не замечая, фон Шмуц заговорил любимым балладным слогом, ибо момент располагал, – бесчестно и подло. Впрочем, мои умозаключения, как обычно, блестяще подтвердились!
Горделиво подбоченясь, обер-квизитор вертелся в седле, раскланиваясь на манер оперного тенора-любовника. Вспоминал, как, оставив цирюльню, он явился на место происшествия и разглядывал издали «Приют героев». Еще тогда первое впечатление подсказывало: гостиница ни капельки не похожа на сцену трагедии. Ай да Конрад, ай да гений сыска! Трагедия обернулась драмой, а там и фарсом. Первые ощущения, какими бы нелепыми они ни казались, в финале белеют парусом на горизонте… Четыре кита, всплыв из вод следствия, били хвостами, пускали фонтаны и подставляли спины под блестящее, целиком оправдавшееся умозаключение. Что обнаружилось после обыска в номерах гостиницы?
У Джеймса Ривердейла – слишком дешевое оружие.
У Лайзы Вертенны – слишком новый гардероб.
У Агнешки Малой – слишком бесполезные снадобья.
У Германа фон Шмуца – слишком старые книги.
Возжелай барон притвориться мертвым и убедить в этом окружающих, он бы тоже оставил после себя самые ненужные, самые бесполезные вещи, которые не жалко потерять. Дорогое оружие квестор Джеймс взял в поход, привычный гардероб красовался сейчас на квесторе Лайзе, верные зелья хранились у квестора Агнешки, а полезные книги, если квестор Герман вообще брал в дорогу лишнюю тяжесть, покоились в седельных сумках молодого стратега-универсала.
– Ты меня совсем с толку сбил, светлость… А что ж тогда в приюте стряслось?
– Инсценировка, любезный Кош. Театральное представление.
– Ты проще говори, светлость. У меня и без твоих словес башка пухнет…
– Лицедейство. Притворство. Обман. Называйте, как угодно, но нашим милым родичам требовалось, чтобы их сочли погибшими или похищенными. Дабы скрытно и без помех добраться до Чуриха. Не удивлюсь, если они, уже числясь, так сказать, «в нетях», отправили в столичную канцелярию Ордена подтверждение – и канцелярия, этот цвет истинного рыцарства, сочла квест законным вовсе не из-за наших наивных хитростей. Нас просто уведомили задним числом. Мы вполне могли бы сидеть в Реттии без ущерба для авантюры.
– Но почему вы сказали, что квесторы едут в Чурих? В лапы к некротам?!
– Потому что я никогда не лгу без веских причин.
– Зачем им стремиться в Чурих?
– Вы слишком много от меня хотите, мистрис Форзац. Я не всеведущ. Я всего лишь сделал вывод из анонимных писем.
– Да я сеструхе ухи оборву!.. за такие шутки!..
– Надо дать им знать, что мы здесь…
– Смотрите!..
Рене Кугут наконец увидел всадников, едущих навстречу, и придержал коня. Предводитель квесторов, Герман фон Шмуц, тоже остановился, вглядываясь – и вдруг что-то крикнул своим товарищам, указывая на горбуна. Сообразив, что дело неладно, пульпидор стал поспешно разворачивать вороного, ибо кавалькада явно собралась ринуться вперед.
И намерения квесторов вряд ли сулили Рене теплую дружескую встречу.
– Что у них творится?!
– Он им тоже зубы не так повыдергал?
– Да не стойте вы! Там деточки… деточки наши!..
– Н-но, родимые! Выноси, кривая!
– Бросьте пороть горячку, сударь Кош! Никуда вас кривая не вынесет, разве что к Нижней Маме. Опрокинете фургон на здешней крутизне, лошадей покалечите… Сударь Тирулега, сударыня Вертенна, вас это тоже касается! В нашем возрасте опасно валяться под тюками…
– Деточки!..
Глаз Аглаи Вертенны едва не вылез из орбиты, следя, как внизу безвременно ожившие квесторы гонят шустрого пульпидора в сторону перекрестка. Погоня напоминала травлю лиса, только без собак. Лю с презрением глядел на это посмешище, чихая и вертя лобастой башкой.
– Вон они, наши героические деточки, – брезгливо поджал губы Конрад. – Хитрецы-молодцы. Разыграли собственную гибель, чуть всех нас до удара не довели, тайком отправились в Чурих, поди-пойми, зачем… Теперь вшестером за одним горбатым прохвостом скачут. Вы опасаетесь за их судьбу? Я тоже: шесть на одного может оказаться маловато… для наших отчаянных деточек…
– Вы совершенно правы, барон, – кивнул Эрнест Ривердейл. Шляпа свалилась с головы неуклюжего графа, в пыль, под копыта, но старик не обратил на это внимания. – Радость встречи затуманила мне рассудок. Не кажется ли вам, что молодежь поступает… э-э-э… не слишком благородно? Я имею в виду: преследуя целым отрядом единственного человека, скромного медикуса, к тому же страдающего телесными недостатками? Кодекс чести…
– Граф, вы ангел! Этот телесный и нравственный недостаток украл коня у нашего товарища, из-за него ночью, в клиентелле, мы подвергались риску, а вас тревожит его судьба?
– Мы собираемся что-нибудь делать?
– Что именно, мистрис Форзац? Скакать им наперерез? Боюсь, родственники нас неправильно поймут.
– Мой сын все поймет правильно.
– Ваш сын? Каждый квестор способен узнать одного из нас – своего родича. В азарте преследования, на полном скаку… Короче, допускаю, хотя и сомневаюсь. Зато я не сомневаюсь в другом: разгорячен погоней, каждый из квесторов увидит по меньшей мере пятерку незнакомцев, конных и оружных, в сопровождении бойцовой собаки – и вся эта армия несется на них с холма. Я не уверен, что мой племянник сперва не ввяжется в бой, скажем, с его светлостью, а лишь потом, когда будет поздно, узнает мой голос или внешность…
Барон искренне наслаждался спокойствием духа и светской беседой. Торопиться было решительно некуда. «Дело о сгинувших квесторах» закрыто, молодые идеалисты живы-здоровы, неведомые злодеи превратились в дым, в идиотский розыгрыш юнцов. Теперь осталось без помех забрать Генриэтту Куколь из чурихских башен – и пусть Тихий Трибунал выясняет, если понадобится, связи квесторов с некромантами, пусть изучает крепундию сударя пульпидора, а он, Конрад фон Шмуц, продлит отпуск на две недели и пригласит вигиллу совершить путешествие на воды, в Литтерн, где так свежи розы, а вечерами на бульваре играют струнные квартеты…
Солнце пускало стаи зайчиков по глади Титикурамбы, трехпалый кукиш Чуриха грозил небесам, глупой вороной нахохлилась крепость в экстерриториальном Майорате, шесть квесторов догоняли, один пульпидор удирал, а на вершине мелового холма пребывал в отпуске душой и телом некий дворянин, рассеянно улыбаясь.
– Давать мы на них кричать, а? Пусть видеть-слышать: мы на здесь холм?
– Кричать? Отчего же нет? Я полагаю, если хочется кричать, надо непременно это сделать, даже рискуя выставить себя на посмешище…
Нет, кричать барон не собирался. В ближайшее время он намеревался служить образцом достоинства и действовать с неторопливостью истинного аристократа. Например, медленно-медленно спуститься с холма, с величавой грацией приблизиться к господам рыцарям Утренней Зари и задержать их по обвинению в организации покушения на самих себя. А также в мелком хулиганстве с далеко идущими последствиями. После чего предоставить задержанных для начала семейному суду чести, а впоследствии…
Увы, планам Конрада не суждено было воплотиться в жизнь.
Судьба уже вынула из-за пазухи кукиш размером с Чурих.

* * *

Анри слушала, понимая, что таких совпадений не бывает.
Опыт мантиссы говорил, что совпадений не бывает вообще, а в особенности – случайных. Бывает лишь слепота, когда ты не в силах отследить тонкие связи между событиями и фактами, разбросанными хитрюгой-судьбой, путаясь в них, как зяблик – в силках. Опыт вигиллы, будучи сугубым практиком, переводил разговор в следственную область, предупреждая: гроссмейстер Эфраим мог затронуть скользкую тему с тайной, одному ему ведомой целью.
Старческая болтливость?
Или тонкий намек на осведомленность в «Деле о сгинувших квесторах»?
Гросс оказался чудесным рассказчиком. Следуя его словам, воображение живо дорисовывало картинку: мальчишка-чародей млеет от восторга, находясь рядом с выдающимися людьми современности – мудрец-отец, аристократ-герцог, гений-магистр. Его высочество счастлив вдвойне: он не понимает ничего из заковыристых откровений гения, и купается в блаженном непонимании, словно в ароматной ванне. Так бывает: казна, границы, политика, альянсы-мезальянсы, сварливая жена… И вдруг открытие иной жизни, без казны, границ и политики, жизни чужой, недоступной и загадочной. Прикоснуться к чуду – уже счастье. Маг Бруно Клофелинг доволен: здесь, в цитадели, не надо устраивать ежедневный балаган со столоверченьем и вызовом духов. А Хендрик Високосный, магистр свеженького, еще горячего Ордена Зари, часами излагает умопомрачительные теории, после долгого одиночества радуясь присутствию слушателей, благодарных и отзывчивых.
Трое в Цитадели, не считая юноши Эфраима.
Рыцари Ордена, пустоголовые забияки, уж точно не в счет.
– Магистр… э-э… Хендрик был целиком поглощен исследованиями. Мания особого рода, если угодно. Иногда я думаю, что это он заразил меня своим интересом – такая страстная увлеченность передается окружающим. В происходящем крылась смешная трагичность: Хендрик Високосный создавал теорию «омфалосов», которые лежат в основе личностного микрокосма и оказывают решающее влияние на многоцветность внешней оболочки…
– «Омфалосы»?
Вигилла знала смысл древнего слова. Омфалосами геоманты называли священные места, центры космических вибраций маны, где обычно возводили храмы. Именно поэтому Орден Зари обозначил артефакт, переходящий из рук в руки, как «омфалос», пытаясь тем самым поднять его значение в глазах окружающих. Но гроссмейстер Эфраим, вспоминая покойника-магистра, подразумевал под омфалосами что-то другое, не имеющее касательства к геомантии.
– Этим словом Хендрик… хм-м… Високосный определял скрытую суть человека. Если угодно, ткацкую мастерскую, откуда берут начало все нити тени, имени и духа. Милочка, чародеи с мощным резервом маны, подобные нам, взламывают любое явление, как захватчики ломают тараном ворота крепости. Мы идем снаружи вовнутрь, преодолевая сопротивление каждого защитного рубежа. В этом наша сила – и наша слабость. Семанты, слабые и хрупкие, действуют иначе. Они идут на дно, в сердцевину – в пуповину! – и потом, по ниточкам, связям и значениям, выбираются наружу. Им не разбить наголову заградотряд копейщиков, не разнести ворота в щепки и не прорваться в башню. Но они сразу оказываются в цитадели – в укромном погребе с запасом продовольствия или в нужнике на задворках… В этом их слабость – и их сила. Так вот, магистр… э-э… ну, короче, магистр утверждал, что видит омфалос человека, пуповину личности, как каморку с тремя старушечками-ткачихами. И нити у этих ткачих двух цветов: черного и белого. Дальше начинается сугубая теория, и я не хочу мучить вас умствованиями давно минувших дней.
– Вы говорили о смешной трагичности…
– А разве это не трагикомедия? Хендрик Високосный с наслаждением теоретизировал, а Губерт Внезапный с еще большим наслаждением бурно воплощал теорию в реальность. Так, как это в силах сделать взбалмошный, порывистый, простоватый, но искренний вельможа. Орден Зари, черно-белые рыцари, забавные турниры – позже, после смерти герцога, они трансформировались в не менее забавные квесты… Двуцветность чистых начал обернулась двуцветностью плащей, идеалы – игрой в войну; «омфалосы», зерна личности, воплотились в нелепом Пупе Земли. Возможно, предвиденье этого и привело… м-м… магистра к роковому шагу с балкона. Хотя я полагаю, что Хендрику помогли сойти вниз, за перила. Есть много коварных способов, а семанты – самые слабые маги на свете, они не умеют сопротивляться или упреждать.
– Вы думаете, смерть магистра – результат покушения? Кто мог желать смерти безобидному теоретику? Зная, что этим навлечет на себя гнев и месть всесильного герцога…
– Кто? Например, герцогиня. Флора д'Эстремьер не остановилась бы перед убийством, если бы это несло выгоду. Нанять умелого кобника-аконита, заказать отраву, от которой у человека, стоящего у перил балкона, возникнет, скажем, тошнота и непреодолимое желание наклониться вперед, облегчая желудок… Я не мастер ядов, но при наличие досуга и желания без особого труда подобрал бы соответствующие компоненты.
Прежде чем допить кубок и отправиться спать, гроссмейстер Эфраим сказал странную вещь. Во всяком случае, Анри не уловила связи между повестью об омфалических теориях и финальной репликой некроманта:
– Эти события, милочка, и привели к тому, что я заинтересовался некромальным родовспоможением. Да, в судьбе случаются удивительные казусы. Хендрик Високосный падает с балкона, сам или при помощи доброжелателей, а юный Фрося ломает семейную традицию, поступая на факультет некромантуры университета в Патрихе. Извините, я совсем заговорил вас. Покойной ночи!
– Покойной ночи, ваше чернокнижие!

SPATIUM XVII
СОН В ОСЕННЮЮ НОЧЬ,
или
ЧУЖАЯ ДУША В ПОТЁМКАХ

…ты спишь.
Ты стоишь у перил балкона, высоко-высоко над землей, глядя в небо. На тебе старомодный мужской костюм: камзол подбит ватой, стеганые штаны до середины бедра, чулки, туфли с длинными носами, берет, плащ… Плащ очень длинный, из плотной ткани в черно-белую клетку. Он похож на игральную доску для «крультанга», раскрытую перед началом партии, когда фигуры еще спят в братском ящичке, а игроки мысленно шлют друг другу пожелания скверных гамбитов и безнадежных эндшпилей.
Ты опускаешь взгляд.
Внизу, на плитах двора, стоит Конрад фон Шмуц. Он разодет, как вельможа прошлого века, вооружен церемониальной шпажкой, с которой уже снился тебе однажды, в венчальном храме. Слегка навеселе, барон машет рукой, приветствуя или приглашая спуститься, и вдруг меняется в лице: узкий длинный лик обрамляют льняные локоны, завитые на концах. Меняется и имя, вернее, сперва изменения претерпевает титул: не его светлость, но его высочество, не барон, но герцог.
Ты, Хендрик Високосный, смотришь сверху вниз на Губерта Внезапного, и ничему не удивляешься. Это просто в Чурихе добились успеха, и у ваших теней отросли двойники – тень давно умершего магистра, тень давно умершего герцога, пятого из рода д'Эстремьеров. Ваши имена отбросили в прошлое тени, узкие, как боевые клинки, глубоко проникнув в плоть имен чужих. Такая путаница бывает, особенно во сне. Во сне случается всякое. Утонув в трясине видений, можно оказаться кем угодно, особенно если старый некромант перед сном наболтал сорок бочек каторжан, и воспаленный рассудок трансформирует повесть Фроси в череду образов – вещих, лживых и нейтральных.
Сон-оборотень, сон-пифия.
Слишком яркий, слишком пронзительный.
К твоему сердцу привязана струна. Суровая, беспощадная, сделанная из ядовитого серебра. Тебя подташнивает от ее запаха. Кто-то далекий, смеясь хриплым смехом злой колдуньи, вертит колок лютни, натягивая струну все туже, повышая звук до визга, вынимая сердце из груди, заставляя наклоняться вперед, над перилами, через перила – сперва в небо, а потом и в землю.
Жужжит у виска ленивая муха-надоеда. Жужжанье вплетается в сон, погружая в стылые воды глубже, еще глубже… воды обнимают тебя до самой души. Хор певчих ангелов, выстроившись на горбатом мосту заката, вместо гимна «Воспрянь, увядшее светило!» тянет речитатив Труффальда Сновидца из трагедии «Заря»:

– Что будет, если бросить тень на имя,
А тени имя дать? Между двоими,
Меж именем и тенью есть ли связь?
Игры судеб пугающая вязь
Мне чудится в понятиях без тела,
Без плоти, той, что жизни захотела…

В глазах пляшут стеклистые червячки. Это актеры: они разыгрывают твою жизнь от колыбели до балконных перил. Отец, скромный архивариус, рано ушедшая матушка, книги, свечи, герцог, Майорат, струна под сердцем, плиты под башней. Все? Так мало?! Нет, еще есть «Максимы», недавно переработанные в очередной раз, есть «Большой Завет», который ты отказалась сокращать для публикации, есть черновики и наброски, есть три старушечки-пряхи в тесной каморке, они еще прядут, веретено вертится, вертится…
Уколи веретеном палец – проспишь сто лет.

– И тень бежит по улице пустой,
По имени зовя меня: "Постой!
Остановись!.." Но имя отлетело
И стало незнакомым.

Жизнь идет по кругу. Ничего до рождения. Ничего дальше перил. Шаг за перила – родиться заново, и опять: отец, мать, герцог… «Максимы», «Завет»…
Омфалос – пуп земли.
Место, где ты еще звучишь, даже если везде – замолчала.
Лопается серебряная струна.

CAPUT XVIII
"В ЛИХОМ БОЮ Я, КАК В РАЮ —
ЛОЖУСЬ И БОЛЬШЕ НЕ ВСТАЮ…"

Проснувшись, Анри долго лежала, глядя в потолок. В гостевой спальне Эфраима над кроватью не имелось балдахина, как у любвеобильной Номочки. Зато здесь был купол, расписанный бытовыми сценами: мчит по лесу Дикая Охота, ликует хмельной шабаш на Власянице, толпа безутешных чуров хоронит домового, непризнанные гении, трепеща крылышками, выдают ведьму замуж за блудного элементаля…
Что ты видишь, вигилла?
Небо над перилами и плиты под башней.
Мысли бились на ветру клетчатым плащом.
По-прежнему жужжала невидимая муха.
Анри прислушалась, изучила тембр жужжания, вникла в мана-фактуру и мысленно выругалась так, что услышь ее реттийский извозчик, покраснел бы и сгорел со стыда. Это сучила лапками и махала крылышками «мушка», которую вигилла подсадила барону при первой встрече. Каким-то образом ночью, ворочаясь с боку на бок, Анри частично пробудила фасцину, в урезанном объеме восстановив заочную связь с бароном.
Зря, подруга!..
Вибрация фасцины могла переслать часть сна, навеянного утомленной даме рассказами словообильного гросса, квизу, отдыхающему от трудов праведных. Могло быть и наоборот, но Анри не видела ни единой причины, отчего бы фон Шмуцу ночью приснились магистр Хендрик, герцог Губерт, перила балкона и струна, с визгом тянущая сердце.
Представив себе, что Конрад фон Шмуц по ее вине всю ночь стоял на балконе, размышляя о теории омфалосов, Анри крепко-крепко зажмурилась и выругалась еще раз.
Повинуясь смутному порыву, она укрепила связь, оформив жужжание «мушки» в изображение. Под сомкнутыми веками вспыхнул белый свет, черные кресты перечеркнули сияние, трещины, разрывы… Ага, есть. Покои дорожной клиентеллы, в окна ползет рассвет, и барон, неудобно задрав голову, беседует с кем-то, умостившимся на потолке. В руке квиза – кинжал. Анри вздохнула с облегчением: все в порядке. Беседа, судя по выражению лица Конрада, протекает в спокойной и дружественной обстановке. А остальное – кинжал, потолок, слишком ранний для визитов час – в нашей бурной жизни случается не так редко, как кажется большинству перестраховщиков. Да и помочь барону, если он нуждается в помощи, сейчас можно единственным способом: вызвав подкрепление в лице Просперо Кольрауна.
Воображение живо нарисовало явление боевого мага трона в дремлющую клиентеллу. Пожар, землетрясение, гром и молния, гости прыгают в окна, хозяин в обмороке… «Извините, что побеспокоил вас, ваша светлость… Что? Да вот, Генриэтта Куколь ударилась в панику… Понимаю: истеричка, нервическая дамочка!.. дергается по поводу и без…»
Уняв вибрации фасцины, Анри решила поспать еще чуточку.
Ей приснилась каморка с тремя старушечками. На потолке каморки сидел Конрад фон Шмуц, зевая. Кинжалом он ковырял сухую штукатурку; из брюшка барона тянулась черно-белая витая ниточка. Нить дребезжала знакомыми голосишками ангелов:

– И тень бежит по улице пустой,
По имени зовя меня: "Постой!
Остановись!.."

* * *

– У-лю-лю! – летел над полями издевательский боевой клич.
Шестеро гнали одного.
Конрад фон Шмуц невольно залюбовался картиной погони. Вот она, борьба двух чистейших, несмешанных начал в первозданном виде! Черный, как ночь, горбун, похититель святыни, конокрад и владыка скрежета зубовного, пытается уйти от справедливого возмездия в лице отряда идеалистов-добровольцев. Прямо хоть зови народного эстета-символиста Базилио Умбони писать для «Приюта Героев» очередную батальную картину. Если б еще у рыцарей Зари Утренней все лошади оказались белыми! Да, тут молодежь недоглядела, пустила на самотек. Зато с плащами полный ажур: от светло-кремового до снежно-искристого.
Плащи красиво полоскались на ветру, закрывая обзор скачущим позади.
Всадник, похожий на Жадину Угольщика, демона-охранителя рудников в Кальге, вылетел на дорогу. Клубы меловой пыли взвивались из-под копыт вороного жеребца. Дивный, вдохновляющий контраст! Только черное и белое – словно лезвие иной, принципиальной реальности, не терпящей полутонов, на миг рассекло цветную ткань обыденности. И пусть теперь завистники попробуют хотя бы заикнуться, что в Бдительном Приказе служат вульгарные солдафоны, лишенные вкуса и чувства прекрасного!
Мы завистникам язычки-то укоротим…
Рядом раздались аплодисменты: это мистрис Форзац дала оценку происходящему. Со стороны хладнокровной, как виверна, мистрис такое проявление чувств равнялось чуду. Зато гулкий хохот Коша Малого был в порядке вещей.
– Ату его!
Злодей-одиночка на скаку повернул голову, увидел на холме знакомый фургон и рукоплещущих верховых, понял, что защиты от бывших попутчиков ему не получить, хоть весь изоврись в клочья – и погнал вороного к Чуме. Поравнявшись с грудой валунов, горбун свернул в сторону Чуриха, из трех зол выбрав то, какое ему в данный момент казалось меньшим…
И тут перекресток не замедлил оправдать свое зловещее название.
Молодая дама на гнедой лошади изящно взмахнула рукой, стряхнув с ладони сверкнувшую на солнце каплю металла. Жеребец Рене заржал, взвился на дыбы и рухнул на бок, придавив ногу седока. Словно кузнечик, пришпиленный булавкой, вороной отчаянно дергался на дороге, безуспешно пытаясь встать и не давая выбраться угодившему в западню Кугуту.
– Догнали? Топчут?! – вопрошала из фургона Аглая Вертенна.
– Сшибли зубаря! Жаль, конягу искалечили…
Погоня завершилась. Шестикратный перевес добра вступил в решающую фазу победы над злом. Настала пора спускаться и заканчивать с детскими играми. Сейчас мрак будет низвергнут во тьму – сомнительный каламбур развеселил барона, – свет воссияет над землей, торжествуя, а следом, как в наставительном моралитэ, на сцену явится Бдительный Приказ ex machine, арестовав ликующее добро.
Гладь Титикурамбы искрилась сусальным золотом, наслаждаясь теплом уходящей осени. По расплавленному металлу озера лениво скользили рыбачьи лодки. Солнечные блики играли на концах удилищ, превращая мирные рыболовные снасти в боевые пики, а самих рыбаков – в еще одно воинство, ждущее зова трубы. Ибо никто не должен оставаться в стороне во время великой битвы двух начал! И мы не останемся. Кош сестренке уши с корнем открутит; граф зачитает нотацию блудному внуку, вспомнив знатных предков, содрогнувшихся во гробах, поименно, а сам барон…
Внизу великолепная шестерка придержала лошадей, шагом подъезжая к упавшему. Добро растягивало удовольствие. Рене удалось наконец освободить ногу – затравленно озираясь на ходу, пульпидор захромал прочь с упрямством серийного самоубийцы: веревка оборвалась, из омута выплыл, от яда проблевался… Он боролся до последнего, не желая отдавать Омфалос ни черным, ни белым, ни Бдительному Приказу, ни Тихому Трибуналу. Один из светлых рыцарей что-то крикнул беглецу, с весельем помахав рукой: не спеши, мол, все равно не уйдешь!
Добро всегда побеждает Зло!
Лишь одно темное облачко омрачало радужное настроение барона. Какого, простите, рожна отряд юных лоботрясов погнался за горбуном?! Дуалистическая борьба чистых начал вменяет в обязанность атаковать любого, одетого в черное? Вполне возможно, но – только на территории Майората! Или у наших идеалистов проблемы не только с головой, но и с географией? Или молодым людям известно, что Пуп Земли находится у пульпидора?!
Откуда?!
Уяснив тщету бегства, Рене Кугут остановился: гордец-ворон не желал выглядеть смешным в глазах стаи орлов-гонителей. В руках его возникла знакомая шестопыра. Ретрактор полыхнул молнией, когда Рене картинно занес оружие для первого удара – сдаваться на милость победителей горбун не собирался.
Но тут Чума еще разок оправдала дурную репутацию.
Груда валунов за спинами квесторов ожила, шевельнулась, словно исполинские птенцы-зозулята вдруг надумали вылупиться из яиц. Каменная скорлупа треснула, зазмеилась разломами, обнажая зыбкие контуры тел: чудовища? демоны? На безумных яйцах, как по волшебству, возникли фигуры людей-наездников: черные, черные, черные…
Жвалами Нефаса Ехидного сверкнули клинки, вылетая из ножен.
Семь оседланных валунов горной лавиной ринулись на рыцарей Утренней Зари.

* * *

Встала она поздно.
Нежась в постели, достойной королевы, и чувствуя определенное парение души, вигилла попыталась сосчитать дни, когда ей удалось выспаться без помех, и с грустью обнаружила: для подсчета с лихвой хватает пальцев на двух руках. Будил папаша Куколь, вредный с похмелья, будил кашель тетушки Эсфири, рано начинались утренние лекции в Универмаге, звала труба незаконченного диссертата, звенел в ухе колокольчик службы, Месроп слал вызов ни свет, ни заря, трибунальские дела выгоняли на улицу в рассветную сырость…
О, подруга, вне сомнений, пересчёт этих блаженных дней заснуть по-новой не поможет! – в отличие от подсчета стай грифонов и легионов саранчи, который медикусы рекомендуют при бессонице.
Еще раз убедившись в преимуществах Чуриха и в том, что лишь некроманты умеют по-настоящему любить жизнь, Анри оставила ложе. Накинув поверх ночной сорочки халат, любезно предоставленный гроссмейстером – не Фросин, с петухами, а новый, из тончайшего, светло-лилового шелка, с вышивкой гладью – она выглянула из дверей спальни. В коридорчике, застыв соляным столбом, ожидала худенькая дрейгурица. Рядом со служанкой, намертво перегородив проход, стояла огромная лохань, где грузно колыхалась темная вода. Цвет воды и колыханье, как если бы в неподвижной лохани кто-то ворочался на дне, смутили Анри, но виду она не подала.
Задумай гросс покушение на опасную гостью, он мог бы это сделать сто раз, и куда менее экстравагантным способом. Хотя, судя по складу характера Фроси, лохань с голодной каракатицей-вигилоедкой вполне в его вкусе.
– Большой живой товарищ расположен умыться? – радушно спросила дрейгурица, не меняя позы. Наготу поднятой скрывала лишь бахромчатая повязка на бедрах, обычная для чурихской обслуги. Пожалуй, раньше, в эпоху домогильного существования, сочетание тонкой талии и внушительного бюста у красотки сводило с ума толпы сластолюбцев. Да и сейчас, окажись рядом чародей с некро… с некоторыми наклонностями…
Неизвестно, кого бы выбрал озабоченный чародей из двух присутствующих здесь милых дам.
– Товарищ очень сильно расположен, – ответила Анри, строго-настрого запретив себе фривольность мыслей. Сказывались флюиды трехбашенного замка. И вообще, она всегда завидовала полногрудым.
Легко подняв груз, от которого заработал бы грыжу и портовый амбал, дрейгурица внесла лохань в спальню, после чего снова окаменела у зашторенного окна. Сунув палец в воду, Анри взвизгнула: вода оказалась ледяной. Шепотом браня хозяев, она тронула ладонями деревянные борта, выше ладоней уперлась лбом и забормотала «Inardescere passio», заговор, известный всякой деревенской ведьме как «Словцо для сугреву». Правда, далеко не всякая ведьма, применяющая «Inardescere…», была в курсе I-й дактильеры Пиросмани, ускоряющей действие четырехкратно. Но едва губы произнесли первые звуки, как на дне лохани шевельнулась каракатица, вода булькнула, содрогнулась, вскипела и сразу остыла до приятной температуры, шипя и пенясь, как молодое вино.
По спальне распространился дивный аромат лилий и асфоделей.
Мысленно извинившись перед гроссмейстером за упреки, Анри сбросила халат, сорочку и скользнула в лохань, постанывая от наслаждения. Пузырьки сладко покалывали кожу, вода свивалась в жгуты, массируя плечи и поясницу. «Рано утром, на рассвете, умываются утята, медвежата, драконята…» Мурлыча детскую песенку, которую обожала напевать тетушка Эсфирь, приучая юную компаньонку к опрятности, вигилла вспоминала, как притворялась испуганной, вопя от поддельного ужаса, когда в песенке являлся жуткий демон Дырдомой, большой любитель свежевать грязнуль и замарашек…
– Который час? – спросила она у дрейгурицы.
– Малые неживые товарищи часов не наблюдают, – с обычной приветливостью отозвалась та.
– Тогда принеси мою сумочку. Вон там, на книжном пюпитре.
Подойдя к пюпитру, дрейгурица, словно мим, пародирующий гвардейца на плацу, продолжила делать шаг за шагом, оставаясь на месте. В лице ее не дрогнуло ни черточки, губы по-прежнему складывались в улыбку, грудь приятно колыхалась. Но к пюпитру она не приблизилась ни на пядь.
– Ну что же ты?!
– Малый неживой товарищ идет.
– В каком смысле?
– В указанном большим живым товарищем. Спасибо за внимание.
Анри едва не сообщила малой неживой товарке, что она думает о дрейгурах в целом и о грудастой идиотке в частности. Но вовремя сообразила, в чем дело. На служебной коннекс-пудренице лежал ряд заклятий, наложенных лучшими карменторами «двух Т»: анхуэсцем Хосе Лисаррабенгоа и Гарсиа Кривым, гениями рунного частокола. Заклятье «окольных троп», на жаргоне вигов – «околесица», расположенное в третьем внешнем пучке, не позволяло мертвецу, восставшему или поднятому, без особого разрешения прикоснуться к артефакту трибунала: даже укрытому в сумке, ларце или проглоченному крупным рогатым скотом. Самые добрые намерения, питаемые живым трупом, тем не менее мостили ему дорогу скатертью-самокруткой, пока он не поворачивал вспять или не терял остаток сил, падая вблизи недоступной цели.
Сотворив блокирующие пассы, Анри замкнула третий пучок на себя.
– Малый неживой товарищ идет, – повторила дрейгурица, сделала решающий шаг, взяла сумочку и отнесла вигилле. – Малый неживой товарищ выполнил приказ с честью. Малый неживой товарищ гордится собой. Спасибо…
– Да-да, я знаю. Спасибо за внимание.
– …за внимание.
На крышке пудреницы, повинуясь волевому пинку, проступил диск солнца с двумя лучами, растущими из центра диска. Лучи задумчиво трепетали, нащупывая верное положение. Судя по их дрожи, полдень миновал примерно полтора часа назад. «Славно вздремнула!» – в очередной раз порадовалась вигилла, и внезапно поняла, что смущало ее во время купания.
Дрейгурица была жгучей брюнеткой!

* * *

– Агнешка, берегись!!!
Рыжий хомолюпус орал так, что его наверняка услышали даже покойники в Чурихе.
У барона заложило уши, как от близкого взрыва пироглобулы. Но предостережение опоздало. Каменная крошка личин осыпалась с коней, скрытых чарами от досужего взгляда, – и клин черных всадников врезался в ряды белых, опрокидывая, сминая, перемешивая два враждующих цвета. Причудливые иероглифы битвы, жестокой и скоротечной, испятнали картину. Сходным образом, пачкая тушью альбомный лист, подписывался в старости знаменитый график Вайда Мейнен, создавая цикл офортов «Para bellum».
Облако пыли окутало перекресток, скрыв происходящее.
– Деточки!..
– Дамы и господа! Прошу всех оставаться на месте. Я могу вас не узнать.
Конрад впервые слышал, чтобы человек говорил подобным тоном – отстраненно-властным, лязгающим, без интонаций. Так мог бы разговаривать железный голем или геральдический монстр с герба, обрети он дар речи. И, тем не менее, эти удивительные слова произнес Эрнест Ривердейл, граф ле Бреттэн, рассеянный старичок-теоретик.
В лице графа проступило жутковатое предвкушение счастья, настолько нечеловеческого, что оно выглядело скорее мучением, коверкающим черты, колдовством, превращающим лицо в морду. Ноздри затрепетали, выворачиваясь наружу. Пахло кровью, добычей хищника – или жертвой, принесенной в дар неумолимому чудовищу, – и бритвенно-острый нюх ликовал, впитывая сладкий аромат. Конраду почудилось, что зрачки старика сделались вертикальными, как у змеи, но он не взялся бы утверждать это с полной уверенностью. Нет, граф не оборачивался зверем, не принимал облик демона. Все в нем оставалось прежним, обычным, но сочеталось теперь в порядке, обусловленном совсем иными законами, чем те, которые от века положены людям.
Порядок менялся от вдоха к выдоху, устанавливая правила и отвергая их по новому, извращенному разумению.
Ривердейл-старший с проворством гарпии взлетел на седло своей лошади, присев враскорячку и нелепо расставив руки. Лопатки графа вздыбились, оттопырив ткань камзола; по телу прошла череда судорог, и ле Бреттэн упал в дорожную пыль, мягко приземлившись на четвереньки. Он касался земли коленями и локтями; пальцы левой руки сжаты в белый от усилия кулак, лишь мизинец торчит острым сучком. Нелепый мизинец почему-то ужаснул барона больше всего. У Конрада перехватило дыхание, ему было мерзко даже смотреть, как граф стремглав несется по склону холма. Вряд ли кто-то из лже-квесторов сумел бы догнать неуклюжего старичка верхом: самый резвый скакун пасовал перед Ривердейлом.
Но отнюдь не фантастическая быстрота, с которой двигался граф, вызывала в желудке спазмы и заставляла глаза слезиться, лишь бы не видеть творящегося непотребства. Что-то разладилось в теле ле Бреттэна. Искажение на бегу искало удобоваримую форму, с неумолимостью рока приближаясь к перекрестку. Его сиятельство бежал на двух, на трех, на четырех конечностях; несся прыжками над землей, высоко взлетал в воздух, двигался боком, по-крабьи, оставляя за собой густой шлейф пыли. Он горбился сильнее, чем Рене, потом вдруг вытягивался в струну, скособочась, исполнял головокружительные кувырки…
Глаза отказывались видеть подобное.
Барон не знал, каким чудом заставляет себя смотреть.
На бегу в руках графа возникли два клинка: короткая, очень широкая шпага и дага с вычурной гардой. Миг – и клинки превратились в размытые окружности, с мерцанием вращаясь во всех возможных и невозможных плоскостях. Сходным образом вращались на лету метательные «астры» Рудольфа Штернблада, но здесь еще и руки старика изволили выворачиваться под немыслимыми углами, пренебрегая возможностями суставов.
Казалось, в лице графа проклятие перекрестка Чума обрело материальное воплощение.
От такого зрелища Конрада замутило еще больше. Он испугался, что его сейчас позорно стошнит прямо перед спутниками, но, к счастью, в этот момент чудовище, закусив дагу зубами, врезалось в гущу свалки на перекрестке.

* * *

Кого другого сей факт оставил бы равнодушным – в конце концов, отчего бы служанке не оказаться брюнеткой, или шатенкой, или вовсе обритой наголо?! Но опытной мантиссе цвет волос дрейгурицы говорил о многом. В памяти всплыл «Заупокойный корпус» – самый опасный, самый рискованный свод мантуалий, регламентирующий связь между поведением мертвеца, посланного к объекту чужой волей, и ближайшими событиями жизни объекта! Это вам не бобы по розовым лепесткам раскидывать, и не священную грязь пятками месить, прозревая в бесформенных ляпсусах прообраз грядущего чирья на ягодице… Мало кто из мантиков осмеливался прибегнуть к «Заупокойному корпусу», ибо наблюдать движимого чужой волей покойника, находясь в непосредственной близости к скверному гостю, и хладнокровно делать выводы из его действий мог лишь квалифицированный, а главное, небрезгливый мастер. Проклятье, в этом Чурихе забываешь, с кем имеешь дело…
Посланный мертвец в наличии.
Чужая воля в наличии.
Объект в наличии.
И финал: если мертвец-мантуал – брюнет, значимость примет усиливается втрое!
Итак, что мы имеем с дрейгурицы? Мертвец стоит за дверью – жди дорогих гостей. Мертвец входит в дом – гости торопятся и спешат, боясь опоздать. Мертвец дарит стоячую воду – кого ждешь, можешь не дождаться. Мертвец идет по приказу и берет с разрешения – сложный комплекс косвенных намеков: пора встать солнцу с востока, время не ждет, тот, кому ночью снился балкон, должен выглянуть в окно…
Овал Небес!
Балкон во сне.
– Раздвинь шторы! Немедленно!
Двигаясь, как героиня оперы Винченцо Беллини «Сомнамбула», дрейгурица с убийственным аккуратизмом отодвинула сперва левую штору, затем – правую, добилась красивого расположения складок и принялась подвязывать шторы витым шнуром. Анри готова была убить служанку по второму разу. А заодно и эстетов-чурихцев. Из окна открывался знакомый до оскомины вид: берег моря, скалы, парус в волнах и буревестники в тучах. Парус издевательски то исчезал, то появлялся, словно окно колебалось, выбирая: четное оно или нечетное?
– Открой окно!
Убийственно долго возясь со щеколдой, дрейгурица наконец распахнула створки. В спальне заметно посвежело, по коже Анри пробежали зябкие мурашки. Увы, наблюдаемый пейзаж не изменился: скалы, море, парус. У гроссмейстера Эфраима были свои представления о красоте. Сосредоточась, вигилла быстро выяснила, что не в силах снять аппликативный морок. Для этого требовался допуск; в противном случае чуры-хранители, которых в Чурихе расплодилось с избытком, растаскивали стирающие чары по углам.
На всякий случай Анри напряглась, вцепившись в борта лохани.
Нет, в поединке между чарами и чурами победа осталась за последними.
– Балкон! Здесь есть балкон?
– Малый неживой товарищ имеет удовольствие заявить…
– Короче!
– Малый неживой…
Торопиться в Чурихе не умели. Пришлось дождаться, пока дрейгурица завершит накатанный пассаж до конца, и выяснить причину удовольствия малой неживой. Балкон в гостевой спальне имелся. Выпрыгнув из лохани, набросив халат на голое тело, забыв подпоясаться и вихрем вылетая на балкон, вигилла молила Вечного Странника об одном: чтоб с балкона открывался реальный, настоящий вид, а не треклятая маринелла с парусом!
Ее молитва была услышана.
Вцепившись в перила и чувствуя себя ожившим персонажем сна, Генриэтта Куколь смотрела и не знала: радоваться ей или бить тревогу?

* * *

Ослушаться барон и не подумал. Сказано Ривердейлом: «Всем оставаться на местах!» – значит, остаемся и смотрим издали. Дело не в том, что знатностью рода граф превосходит барона; и старшинство лет тоже не в счет. Объявись на холме хоть восставший из могилы Губерт Внезапный, герцог д'Эстремьер – дворянин и обер-квизитор Бдительного Приказа, барон вряд ли избрал бы путь слепого подчинения его сумасбродному высочеству!
Просто Конрад глубинной, сыскной жилкой чуял: кого слушать, а кого слушаться. Большинству дворян было бы полезно отслужить в Приказе год или два: умение вести за собой, в нужный момент без проволочек становясь ведомым – полезнейшее качество. Неописуемый словами бросок графа с вершины в гущу битвы лишь подтвердил правильность решения.
Однако спутники барона имели на сей счет собственное мнение.
– Деточки!.. Убивают!
– Рыжий! гнать хн'ах мурда-мурда!.. мы помогай!..
Из-за спины Малого, судорожно вцепившись в борт фургона, выглядывал Икер Тирулега. Он пытался выбраться наружу, но словно незримая сила раз за разом отшвыривала его обратно, в безопасное нутро повозки. Упрямец Тирулега не прекращал попыток. Крепкое дерево крошилось под побелевшими пальцами энитимура, по лицу старика катились крупные капли пота: невероятным напряжением всех душевных сил ловец снуллей боролся с проклятой агорафобией, обострившейся в миг опасности. Там, внизу, погибал его внук, а дедушка Икер не мог прийти на помощь малышу Санчесу! Конрад почти физически ощущал, как фобия рагнарита отступает под напором стальной воли старика, но медленно, слишком медленно…
– Убьют же…
– Граф сказал: ждать…
– Убьют!
– Барон сказал: опрокинемся…
– Граф сказал! Барон сказал! Вечный Странник ему сказал! Сейчас, деточки, сейчас, держитесь, мы быстро… – бормотала, возясь в глубине фургона, Аглая Вертенна.
«Что она там делает?» – недоумевал барон.
Внезапно, еще больше расширив прореху в полотне, наружу вывалился один из старухиных узлов и шлепнулся в пыль. За узлом последовал саквояж графа, непонятно чей баул, котомка Коша, плетеный короб, принадлежавший, по-видимому, Марии Форзац, походный сундучок самого барона, второй сундучок, третий…
Видел бы это Любек Люпузано, камердинера хватил бы удар.
«Что ж ты творишь, почтенная женщина?!» – едва не возопил обер-квизитор, поспешно разворачивая кобылу и отводя ее в сторону, чтобы лошади не зашибло ноги летящей поклажей. Полотно оторвалось с двух краев, обнажив ребра и чрево фургона. Карга, шуруя внутри, походила на Лихо Одноглазое, буйствующее от желания одарить послушных детишек в Мамкин День.
Громко лаял Лю – собаке досталось саквояжем.
– Гони, рыжий!
Старуха облегчала повозку, чтобы та не перевернулась, несясь с холма.
Конрад глянул вниз, на перекресток, утонувший в пыли. Ничего нельзя было разобрать: редкие отблески стали, суматошное движение, как в разворошенном муравейнике, крики, приглушенные ватой расстояния. Вот из облака вылетел темный рыцарь и тараканом помчался прочь, кособочась в седле, прижимая к груди раненую руку.
Его никто не преследовал.
Барона обдало ветром. Молчавшая по своему обыкновению мистрис Форзац, о которой все забыли, едва Конрад посторонился, бросила лошадь вперед, заставив перескочить через груду вещей. Лю, басовито гавкнув, рванул следом за хозяйкой.
– Куда вы?! Стойте!
Ну что ты будешь делать с этими цивильными?! Секунду барон колебался: следовать за самовольной мистрис или остаться? И тут увидел еще двух всадников. Пара наблюдателей, следивших за лже-квесторами от клиентеллы, спешила присоединиться к битве. До людей на холме им теперь не было никакого дела.
Обходя отряд слева, по бездорожью, черные идеалисты мчались на подмогу.
В тот миг, когда барон принял решение скакать наперерез, змеиное шипение разорвало воздух у самого уха Конрада. Ближний всадник дернулся и стал заваливаться набок, цепляясь за повод слабеющими пальцами.
– Деточки!..
Рука Аглаи Вертенны, занесенная для броска, сжимала второе веретено, но оставшийся рыцарь Вечерней Зари был уже слишком далеко.
– Я его возьму! Давайте вниз… только осторожно!..
Последние слова барон кричал через плечо, гоня кобылу вслед уходящему рыцарю. Судьба радовалась остроумной репризе: вновь обер-квизитор преследовал человека в черном. Но на сей раз Конрад собирался достать беглеца любой ценой. Под копытами – жухлая трава, колдобины, ямы. Кусты дружинника бросаются навстречу, пытаясь задержать. Кобыла спотыкается, в груди противно ёкает – нет, ничего, выровнялась. Черная глянцевая спина впереди: хитин жука-трупоеда. Жаль, арбалета нет. Добро, Зло – химере под хвост!
– Стой!
Черный оглядывается, придержав коня, разворачивается навстречу. Длинный палаш покидает ножны, визжа разъяренной ехидной. Лицо всадника совсем молодое, безусое. На кончике носа потешно висит капля пота. Он очень похож на корнета Лефевра: не растерянного юнца, каким был корнет в холле «Приюта героев», а самоуверенного, дерзкого насмешника, желающего блеснуть остроумием перед офицерским собранием. Оба мальчишки; оба до краев полны самоуверенностью.
Что это меняет?
Ничего.

* * *

Расстояние было чрезвычайно большим.
Впрочем, для тех, кто умеет ловить элементалей воздуха и щекотать их под мышкой кончиком ногтя, такие пустяки не играют особой роли. Как известно, от щекотки элементали – речь о «сквознячках», не достигших полной фазы взросления – выгибают спинку дугой, на манер кота, и достигают высшего просветления. Если, усиливая или ослабляя воздействие, верно подобрать кривизну выпуклости, можно превратить слабое человеческое зрение в орлиное.
Для людей, ждущих на меловом холме, среди которых вигилла с радостью узнала барона Конрада, обзор застилало облако пыли. Но для зрителя, стоящего на балконе одной из башен Чуриха, вид открывался дивный и поучительный. Как говаривал толстяк Месроп в минуты хандры:
«Чтоб вы так жили, как они выживут!»
По собственной инициативе, сверх обязательного для вигилов курса «сизача» – силового задержания чародеев, – Анри время от времени посещала факультатив по стычному рукоприкладству. Интерес ее был академическим, касаясь теории и истории ратных практик; лишь таких горлохватов, как, скажем, Ингвальд Холера или Грегор Богомолец, натаскивали на бранные дела «всухую», без применения Высокой Науки. Прошлым летом занятия на факультативе вёл Кристобальд Скуна, прославленный гипнот-конверрер, отец-основатель храма Шестирукого Кри. Изложив методики поглощения боевых навыков хомобестий, в финале семинара гипнот поделился сокровенным: неудачами в начале творческого пути.
«Был молод, – честно сказал маг. – Хотел здесь и сейчас, всего и сразу.»
Он поведал, что к хомобестиям, частичный гуманизм коих облегчает совмещение психо-лекалов, пришел спустя годы, а сперва замахнулся на невозможное. Подняв руку, Анри спросила: «Кого именно, уважаемый коллега, вы взяли за типологическую основу? Великих бойцов прошлого? Хищных животных? Демонов?»
Ответ заставил ее прикусить язычок.
В качестве исходного образца Кристобальд Скуна взял геральдических монстров!
Йейл (герб д'Эстремьеров) – рыже-черный антилопоид с клыками вепря-секача и убийственными рогами козлотура, закрепленными в шарнирных гнездах черепа, отчего рога вертелись в разные стороны без движения головы. Ужасный энфилд (герб Пипинидов) – пасть лисы, грудь борзой, тело льва, передние лапы орла, задние лапы и хвост волка. Симплициссимус (герб династии Реттингов) – дальний родич дракона, обладатель лап сокола и хвоста, закрученного в гибельную петлю, с пикейным наконечником. Опиникус (герб дома Малабрюйеров) – грифон-мутант, в ком львиная часть излишне возобладала над птичьей. Щуральд (герб древнего рода Куролессингов) – кровожадный лебедь с клювом в виде зубастой щуки и рачьими клешнями вместо крыльев. Альфин (герб Баданденской тирании) – гривастый тигр с ушами осла, жалом змеи и двумя когтистыми лапами совы. Свирепый анталоп, огненноглазый пес-рогач баргест, кочет-змееног абраксас…
Гербов хватало для самых извращенных комбинаций.
Первые два десятка добровольцев, стараясь в минуту бранной ярости отождествить себя с кошмаром геральдики, обрели воистину чудовищные качества. Но увы, пороки возобладали над достижениями! В мирной жизни несчастных преследовали жуткие расстройства тела и рассудка, Шестирукому Кри пришлось разработать сложнейший курс восстановления, спасая друзей, давших согласие на эксперимент. Высочайшие покровители гипнота с трудом замяли ряд дел, списав кровавые бойни, учиненные бедолагами, на эпидемию амокоидальной берсеркии, поразившую тогда Реттию, Мирондаль и горную часть Южного Анхуэса.
«Разум человека бессилен держать под контролем такую трансформацию, – с грустью вздохнув, подвел итог Кристобальд. – Здесь возможен лишь простейший доминант: защищать этих, губить тех… Объектов защиты не должно быть слишком много, иначе доминант плывет. Если ситуация резко меняется, геральдильерос – „одержимые геральдикой“ – не способны изменить поведение, подстраиваясь под обстоятельства. Кому нужен боец-психопат, которого даже сигнал трубы не заставит отступить или ударить на другой фланг? Чудовищам место на гербах: там они безопасны и даже привлекательны…»
Изучая биографии квесторов, Анри выяснила, что Джеймс Ривердейл прошел обучение в хомобестиарии храма Шестирукого Кри. В архивных данных мелькали обрывки сведений о том, что дед квестора, граф ле Бреттэн, числился среди близких друзей Кристобальда Скуны, и многие годы не покидает родового поместья, слывя нелюдимом…
Смотри, подруга.
Смотри и не отворачивайся.
Граф-нелюдим, призрак юношеской гордыни гипнота Скуны, на перекрестке Чума блюдет простейший доминант: защищает этих и губит тех.
Не пора ли вызывать Просперо Кольрауна?
Из молодых квесторов после внезапной атаки из засады относительную боеспособность сохранили лишь двое: молоденькая волчица, вся в крови, и командор отряда, очень похожий на Конрада в юности. «Герман, стратег-универсал,» – сообразила вигилла, подтаскивая за хвостик добавочного элементаля, щекоча его ногтем и увеличивая резкость изображения. Сейчас волчица, поджав хвост, пятилась назад, скуля от ужаса перед ожившим кошмаром волчьих снов, а командор мотал головой, пытаясь списать увиденное на результат контузии. Остальные квесторы, раненые, выбитые из седел, валялись живописной группой: кто без движения, кто слабо шевелясь.
Заслоняя беспомощных юнцов, грыз дагу и злобно клекотал милый старичок, один взгляд на которого мог свести случайного зрителя с ума.
К этому моменту барон и компания успели покинуть вершину холма, а потому не видели главного, что открывалось для Анри с балкона. Рыбачьи лодки на озере Титикурамба причаливали к западному берегу, и рыбаки в черном, с пиками наперевес, готовились принять участие в потехе.

Вигилла запрокинула голову к небу и оглушительно заржала.
Где бы ни скрывался сейчас умница-Гиббус, лошак должен был услышать.

SPATIUM XVIII
ПОКАЗАНИЯ АНДРЕА МУСКУЛЮСА, ЛЕЙБ-МАЛЕФИКА
или
ДВАДЦАТЬ ДНЕЙ СПУСТЯ

– Где находились вы, сударь?
– Когда вигилла Куколь заржала на весь Чурих, я находился в Башне Изысканий, в лаборатории для мирного труда за номером 36-фис.
– Вы были один?
– Нет. Со мной были Наама Шавази, близнецы Крученики, Растиньоль и Растиньяк, а также магистр Нанус Пумпильо, более известный как Фальш-Дударь.
– Чем вы занимались?
– Я проверял всех присутствующих на наличие скрытого дурного прикоса, способного вне их желания влиять на ход экспериментов по оперативной умбрологии.
– Продолжайте.
– Услышав ржание, я подошел к окну, с которого госпожа Шавази любезно сняла художественный морок, и увидел, как лошак вигиллы Куколь летит к балкону Башни Вечных Покоев.
– Вас это не удивило?
– Ничуть. Я знал, что лошак вигиллы – мирабил.
– Откуда?
– Когда мы впервые встретились, Анри… м-м.. вигилла Куколь была верхом.
– Вы в курсе особых свойств мирабилов?
– Морис Джарри, мой приятель – потомственный тулпаролог. Он рассказывал, что три ячменных поля, разоряемые при верном вскармливании лошака-мирабила, каким-то образом трансформируются на уровне Высших Эмпирей в единое поле, возможное лишь теоретически. Его свойства на практике позволяют мирабилу использовать складки триадного пространственно-временного континуума, согласно «Конвергентному динамикуму чудес» Эйзельберта Шеффена…
– Достаточно. Что было дальше?
– Я увидел, как вигилла Куколь вскочила на лошака и понеслась вниз, к дальнему перекрестку. Там шел бой, и я подумал, что это довольно пикантное зрелище…
– Вы про бой?!
– Нет, я про Генриэтту. Верхом на мирабиле, с балкона Чуриха, в одном шелковом халатике на голое тело, без пояса… Ветер бил ей в лицо, и халат, строго между нами, больше напоминал плащ.
– Достаточно. Что вы увидели потом?
– Когда халат стал напоминать плащ?
– Нет. Мы говорим о дальнейшем развитии событий.
– Я увидел, как вслед наезднице с балкона Башни Таинств, расположенного существенно выше и левее, полетел Фрося.
– Кто?!
– Гроссмейстер Эфраим.
– Он упал с балкона?
– Нет. Он принял Облик. Я впервые столкнулся с наличием выпестованного Облика не у охотника на демонов, а у некроманта. Многие в юности мечтают об этом. В принципе, здесь нет ничего недоступного, но Облик пестуется долгие годы, на него уходит масса сил, и большинство, наскучив трудами, бросает пустую забаву. Я сам, помнится…
– Какой Облик принял гроссмейстер?
– Черно-белый ворон с ярко-красным хохолком. Очень большой.
– Как после этого поступили вы?
– Я хотел левитировать, но госпожа Шавази меня отговорила, в связи с возмущением тонкой структуры нихиль-спатиума. Тогда я и Растиньоль Крученик возвели ступенчатую лестницу-кудесницу от окна к перекрестку. Более медленный и трудоемкий способ перемещения, но нас волновала надежность.
– Вы последовали за вигиллой Куколь и Эфраимом Клофелингом?
– Да.
– Кто прекратил бой на перекрестке?
– Они перестали драться сами.
– Почему?
– А вы представьте себя на их месте! Со стороны печальноизвестного Чуриха к вам летит голая валькирия на бешеном лошаке, за ней – пегий ворон размером с корову, плюс размах крыльев, и, наконец, по лестнице-кудеснице через ступеньку скачет представительный мужчина в самом расцвете сил, с увесистым табуретом в руке. Я забыл сказать, что прихватил из лаборатории табурет…
– Табурет? И все?
– Еще я сверкал очами. Специалисты моего профиля умеют очень убедительно сверкать очами.
– Верю. Как события развивались после вмешательства вашего ограниченного миротворческого контингента?
– Рыбаки, оказавшиеся пограничной стражей Майората, которую предупредили заранее и оставили во второй засаде, забрали своих раненых и отвезли в лодках на ту сторону озера. Квесторов, с повреждениями разной степени тяжести, мы доставили в Чурих. Точнее, в расположенную рядом с замком кадавральню. Отряд барона фон Шмуца последовал за нами. Перед этим барон вернул палаш рыцарю Шарлю Лефевру, избитому лично его светлостью, и принес извинения.
– Откуда вам известно имя рыцаря?
– Барон спросил, не родственник ли молодой человек корнету Францу Лефевру, приемному сыну полка конных пращников. Молодой человек ответил утвердительно.
– Рене Кугут последовал за вами в Чурих доброй волей?
– Вы о горбуне? Лишившись сил, он валялся неподалеку от перекрестка, на грани обморока. Рыбаки всеми силами старались увезти его в Майорат, но сударь Кугут воспротивился. Он кричал, что живым не дастся, что никогда не вернется в эту… э-э… он что-то такое говорил про юдоль скорбей, тернии позора и трагическую любовь. Я не особо вникал в его вопли.
– Рыцари Зари Вечерней настаивали?
– Да. Но сударь Кугут невесть откуда выхватил острый предмет крайне неприятного вида и стал угрожать самоубийством в случае его насильственной экстрадиции. Барон фон Шмуц сказал мне, что юноша на грани нервического истощения, и что он страстно жаждал личной встречи с профосом Надзора Семерых. Я подумал… Ну, неважно, что я подумал. Важно, что я предложил сударю Кугуту сопутствовать нам, и после краткой беседы он согласился.
– Представители Майората возражали?
– Категорически. Но тут проснулся граф ле Бреттэн, и они прекратили дозволенные речи.
– Вы уже тогда знали, что Рене Кугут – Черный Аспид, владыка Майората?
– Нет. Он признался позже.

LIBER IV
ГЕНРИЭТТА КУКОЛЬ,
ВИГИЛЛА ТИХОГО ТРИБУНАЛА
и
КОНРАД ФОН ШМУЦ,
ОБЕР-КВИЗИТОР БДИТЕЛЬНОГО ПРИКАЗА

CAPUT XIX
"МЫ БЫ ЗДЕСЬ ЛЕГЛИ КОСТЬМИ, НО С НЕЗВАНЫМИ ГОСТЬМИ
МНОГО БОЛЬШЕ ХЛОПОТ И МОРОКИ…"

– Уже поздно, – сказал гроссмейстер Эфраим, сняв знаменитый тюбетей и вытирая им лысину. Золотое шитье царапало кожу, оставляя красные полоски, но это, судя по блаженной ухмылке, ничуть не занимало престарелого некроманта. – Сударыня, вы, должно быть, утомились? Моя гостевая спальня в вашем распоряжении. Уверен, ваш чудесный лошак легко доставит вас в башню!
Гиббус тихонько заржал, радуясь комплименту.
– А вы, ваше чернокнижие? Мой мирабил без труда снесет двоих!
Быстро сообразив, что рано обрадовался, Гиббус фыркнул и сделал вид, будто умирает от голода. Ткнувшись мордой в заросли болиголова, он громко зачавкал, пуская зеленые пузыри. Любой конюх, не разбирающийся в природе мирабилов, кинулся бы спасать глупое животное от ядовитой пищи, но хозяйка отнеслась к капризам лошака без интереса. Таких, как Гиббус, овсом не корми, дай сожрать торбу бешеницы, корыто цикуты или объесться белены. Анри в данном случае удивляло другое. Фрося, конечно, двужильный, тянется – не рвется, но в его почтенном возрасте отдых требуется даже самым бодрым, самым манообильным чародеям. Вон, бычок-Мускулюс поперек себя шире, как любой последователь Нихоновой школы, а зевает во весь рот…
Водрузив тюбетей на прежнее место, Эфраим отрицательно покачал головой.
– Я, голубушка, хотел бы спуститься к озеру. Здесь чудесные виды, особенно лунными ночами. Говорят, испарения Титикурамбы продлевают жизнь и излечивают сорок восемь смертельных заболеваний, включая пятнистую хандру. Дождь, к счастью, прекратился, погода чудесная…
– Разрешите составить вам компанию?
Эта безумная идея посетила вигиллу, как арест-команда Тихого Трибунала: без предупреждения, поставив перед фактом. Гроссмейстер ничем не дал понять, что желал бы прогуляться вдвоем; напротив, Фрося был безукоризненно любезен, заботясь об отдыхе усталой дамы. Но сердце подсказывало – глава Совета втайне не возражает перекинуться с гостьей словечком в отсутствие свидетелей.
– О, сударыня! Почту за честь!
Мимо, прямой и строгий, словно жердь проглотил, прошел барон фон Шмуц, хмуро покусывая сорванную веточку дружинника. Сняв треуголку, он коротко поклонился гроссмейстеру, затем – Анри, поддерживая версию их служебного, как говорится, «шапочного» знакомства, и проследовал к домику, где разместили страдающего от контузии стратега Германа. Безукоризненно одетый, распространяя сложный аромат духов, в парике с буклями и косицей, Конрад вызывал у любого, менее аккуратного и чопорного зрителя, чувство собственной неполноценности. Малый рост лишь подчеркивал общую важность, излучаемую фон Шмуцем: в его присутствии хотелось сутулиться и отказаться от каблуков.
Глядя вслед обер-квизитору, гросс уважительно цокал языком.
– Очень, очень достойный сударь! Раньше я с меньшим доверием относился к Бдительному Приказу. Подчеркну, в отличие от Тихого Трибунала! – коему всегда и безусловно доверял…
Политическая лесть шла Фросе, как лошаку – намордник.
Зато гостеприимство Клофелинга оказалось выше всяческих похвал. Под размещение раненых он выделил замковую кадавральню – стайку аккуратных домиков и служебных флигельков, расположенных ниже по склону за Башней Изысканий, между Чурихом и западным берегом озера, в дивной роще криптомерий. Селить гостей в замке гросс отказался. «У нас все-таки не отель, – извинился старец, разводя руками. – Не этот… как его?.. „Приют героев“! Уж не взыщите…» Пока братья Крученики командовали бригадой дрейгуров, организовывая доставку квесторов на новое место жительства, шустрая Номочка гнала прочь от кадавральни скандальную очередь, состоящую из жителей долины. Желающих с выгодой продать безвременно усопшего родича в услужение некромантам оказалось предостаточно. Похоже, они стекались сюда с завидной регулярностью, и дождь не был им помехой.
– На сегодня прием закрыт! – кричала Сестра-Могильщица. – Приходите через неделю! Сударь, ваша чахоточная кузина обождет на леднике! Я кому сказала: через неделю!
– А почему этих принимают? – бузил упрямый сударь, тыча пальцем в дрейгуров с носилками, где возлежали бесчувственные квесторы. – Несправедливо! Как своих, так вне очереди, а как наших, так прием закрыт!
– Эти живые! – разъясняла Номочка, с трудом сдерживаясь от рукоприкладства. – Их лечить будут!
– Ага, живые! – не сдавался бузотер. – Нашли дурака! Знаем мы ваше лечение…
Сама Анри после краткой беседы с квизом и гроссом поспешила оставить перекресток, во избежание. Из отряда барона ее мог разоблачить шумный, бесшабашный Кош Малой, с которым они пили кофий в «Шкатулке д'Оро», а также Мария Форзац, мистрис молчаливая, но недружелюбная. Знакомство с бароном легко оправдать служебными связями, но целая «встреча друзей» вызвала бы слишком явные подозрения. Торопиться следовало еще по одной причине: лошак, трепеща от пережитого возбуждения, сцепился-таки с ненавистным са-пэем. Ржание, рычание, оскаленные клыки, мелькание копыт, вопли двух женщин, отдающих приказы разъяренным животным… Обрывки заклинаний, которые творил малефик из лучших побуждений, без малейшей пользы трепыхались в воздухе: у мирабила и са-пэя был слишком высокий защитный барьер, а усилить мощь волшбы Мускулюс не рисковал, боясь навредить. Повиснув на шее лошака, Анри не давала Гиббусу взлететь и сверху атаковать пса; вцепившись в холку Лю, мистрис Форзац мешала собаке мертвой хваткой сжать челюсти на горле врага. Когда животных с трудом растащили, лицо мистрис, обычно маловыразительное, излучало такое бешенство, что Анри всерьез стала опасаться за свое собственное горло.
Но «дама за семью печатями» не произнесла ни слова, если не считать команды: «Лю, рядом!» – и удалилась к бесчувственному сыну. Положив голову Кристофера к себе на колени, она смежила веки и затихла.
Пес лежал у ног хозяйки, хрипло пыхтя.
Впрочем, драка животных кое-кому пошла на пользу. Вместе с бригадой дрейгуров на перекресток явился и Фернан Тэрц, притворяясь, что сгорает от любопытства, или действительно сгорая от оного – редкий случай, когда личина и сущность совпали. Пожалуй, увидь барон лже-стряпчего здесь и сейчас, мог бы и сорваться от такого сюрприза. Но барон глазел на драку, а Тэрц не растерялся: мигом разоблачась до подштаников и презрев ливень, хитрец затесался меж дрейгурами, подхватил носилки на пару с одним из «условно-живых» и удалился в кадавральню. Походка вразвалочку, восковое радушие на приятно-глупом лице, олово тусклых глаз, механический ритм движений – Анри даже засомневалась, жив ли профос.
Совсем другой человек стал, спасибо за внимание…

– Так мы идем, милочка? – перебил ее воспоминания Фрося.
Анри кивнула.

* * *

К вечеру небо очистилось. Высыпали первые, самые любопытные звезды. Светлячки, мерцая, всматривались в суетные дела, творившиеся на тверди земной. Присев на крыльцо, медля встретиться с Германом лицом к лицу, барон в ответ любовался сияющим чудом. В городе редко смотришь на небо; куда чаще клянешься Овалом Небес, поминая к месту и не к месту. Сейчас небосвод походил на бархотку королевы, подмигивая из глубины россыпью бриллиантов.
Величие тайны, спел бы трубадур.
Тишь да гладь, отметил бы скромный мещанин.
Скоро ночь, почесал бы в затылке случайный путник, застигнут во чистом поле.
У каждого нашлось бы, чем помянуть уходящий день. Зато несколько часов назад, когда над гиблым перекрестком разверзлись хляби небесные – слов не хватало, да и не нужны они были, слова…

…Складывалось впечатление, что там, наверху, косорукая поломойка взялась драить шваброй грязные облака. Раз за разом дуреха выкручивала тряпку в подставленное ведро, на дне которого по нелепой случайности оказалась земля. Мокрые до нитки, рыцари Вечерней Зари траурной процессией удалялись к берегу Титикурамбы, унося раненых на носилках, сделанных из копий и плащей. Черные страдали: им до одури хотелось забрать и хромого пульпидора, но в итоге пришлось уйти, не солоно хлебавши.
«Уж не чурихцы ли дождь наслали? – отстраненно думал Конрад, стараясь привести в чувство племянника: Герман сполз с коня ему на руки и потерял сознание. Должно быть, от радости видеть любимого дядю. – Вполне могли: воякам пыл остудить. Если так, колдун-темпестор у них на редкость бестолковый. Сидит, небось, в башне, лентяй, и в ус не дует. Битва закончена, пора бы и солнышку выглянуть…»
С усилием приподняв молодого стратега, барон растегнул ремни, стащил с Германа мятую кирасу, разодрал, не церемонясь, ворот рубахи. Усадил, прислонив спиной к валуну – настоящему, не ложному камню, случайно отбившемуся от общей «кладки». Дождь, наивный лекарь, старательно поливал контуженного; пыль превращалась в грязь. Барону приходилось держать племянника, чтобы тот не соскользнул в лужу. Грудь стратега тяжело вздымалась и опадала, лицо коверкали неприятные судороги, искажая знакомые черты; глаза под веками жили отдельной жизнью, как у спящего, который видит страшный сон.
Рядом, ничуть не стесняясь, по-волчьи зализывала порез на руке рыжая девица, абсолютно голая после обратного превращения. «Агнешка Малая,» – вспомнил Конрад, отметив, что девица хороша собой, и нагота ей к лицу, поскольку выглядит совершенно естественной. Рука девицы для постороннего зрителя воспринималась скорее как левая передняя лапа, но это Агнешку не портило. Словно подслушав чужие мысли, рыжая со значением подмигнула барону и принялась наконец одеваться во что попало. Как ни странно, частично одевшись, рыжая стала смотреться гораздо более вызывающе, чем раньше.
– Позвольте, я помогу вам.
Над Конрадом, серебристым тополем над кустом ракиты, навис благообразный старец. Раздражающе высокий, прямой, с аккуратной бородкой, где еще сохранились смоляные нити. Смотрел старец с искренним сочувствием. По вышитому тюбетею, седым кудрям и халату незнакомца струилась вода, но он не обращал на ливень ни малейшего внимания, словно аскет-дождевик из секты «Aqua-vita».
– Буду весьма признателен… – пробормотал барон, вставая и машинально отряхивая колени.
Старец ничего не стал делать или говорить. Он внимательно посмотрел на Германа – и тот открыл глаза! Взгляд у горе-командора был мутный, бессмысленный. Фон Шмуц-младший зашевелился, но как-то невпопад: жужелица вдруг забыла, для чего ей нужны лапки.
Вспомнив репутацию здешних чародеев, барон вздрогнул.
– Не беспокойтесь, прошу вас, – улыбнулся старец с большой долей иронии. – Юноша жив. А мы не делаем бидриоганов из живых. Эти конвульсии – последствия удара в голову… м-м… метательной булавой, если не ошибаюсь. Головокружение, потеря координации движений, расфокусированный взгляд. Все симптомы налицо. Ваш родственник?
– Племянник.
– Рада вас видеть, барон! Какими судьбами?
Впервые Конрад имел счастье лицезреть вигиллу при исполнении в одном шелковом халатике и босиком. Халатик Генриэтта без особого успеха пыталась запахнуть, но делала это не слишком убедительно, с заметной кокетливостью. Прикрыться личиной она и не подумала.
Барон отметил сходство поведения Генриэтты Куколь и рыжей хомулюпусицы Агнешки, после чего слегка покраснел.
– Разрешите представить вам, гроссмейстер: барон фон Шмуц, обер-квизитор первого ранга. Мы с его светлостью знакомы по службе. Барон, перед вами – Эфраим Клофелинг, глава Совета Высших некромантов Чуриха.
Барон церемонно поклонился. И вот этот вымокший до нитки улыбчивый старикан, разодетый, как евнух в ла-лангском серале – величайший из ныне живущих некромантов?!
– Рад, душевно рад знакомству, – возликовал гроссмейстер, словно всю жизнь мечтал прижать к груди сотрудника Бдительного Приказа. – Господин барон, вы не в курсе: по какому поводу стряслось побоище?
– Позвольте сперва выразить вам свою благодарность, мессир…
«Ваше чернокнижие!» – зловещим шепотом подсказала Анри, лучше осведомленная в титуловании волшебников.
– Когда б не своевременное вмешательство вашего чернокнижия… – обер-квизитор уже сообразил, кто был тот огромный ворон, который так лихо спикировал на поле боя, ввергнув сражающихся в ступор.
– Полноте! – заскромничал Эфраим Клофелинг. – Здесь все свои. Не меня благодарите, а госпожу Куколь. Она первая заметила неладное…
«Госпожа Куколь» с самым серьезным выражением лица сделала официальный реверанс, отчего ее халатик…
Конрад торопливо уставился на гроссмейстера.
– Причина баталии, ваше чернокнижие, связана с проводимым мной расследованием, и я не очень-то уполномочен…
– Конечно, друг мой! Тайна следствия превыше всего!
– Но, принимая во внимание неоценимую помощь вашего чернокнижия…
Рассказ занял не более трех минут. Барон был лаконичен: правда, одна правда, и ничего, кроме правды. Письма от «доброжелателя». Прозрачный намек на связь квесторов с Чурихом. Побоище в «Приюте героев». Сбор обеспокоенных родственников. Следствие и предположение об инсценировке. Выезд на перехват; столкновение на перекрестке.
– Н-да, заигрались добры мОлодцы, – задумчиво потеребил старик мокрую бороду. – Мало им места в Майорате?
На слова о письмах и возможной причастности Чуриха к описанным событиям гроссмейстер демонстративно не обратил внимания. Конрад тоже решил не заострять вопрос: не время и не место. Это забота Тихого Трибунала, пусть Генриэтта и разбирается, если сочтет нужным.
– Наше ведомство этого так не оставит, – заверил некроманта барон. – С Ордена Зари строго взыщут.
Гроссмейстер с пониманием закивал:
– Не сомневаюсь, друг мой! Но, с вашего позволения, я вас оставлю. Раненые требуют опеки. Я уже вызвал команду доставки.
Выслушав новость, барон чуть не вцепился старцу в лацканы халата. Раненых – в Чурих?! Старики не оставят молодежь на попечение некротов, и он, Конрад – первый. А, с другой стороны, куда еще? В Майорат, что ли?! Среди чурихцев, возможно, найдутся медикусы… Честно говоря, Конрад плохо представлял себе обыденную жизнь «гроболазов»: мерещились всякие могильные ужасы, да скрежетали желтыми зубами синюшные упыри. Но выбора не было: в Чурих – так в Чурих. В гнездо некротов нас судьба еще не забрасывала, но все когда-то случается в первый раз.
Барон огляделся.
Взгляд выхватывал из окружающего отдельные картины, разрозненные, не желающие складываться в единое полотно. Будто не младшего фон Шмуца контузило, а старшего.
…Черный иероглиф над белым, распластанным на земле: забыв про агорафобию, Икер Тирулега склонился над двоюродным внуком. Не спасла Санчеса Панчоху хваленая воровская ловкость, подвела веселая удача…
…Мария Форзац на коленях застыла над неподвижным сыном. Серый балахон Кристофера сливается с землей; кажется, что бескровное лицо всплывает прямо из жидкой грязи. Рядом жалобно скулит Лю, норовя лизнуть беднягу в нос, в губы…
…Старуха Вертенна деловито и умело перевязывает внучку Лайзу. Рана в боку молодой женщины кровоточит, повязка быстро набухает красным. Проходя мимо, гроссмейстер Клофелинг щелкает пальцами – словно кого-то подзывает – и кровь перестает течь.
Двигаясь дальше, великий некромант сутулится: жест отнял больше сил, чем могло показаться вначале.
…Малефик с вигиллой колдуют над Джеймсом Ривердейлом. Возле них, на подстеленном плаще, игнорируя непогоду, спит измученный боевой трансформацией граф ле Бреттэн. Мирно похрапывая, старый аристократ не оставляет внука даже сейчас. Составив графу компанию, на краешке плаща скучает Рене Кугут, неловко вытянув вперед отдавленную ногу. С полей краденой энитимуровской шляпы стекают капли воды, будто слезы чудовища.
Горбун нашел правильное место: граф очнулся, когда черная гвардия возжелала забрать пульпидора с собой, и мигом заснул вновь, едва рыцари Вечерней Зари убрались восвояси.
– …Дурища хвостатая, перцу тебе в нос! Ну, учудила – так учудила!..
Рыжая вовкулачиха испуганно сжалась перед старшим братом, орущим во всю свою прославленную глотку.
– Муфта облезлая! Мозги – что у землеройки!..
Барон тактично отвернулся, не желая быть свидетелем воспитательного процесса. Кош был зол не на шутку, и Конрад его прекрасно понимал. Впрочем, Герману подобная родственная головомойка еще предстоит: пусть только очнется!
От Чуриха к Чуме спешила целая процессия. Впереди, расплескивая башмаками жидкую грязь, грузной рысцой трусили два близнеца-крепыша, в одинаковых кафтанах и мешковатых штанах. Злостные некроты? Ничуть не похожи, но кто еще мог явиться по зову гроссмейстера? За близнецами гуськом шагали нагие люди с носилками. «Где они так быстро собрали столько носилок? – подивился барон. – Или чурихцам не впервой транспортировать раненых?»
«Не впервой. Только не раненых…» – злорадно ответил внутренний голос.
Приглядевшись, барон обнаружил, что голые спасатели тоже, мягко говоря… не совсем живые. Открытие трудно было отнести к разряду приятных; и дождь сразу показался куда холоднее.
Повинуясь командам, услужливые мертвецы сновали по полю боя, укладывая квесторов на носилки. Лю рычал, норовя кинуться на близнецов-колдунов или цапнуть за лодыжку ближайшего покойника, но окрики Марии Форзац укрощали нрав пса. Один из чурихской обслуги показался Конраду до странности похожим на стряпчего Фернана Тэрца. Барон невольно протер глаза, но мертвец куда-то сгинул, и фон Шмуц махнул рукой.
Этот крючкотвор скоро сниться начнет…
– Мы воспользуемся вашим фургоном, господин барон! Вон та женщина не желает, чтобы ее сына несли дрейгуры.
– Фургон в вашем распоряжении! – Конрад вспомнил о багаже, брошенном на вершине холма. – Заодно прихватим личные вещи. Вы не выделите грузчиков?

Сидя на крыльце, Конрад вспомнил исполнительных «грузчиков» и улыбнулся. Будет, о чем рассказать коллегам по возвращении! А кое-кому из нерадивых ликторов поставим дрейгуров в пример. Пусть чешут в затылках, пока обер-квизитор не подал начальству рапорт с просьбой о внедрении достижений некромантуры…
Овал Небес сверкал над головой.
Сейчас он ничем не напоминал ту серую рвань, что сочилась дождем над озабоченными живыми, стонущими ранеными и хлопочущими мертвыми.

* * *

После дождя внезапно потеплело.
Одуряющий запах мокрых криптомерий кружил голову. Трехгранные шильца хвои, изогнутые на манер крохотных серпов, в изобилии лежали на земле. Дикие сливы сгибались под тяжестью плодов, напоминая женщин на сносях; под ними в испуге колыхались метелки седого мисканта. Мелкие хризантемы прятались в зарослях бузины, словно опасаясь, что поздние гости кинутся делать из них хризантемовые куклы для осеннего «фарса Имен» или оборвут листья на салат. Вооружась малярной кистью, густо смоченной в серебряном молоке, луна белила тропинки, стараясь не пропустить ни единой темной полоски, замазать каждую с тщательностью, достойной лучшего применения. Идти по таким светлым путям, постепенно спускаясь вниз, к влажному и зябкому дыханию Титикурамбы, было чуточку страшновато. Не надо иметь аттестат мага высшей квалификации, чтобы помнить, куда ведут белоснежные чудо-дороги, мощеные плиткой благих намерений, и что ждет идущих в конце, где холодно, тихо и очень глубоко.
Анри куталась в войлочную бурку, каких на складе кадавральни нашлась уйма, старалась не думать, для кого эти бурки запасались, и понимала, что ее легенда трещит по швам.
Квесторы рано или поздно должны были оказаться в Чурихе. Захваченные некромантами или приехав доброй волей, тоскуя в подземельях или встреченные хлебом-солью, в кандалах или на свободе – в любом случае, вигилла бы не растерялась. Но свалка на перекрестке, а в особенности внезапное явление отряда Конрада, путали все планы. Во время отправки раненых умница-барон избегал Анри, стараясь не выдать их более близкого, чем декларировалось вслух, знакомства; Фернан Тэрц ловко выкрутился, избежав столкновения с фон Шмуцем, но…
Не стоит возлагать особые надежды на вечное расположение удачи.
Гросс наблюдателен.
А облик добродушного старца, гуляки и сибарита, обманчив. В любую секунду гроссмейстер способен обратиться в клювастого ворона-гиганта или в иное ходячее бедствие. Точно так же неизвестно, во что превратится симпатия Эфраима Клофелинга, истинная или ложная, когда он выяснит, как его одурачили. С благими намерениями? – да, но про эту брусчатку вигилла вспоминала минутой раньше. В сложившейся ситуации Чурих окажется вне обвинений и упреков, чист пред законом и короной, но обидчивость и злопамятность – качества, сопутствующие великим магам чаще, чем это предписывает клятва Аз-Зилайля…
– Бурный выдался денек, – вмешался гроссмейстер.
И добавил с намеком, словно проник в самую сердцевину опасений Анри:
– Клянусь мудрым Аз-Зилайлем, я снова чувствую себя молодым. Стычки, неожиданности, подозрения, незваные гости, случайные союзники… Ночные прогулки под луной, бок-о-бок с прекрасной дамой. Молчание, в котором прячется уйма вопросов – незаданных, но жгучих, как перец. О-о, где вы, мои золотые годы?! Вы, голубушка, разумеется, терзаетесь догадками: зачем юные сорвиголовы оказались в опасной близости к Чуриху, коварному и ужасному? Я прав?
– Нет, ваше чернокнижие, – Анри решила поддержать тон беседы. Ирония позволяла в случае провала списать ложь на шутку. Но лучше обойтись правдой, отмеряемой, будто лечебный яд, в строго предписанных дозах. – Вы слишком обрадовались моему профилю мантиссы, и забыли о главном: я – вигилла Тихого Трибунала. Нас учат делать выводы из полученных сведений. Даже из самых скудных и разрозненных. Уверена, квесторы ехали к вам в связи с последними чурихскими экспериментами. Засада не входила в их планы: рыцарям Утренней Зари, светлым идеалистам, и в голову не пришло бы нарушить «Завет», перенеся квест за пределы Майората. Теперь моя очередь интересоваться: я права?
Гроссмейстер расхохотался.
Плечи бурки, высоко поднятые и загнутые кверху острыми углами, делали его похожим на Ангела Детства, который является скверным мальчишкам и гадким девчонкам раз в год, отбирая подарки и наставляя на путь добродетели. Сорвав колосок мисканта, Эфраим растер его между пальцами и с наслаждением вдохнул терпкий аромат. Лицо старика, все в складках и морщинах, было на редкость безмятежно. Луна не спешила ткнуть кистью в эту рельефную маску, выбелив ее наподобие лица площадного фигляра, и Анри разделяла осторожность ночного светила.
– Вы умница, сударыня. Вижу, вы чудесно осведомлены о правилах квеста и принципах Ордена Зари.
Анри прикусила язычок.
Но гросс не стал развивать успех, допытываясь, отчего бы это вигилле изучать «Завет» рыцарского ордена, наибессмысленнейшего из всех существующих под небесами. Он вздохнул и продолжил с безыскусной прямотой:
– Я обещал нашим дурачкам содействие. Добровольцам надо приплачивать, а тут сами объявились, сами предложили… Я спрашивал: откуда они в курсе новейших изысканий? – молчат, как воды в рот набрали. На собрании Номочка отсоветовала мне проявлять чрезмерное любопытство. Надо пользоваться благосклонностью судьбы: если добыча сама идет в руки… м-м… Простите, милочка, сравнение вышло неудачным. Вы, чего доброго, опять заподозрите меня в людоедстве и плясках на костях. Тем не менее, я до сих пор в растерянности: из каких тайников квесторы добыли сведенья о теневой трансплантации? Пытался разузнать – тщетно…
– Рада помочь, коллега. Один из квесторов, вор Санчес Панчоха, присутствовал в таверне «Осёл и роза», когда вы с братьями Кручениками вербовали некоего Гвоздилу. Думаю, Санчес осведомлен и о дальнейшей судьбе Гвоздилы. Если он доверился некроманту Кристоферу Форзацу, то для мага соответствующего профиля нетрудно сделать ряд далеко идущих выводов. Как версия, устраивает?
Внезапно обернувшись, Эфраим двумя шагами сократил расстояние до опасно-интимного. Длинные руки обняли Анри, ласково, но настойчиво прижали к груди некроманта, а сухие губы по-отечески – ну, почти по-отечески – чмокнули в лоб.
Между двумя бурками, своей и гроссовой, оказалось тепло до дрожи в коленках.
На щеках Анри вспыхнул густой румянец: должно быть, от жары.
– Благодарю, голубушка! – слегка отстранив вигиллу, но не спеша восстановить статус-кво, Эфраим растроганно моргал. Глаза великого некроманта увлажнились, на кончике носа блестела пыль от мисканта. – Вы просто чудо! Я непременно отпишу председателю Месропу, чтобы он повысил вас в чине! Или в ранге? В чем там вас повышают? Впрочем, неважно. Кликуша сам найдет, как сделать вам приятное, если просьба Эфраима Клофелинга еще что-то значит!
Оставив даму в покое, он отвернулся и тихо шмыгнул носом.
Можно сказать, всхлипнул от полноты чувств.
«Прикидывается или нет?» – гадала вигилла, чуя заранее, что гадание плодов не принесет. Увы, подруга, винить некого. Ты известила гросса насчет вашего знакомства с Гвоздилой и служебного интереса к чурихским теневым изысканиям, приняв на себя часть бремени профоса Фернана Тэрца… Надзор Семерых должен быть счастлив: вига из Тихого Трибунала покрывает их человека. Но что делать, если Эфраим спросит: сударыня, откуда вам известны имена двоих квесторов? Как вы выяснили, что один из них – квалифицированный некромант?!
Будем надеяться, бурный денек ослабит наблюдательность Клофелинга, как ослабил он сдержанность Генриэтты Куколь.
Ох, язык до тюрьмы доведет…

* * *

– …Значит, этому вас в Бравалле учили, молодой человек?
Контуженный Герман угрюмо молчал, глядя в землю и избегая встречаться глазами с гневным дядюшкой. Сквозь бинты на лбу выпирала изрядная шишка, словно юный стратег вознамерился от большого ума родить из головы Ахинею-Воительницу, как проделал это некогда великан Прессикаэль. Исполина можно было понять: он жаждал иметь потомство, а жены иметь не жаждал. Увы, на тот момент вожделения Прессикаэля не осуществились – ему в третий раз отказала Ползучая Благодать. Это уже позднее, зачав при помощи левой лодыжки, сердечной избыточности и милости Нижней Мамы…
Впрочем, шишка Германа не имела отношения к рождению новой воинствующей Ахинеи. Да и размеры самой шишки были скромнее, чем казались на первый взгляд: под повязкой скрывался лечебный компресс. Перевязывала беднягу добрая целительница, исключительно красивая дама – из обращения к ней коллег-некротов Конрад узнал, что зовут даму Сестрой-Могильщицей. С этого момента беспокойство барона за здоровье племянника резко усилилось.
Возможно, потому обер-квизитор и был сейчас так строг с Германом.
– Вы, сударь мой, взбудоражили пол-Реттии! Вашим делом занялся не только Бдительный Приказ, но и Тихий Трибунал! Родственники чуть с ума не сошли, оплакивая погибших детей и внуков! А хитроумные оболтусы чистят белые перышки… Ладно, на усилия квизиторов и вигилов, а также на скорбь близких людей вам плевать – как истинным рыцарям Света и Добра! Идеалы превыше всего. Но думать-то вас учили?! По крайней мере, лично вас, молодой человек?! На факультете фундаментальной стратегии, который вы непонятным для меня образом сумели окончить с отличием. Шевелить мыслительной мышцей? Просчитывать последствия?
– У нас был план! Хороший план, – Герман вскинул голову и сморщился от боли, гулко ударившей в виски.
– Неужели? – язвительно переспросил фон Шмуц-старший. – Если это хороший план, то я – Вечный Странник! Результат, как говорится, на лице. На вашем, господин стратег, и на лицах ваших товарищей. Вас никогда не учили, что все гениальное – просто?
– Учили…
– Скверно учили! Столь громоздкий замысел просто обязан был провалиться. Запомните, сложные интриги процветают лишь в балладах. А на практике… Хвала небесам, что вы не избрали простой путь! Тогда последствия могли оказаться куда более плачевными.
– Откуда вы знаете, дядя?
Судя по гримасе, исказившей черты Германа, командор наконец понял, что любимый дядюшка, бранясь, много чего не договаривает. И хорошо, что не договаривает, а то со стыда сгоришь и по ветру прахом развеешься.
– Мне по долгу службы положено – знать и предвидеть. Ладно, племянничек, считай, легко отделался. Посидите под домашним арестом…
– За что?! Вы не имеете права!
– О правах вспомнил? Тебе перечислить статьи Уложения, под которые подпадают ваши действия? – барон поднялся на ноги. Он стоял перед красным, как вареный рак, племянником, уперев руки в бока и грозно качаясь с пятки на носок. – Изволь, мне не трудно. Причинение имущественного ущерба второй степени. Надеюсь, Трепчик с радостью подтвердит ущерб, повысив степень до десятой. Нарушение общественного порядка третьей степени. Провокация, цель которой – намеренное введение в заблуждение сотрудников Бдительного Приказа и Тихого Трибунала. Вынос сугубо локального квеста за границы экстерриториального Майората, что является…
– Хватит, дядя…
– С избытком хватит! Герман, я не сторонник особых мер. Просто дай слово, что ты и твои друзья не станете покидать пределы… э-э… кадавральни без моего на то позволения.
Герман тоже встал. Голова стратега закружилась, он пошатнулся и барон заторопился поддержать племянника. Взгляд побитой собаки, стыд, разочарование, обида на судьбу… Довольно предсказуемое выражение. И все же что-то не нравилось Конраду в позе, в лице Германа, в упрямых складках на лбу, под самым бинтом. Может, сказывается контузия?
– Даю слово чести, – внятно произнес молодой стратег.
– Вот и хорошо. А теперь ложись-ка спать. День был тяжелый, тебе нужен отдых.
Барон помог племяннику подняться по ступенькам: того качало, словно под ногами была не твердая земля, а палуба фрегата, сражающегося с бурей. Наружная дверь домика, а также внутренняя, что вела в одну из двух комнат, не запирались. Но слово чести для барона выглядело убедительней наилучших запоров.
Простая деревянная кровать, аккуратно застеленная, очевидно, составляла раньше все убранство комнаты. Лишь сейчас, ввиду появления неожиданных жильцов, сюда принесли крепкий табурет и сундук для одежды. Остро чувствовался свежий запах трав: чабрец, полынь, что-то еще. Барон был не силен в ботанике. Главное, пахнет приятно. Вот если бы горели благовонные свечи, или хозяева разбрызгали флакон духов, тогда конечно…
Герман тяжело опустился, почти упал на кровать.
– Сам разденешься, или помочь?
– Сам… Спасибо, дядя.
– Добрых снов. Выздоравливай.
Барон вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Петли оказались тщательно смазаны: ни малейшего скрипа.

SPATIUM XIX
КАДАВРАЛЬНЯ ЧУРИХА
или
СИНОПСИС АРХИВОВ ТИХОГО ТРИБУНАЛА

Кадавральню в Чурихе учредил Бенедикт Прагматик, VI-й гроссмейстер Совета.
Чародей средней руки, но большой деловой сметки, Бенедикт любую идею заранее считал мертворожденной – и потому воплощал в жизнь с вдохновением и кипучей энергией, достойными гения некромантуры. Сам он идей не генерировал, считая это уделом людей не от мира сего, коих звал в глаза и за глаза «моими славными идиотусами». Таких людей гроссмейстер находил по всем уголкам обитаемого мира, привечал – с изрядной толикой сочувствия – в Чурихе и брал в оборот. Любую произведенную ими идею, творческую или административную, Бенедикт сперва хоронил, произведя сопутствующие обряды, а после ухаживал за могилкой и размышлял:
«С какого конца поднять мертвеца?»
Чурих при нем процветал.
Любой практикующий некромант скажет вам, что его магический профиль требует внешних затрат и стараний, несравнимых, скажем, с подготовкой к работе боевого мага, ясновидца или погодного темпестора. При кажущемся изобилии кадавров – сиречь, трупов – для научной работы подходит далеко не всякий покойник. А подходящего отнюдь не так легко заполучить, как считают дилетанты. Охранные чары кладбищ, противодействие мэтров ритуальных услуг, опечатывающих места захоронений, гнусное качество гробов и грунтовые воды, из-за чего кадавр портится телом и нравом раньше, чем ты до него доберешься. Мумифицирование и кремация, войдя в моду с конца прошлого столетия, сильно осложнили ситуацию на рынке тел, ряд лже-гуманистических законов вступил в конфликт с естественными потребностями некромантов…
Короче, если верить пословице, сойдет сто потов, пока дрейгур готов.
Кто был автором идеи кадавральни, история умалчивает – дело обыкновенное для периода власти Бенедикта Прагматика. Но настал прекрасный день, когда все вороны, грачи, щеглы, воробьи и даже соловьи Чурихской долины запели с одного голоса. Длилось это единогласие недолго, спустя месяц птицы вернулись к повседневному щебету, карканью и бульканью, только дело уже было сделано. Дивясь осмысленности птичьего грая, население узнало и запомнило крепко-накрепко, что если у кого имется лишний покойник, а лишних денег, напротив, не имеется…
Привыкнув к соседству с замком некромантов, жители долины отнеслись к ситуации с толикой черного юмора. Собираясь вечерами хлебнуть пивка и выкурить трубочку, бондари и пахари, скорняки, печники и рыболовы наперебой советовали друг дружке съездить к мудрым некротам, торгануть любимой бабушкой. Мужьям вторили жены, собираясь у колодца или на завалинке. Лузгая семечки, бабы судачили о дурнях-гроболазах, которые за своим колдовством напрочь позабыли о приличиях и семейных добродетелях. Бортника Кумбу Спорыша придавило сухой лесиной – на похоронах родичи и гости помирали со смеху, представляя, как вместо могилы кладут Кумбу в телегу, везут в Чурих и долго спорят о цене, прежде чем ударить по рукам. «Шапка золота, не меньше! – громче всех хохотал Кумбин зять, бойкий красавец Фишка, любитель хмельного сладкого меда и партии в „сударика“. – Тестюшка, не во сглаз будь сказано, мужик ядреный, смекалистый! Дорогого стоит!»
Он ночью и выкопал усопшего бортника, свезя в кадавральню.
На почин, так сказать.
Шапку золота, разумеется, Фишке не насыпали. Но гонорара за проданного тестя вполне хватило на неделю беспробудного пьянства. Остаток денег предприимчивый красавец проиграл в «сударика», был крепко бит на сороковины смерти бортника, ходил по деревне враскорячку, громко страдал и приставал к супруге с нескромным предложением: пошли, мол, с лопатой на погост!
Там еще много кто из семьи задарма бока пролеживает…
Через два года к кадавральне проложили новую, мощеную дорогу: чтоб телеги не вязли в грязи. Долиной прибыльное дело не ограничилось – возили из близких мест, возили издалека, обнаружив, что «товар» по пути в Чурих сохраняется чудесным образом и дополнительных мер по береженью не требует. Придирчивое отношение некромантов к качеству предлагаемых кадавров росло день ото дня. Разленившись, чурихские маги крутили носом при виде стариков, пусть даже крепких и годных к употреблению; тщательно выясняли биографию покойного, изучая жизненный путь. В обслугу замка кого попало не брали, стремясь сочетать крепость телесную с добронравием и приветливостью души. А уж для экспериментов оставлялись наилучшие, наисвежайшие, кладези достоинств – строже, пожалуй, отбирали лишь в королевскую гвардию.
Отбор, что странно, положительно сказался на увеличении притока клиентов. Каждый, кто сумел выгодно продать кадавра, хвастал напропалую: мой-то, мой! дядя, тетя, сноха, деверь! в нашем роду всяк наособицу! смертию смерть поправ! ого-го!!!
Таких уважали.
Да и с первого взгляда было видно: отдаем родственников в хорошие руки. Кадавральня радовала глаз: уютные, чистенькие домики, дорожки между жилищами присыпаны белым песком, ласковый шорох криптомерий, живописный спуск к озеру, песчаный пляж; к слову, редкость – в остальных местах берег Титикурамбы изобиловал скалами. Превосходные ледники для хранения тел, где круглые сутки играла классическая музыка – чья-то идея, как обычно, с успехом реализованная гроссмейстером Бенедиктом. Исследования доказали, что гармония композиций, большей частью разнообразных «Requiem» и «Marche Funebre», на треть сокращает манозатраты по витализации объекта. Музыканты нанимались живые: во-первых, дрейгурам элефант на ухо наступил, во-вторых, сезон в Чурихе для скрипачей и фаготистов получался выгодней службы в благотворительном оркестре Фридриха Бьорке, известного мецената.
Прибавьте к этому молоденьких ведьмочек – слушательницы начальных курсов факультетов некромантии дрались за право летней стажировки в кадавральне Чуриха.
– Идиллия! – сказал Адальберт Меморандум, дипломированный поэт и штабс-секретарь Ложи Силлаботоников, проездом посетив Чурих.
Здесь он написал оду «Восстань, судьбой благословенный!», выпил рябиновой, завещал свое тело местному кладовщику и к вечеру уехал. Завещание, впрочем, через семь лет переписал, решив упокоиться в мавзолее, выстроенном благодарными поклонниками.
Перед отъездом стихотворец задержался у ворот, глядя, как на специально отведенной площадке дрейгуры начищают ваксой тени. Ритмично мелькали щетки, кисло воняла в коробах вакса, тени поднятых , сизые под лучами позднего солнца, наливались странной, полуночной чернотой, и улыбки на довольных лицах дрейгуров становились широченными, как шаровары ландскнехтов. Вопрос о составе ваксы остался без ответа: помимо сажи, туда входил секретный «оживляж» – комплекс заранее подготовленных снадобий. Всасывая наваксенную тень в течение недели, дрейгур потом служил не за страх, а за совесть, впятеро дольше обычного.
Будь гроссмейстером Чуриха в тот день Эфраим Клофелинг, он прочел бы поэту целую лекцию о тенях, как проекциях телесных судеб на ткань мироздания, и вариантах их использования. Но Фрося надел гроссмейстерскую мантию в зале торжеств Башни Изысканий лишь десять лет спустя.
В итоге поэт уехал непросвещенным.

CAPUT XX
"МЕЖ ДЕРЕВЬЕВ БРОДЯТ ТЕНИ, И СМУЩЕННЫЕ РАСТЕНЬЯ
ШЕВЕЛЯТ КОРНЯМИ: КАК ЖЕ ТАК?.."

В тишине послышался близкий плеск волн. Озеро напомнило о себе и снова замолчало, наслаждаясь покоем. С ветки дерева сорвался ушастый филин-пересмешник, чихнул, вторя звукам озера, хрипло ухнул баритоном: «Голу-у-уба-а-а!», явно подразумевая недавнюю тираду Эфраима, и ухватил когтями зазевавшуюся мышку. Представление, как считал филин, заслуживало награды не меньше, чем слова глупой вигиллы, прошедшей мимо вкуснейшей мыши с преступным равнодушием.
Продолжив спуск к Титикурамбе, гроссмейстер с минуту о чем-то размышлял.
– Услуга за услугу, – наконец бросил он.
Анри обожгло ощущение близости чего-то непоправимого. Словно крылатый хищник навис над головой, а бежать некуда. Строго одернув себя (ишь, распустилась, мямля кисейная!), вигилла постаралась вернуть самообладание. Приметы не сулили опасность или беду. Напротив, и филин, и мискантная пыль на носу гросса, и объятие случайного кавалера – все сулило скорое исполнение желаний (правда, отягченное плодоносящими сливами, умноженными на обилие хвои под ногами). Надо будет договориться с гроссом: станет писать Месропу насчет поощрения, пусть выпросит месяц отпуска…
– Сударыня, вам известно, что один из ваших спутников – профос Надзора Семерых?
– Который? – машинально откликнулась Анри, и лишь потом сообразила, что выбрала наихудший ответ из всех возможных.
– Который? Ну, разумеется, не малефик, – с добродушной иронией отозвался Эфраим. – Профос Надзора на королевской службе? Блокатор – действительный член лейб-малефициума? Нонсенс и несуразица! Наш вредитель чист, аки агнец пред закланьем… э-э… виноват, обмолвился. На редкость неудачное сравнение. Учитывая печальные обстоятельства, приведшие сударя Мускулюса в Чурих, рекомендую нам обоим трижды подпрыгнуть на левой ноге во избежание сглаза!
Гросс неуклюже заскакал, уподобясь бесу-трясиннику, когда тот перепрыгивает с кочки на кочку. Анри не осталось ничего иного, как последовать примеру старца. Над головами людей веселился подлец-филин. Вкусно поужинав мышкой и прийдя в чудесное расположение духа, крылатый хищник радовался удаче: к хлебу насущному ему достались и зрелища.
– Ф-фух… нет, ну надо же!.. – возобновив путь к озеру, старец тяжко дышал. Голос его стал похож на орлиный клекот. – Никогда не предполагал, что буду отгонять сглаз от профильного вредителя! Язык мой… ох, в наши-то годы!… враг мой… Разумеется, сударыня, я имел в виду стряпчего. Как его зовут?
– Тэрц. Фернан Тэрц. Во всяком случае, так он представился мне.
– И, конечно же, вы не стали считывать его мана-фактуру. Я понимаю: арест, обстоятельства, присутствие постороннего, бегство сударя Мускулюса…
– Считывать мана-фактуру без разрешения объекта – нарушение корпоративной этики! – вигилла пыталась выглядеть оскорбленной. – И потом, зачем мне мана-фактура стряпчего, который явился к клиенту по вопросам банального наследства?
– Мало ли зачем… Допустим, председатель Месроп прав, и за сударем малефиком водятся грешки. Допустим, что стряпчий, посещая клиента глубокой ночью, вызывает подозрения. Допустим, они оба вам соврали: и Мускулюс, и Тэрц. Для сотрудницы Тихого Трибунала, возглавившей арест-команду, вы слишком доверчивы, голубушка… Этим, кстати, вы тронули мое старое сердце.
Эфраим на ходу подобрал длинную хвоинку и нарисовал в воздухе странную фигуру. Видимо, изобразил старое сердце, тронутое доверчивостью Генриэтты Куколь. Игла криптомерии пронзила сердце насквозь, после чего гроссмейстер выбросил ее в кусты.
– Я искренне рад сообщить вам сведенья, которые могут пригодиться Трибуналу. Так вот, Чурих в древности получил название от обилия чуров, водящихся здесь. Замок просто изобилует этими крохотными бестиями, шустрыми, проказливыми, но беззаветно преданными месту обитания. У нас нет необходимости считывать мана-фактуру гостей, пренебрегая корпоративной этикой и рискуя вызвать неудовольствие коллег. За нас это делают чуры. Всякий человек, попав в замок, своим дыханием колышет шерстку ближайших чуров. А по степени взъерошенности наших милых чуриков определить уровень маны гостя легче легкого. И Номочка, и братья Крученики, и ваш покорный слуга давным-давно обучены такой методике…
В подробности методики Анри решила не вдаваться. Раз гросс утверждает, что это так, остается лишь поверить. Не с потолка же он взял секреты Тэрца?
– А какое отношение имеет мана-фактура к членству в Надзоре Семерых? Вы говорите загадками, ваше чернокнижие…
– Отнюдь! У каждого из нас, сударыня, – я имею в виду мастеров Высокой Науки – свой уровень и спектр накапливаемой маны. У кого больше, у кого меньше, у одного мана чиста, как слезинка ребенка, у другого – полна эфирной шелухи и комков… Опять же, сказываются профиль и квалификация. Например, семанты, будучи вполне действующими чародеями, обладают ничтожным запасом маны. Но даже у обычного человека – плотника, бондаря, кондитера! – уровень присущей ему маны не бывает нулевым, иначе говоря, нейтральным. Нулевой границы достигают только…
– Я знаю, – перебила Анри, опасаясь, что лекция затянется до утра. – Нейтральный уровень встречается у шмагов, страдающих врожденным «синдромом ложной маны». Чистое, неизлечимое зеро, которое вызывает ряд провокативных видений. Нам на семинаре читали…
– Кто читал? – заинтересовался гроссмейстер. – Хальдор д'Альвейя? Винченцо Трембита? Лысый Чушик?
– Матиас Кручек, доцент Реттийского Универмага. Три года назад.
– О-о, вам исключительно повезло! Приват-демонолог Кручек – один из лучших теоретиков. Сфера его интересов гораздо шире, чем можно себе представить… Тогда, возможно, вы знакомы с работами Кручека, рассматривающими механику превращения мага в блокатора Надзора? «Квашеные чары»? «Феномен антиманы»? «Блокация как прикладная семантика»?!
– Мне очень стыдно, ваше чернокнижие. Я читала архивные выжимки, и то в крайне ограниченном объеме.
– Вам нечего стыдиться, это совсем не ваш профиль. Я имею в виду мантическую квалификацию, потому что на месте сотрудников Тихого Трибунала уделял бы куда больше времени изучению механизма блокации! Время, потраченное на сухую теорию, с лихвой окупается на практике. Ну и союзников, пусть даже действующих без оглядки на закон и корону, следует знать получше…
– Союзников? Вы подразумеваете Надзор Семерых?
– Вас это удивляет? Тихий Трибунал расследует преступления, связанные с отягчающим применением магии. Надзор Семерых в меру сил карает злоупотребления Высокой Наукой. С точки зрения Чуриха, который громили как первые, так и вторые, разница между вашей службой и орденом-невидимкой весьма условна. Станете ли вы после этого утверждать…
Гроссмейстер лукаво подмигнул вигилле, и сменил тему:
– Главное другое: согласно классическому теормагу, опуститься ниже нулевого уровня маносодержания для человека невозможно. Но, исходя из гипотез Матиаса Кручека – вполне возможно. Принципиально новое качество, достигаемое при переходе на отрицательные уровни. Мана в минус первой степени, в минус десятой… Антимана. Так вот, несчастный чур, чьей шерстки коснулось дыхание псевдо-стряпчего, облысел. Вместо того, чтобы стать пушистым сообразно уровню маны Фернана Тэрца, он пострадал от стригущего лишая – вдоль хребта, на боках…
– Бедняжка! – искренне посочувствовала Анри.
Вспомнился «Лобный Сновник»: «Если вам приснилось, что другой человек или благожелательный нелюдь покрылся лишаями, то вас будут осаждать просьбами о материальной помощи. Если же лишай передался больному по вашей вине, полной или частичной, ваши тайны станут открыты для любопытных.» Интересно, тот факт, что профос Надзора оказался в Чурихе при явном пособничестве, можно засчитать, как частичную вину?
Правда, это не сон, хотя похож на кошмар…
Эфраим Клофелинг внезапно остановился, плотнее закутался в бурку и посмотрел куда-то за спину вигиллы, в ночь и темень. Лицо старика выражало сосредоточенность и, как ни странно, ребяческое удовольствие, с каким мальчишка-озорник разыгрывает сверстника и хохочет над недотепой, попавшим впросак.
– Сударь Тэрц! – громко и отчетливо сказал гроссмейстер. – Вы не хотите присоединиться к нашей прогулке?

* * *

– Ымм-мы-ы… мыы-ы… м-м!…
Со стороны домика, расположенного по соседству, доносились странные звуки – словно кто-то пытался изъясняться с кляпом во рту. В итоге получалось жалобное мычание коровы, некормленной и недоенной.
Преисполнен сочувствия, Конрад отправился посмотреть, в чем дело.
Криков и ругательств за вечер он успел наслушаться всласть. Сестра-Могильщица оказалась опытным медикусом: красавица умело останавливала кровотечения, зашивала раны кривой иглой зловещего вида, вправляла вывихи и мазала ссадины жгучим зельем. Вот только про то, чтобы снять пациенту боль, она не думала. Видно, привыкла работать с мертвецами, которых хоть режь, хоть ешь – все равно ничего не чувствуют. Добросердечный гроссмейстер в конце концов не выдержал этой вакханалии и привлек к делу близнецов-крепышей в качестве анэстетов-болеутолителей. Лишь тогда вопли и проклятия смолкли.
Но чтобы больной мычал?
– Ум-м-ммых!.. хмы-ы…
Перед крыльцом домика на дощатом столе – на таких обряжают покойников – лежал блудный внук графа ле Бреттэн, Джеймс Ривердейл. Его аккуратно придерживали за руки-ноги два широкоплечих, мордастых дрейгура. Братья милосердия одинаково улыбались и не давали больному трепыхаться. А над Ривердейлом-младшим, умостясь на высоком сосновом чурбане, колдовал пульпидор Рене Кугут. Темнота не являлась для горбуна помехой: во лбу у него ярко сиял знакомый Конраду «третий глаз». Ретрактор, превратясь в сложнейший инструмент со множеством щипчиков, лопаточек, пинцетов и вовсе уж непонятных отростков, зеленовато светился наподобие болотного огня.
Семейная реликвия Кугутов ползала по лицу раненого с металлическим хрустом.
«Надо же, – с уважением оценил барон. – Едва самого залатали, взялся других лечить!»
Правая нога Рене белела свежим лубком. Рядом стоял прислоненный к столу костыль. Вокруг костыля важно прохаживались два трупиала. Этих птиц, иначе называемых коровьими ястребками, здесь водилось великое множество. Оперение трупиалов, голубоватое на груди и с зеленым отливом на спинках, в области головы и шеи было угольно-черным, что вызывало у барона неприятные ассоциации. Когда-то он хотел завести дома такую птичку, держать в клетке, и научить здороваться: «Добр-рое утр-ро, судар-рь!» Но знакомый птицелов отговорил: трупиалы оказались адски независимы, не поддаваясь дрессировке. Даже яйца они подкидывали в гнезда другим птицам.
«Если самка покинет стаю, – рассказывал птицелов, – ни один нежный друг не сопровождает ее и не тоскует по ее отсутствию, ни один задушевный или любящий голос не приветствует ее возвращения…» Выяснилось, что отсутствие нежности и взаимной привязанности у трупиалов доходит до высшей степени – полная независимость выражалась правилом: «Всяк делает, что ему угодно.»
После этого обер-квизитор проникся к коровьим ястребкам искренней неприязнью.
– Кыш! – прикрикнул он на птиц, гоня прочь.
К счастью, это не отвлекло лекаря и пациента от взаимных действий.
– Челюсть вправили, перелом за три дня срастется… – бормотал Рене, стараясь отвлечь и приободрить квестора. Однако тот отвлекаться не желал: по-волчьи сверкал очами, мотал головой, вынуждая ретрактор хрустеть вдвое громче, и мычал с угрозой, словно бугай при виде соперника.
Барон вспомнил, как Рене лечил его флюс, и проникся душевным пониманием.
– Вот с зубками хуже, зубки нам вышибли добрые люди… удачно приложили, ничего не скажешь… Ас'сарадх бонтхур адверсус мандибула!..
– Ммых-х… ннах-х…
– Фрагиум целер д'харна! Ничего, вырастим, моххар алицуи дентес рекреато… будут как новые… ар'хъям витус глориано н'остр!
– Мммм…
– Обождите пару минут, я заканчиваю!
Последние слова адресовались барону.
– Ад'самор гингива! Нъюмба кавум ос!
– Ыммм!!!
Квестор глухо взвыл, глаза его едва не вылезли из орбит.
– Ваша светлость, не откажите в любезности! – Рене отряхнул руки, словно юный безобразник, минутой раньше вздумавший копаться в муравейнике. – Растопчите эту пакость, а то я со своей ногой…
На миг барону почудилось: под столом шевелится мерзкая тень, похожая на клубок пиявок-призраков. Конрад поспешил растоптать дрянь, как просили. Старался он от души и прекратил вбивать каблуки в землю, лишь когда под ногами образовалась ямка глубиной пальца в три.
– Благодарю вас. Сейчас зафиксируем челюсть – и баиньки… Эй, приятель, подержи ему голову, – скомандовал Кугут ближайшему дрейгуру.
Когда процедура (на язык так и просилось: «экзекуция») была закончена, и дрейгуры унесли слабо сопротивляющегося квестора, горбун с трудом поднялся, опершись на костыль.
– Мне сказали, вы решили поселиться в одном доме со мной?
– Совершенно верно.
– Отчего, ваша светлость? Случайная прихоть? Большая любовь к скромному пульпидору?
– Пусть будет большая любовь, сударь. Давайте, я помогу вам дойти.
Беседовать можно было и здесь, в темноте, но чурихская кадавральня наводила на барона уныние. В доме он чувствовал себя привычнее. У Рене нашлась свеча; пульпидор зажег ее, потерев фитиль между пальцев. Свечу барон пристроил на сундуке; пододвинул табурет ближе к кровати, на которой расположился Кугут.
– Мне повезло, – без долгих предисловий сообщил обер-квизитор. – Я видел уникальное зрелище: Черный Аспид врачует белого рыцаря. Вроде бы, сострадание и помощь ближнему – не по вашей части. Или я ошибаюсь?

* * *

– Как вы узнали, что я слежу за вами? – мрачно осведомился Фернан Тэрц.
Профос вышел из-за ствола криптомерии, густо обвитого плющом. Багряные днем, листья плюща сейчас, в призрачном свете луны, напоминали пятна засохшей крови. «В-вы-ы! в-ва-а…» – откликнулся сверху филин-пересмешник, но профос насупил брови, ветка под наглым филином хрустнула, и птица сорвалась с дерева, благоразумно улетая прочь.
– Доброй ночи, – ответил вежливый гроссмейстер. – Я рад вас видеть. Вы не поверите, но я действительно…
Тэрц сделал жест рукой, показывая, что оценил приятность обращения.
– И все-таки, ваше чернокнижие? Мне казалось, я сделал все возможное…
– Вы были великолепны, сударь профос. Мне помогла чистая случайность, которой вы не могли предвидеть. Дело в том, что я – сын Бруно Клофелинга, мага-духовника при дворе герцога Губерта.
– Умеете вызывать духов из бездны? – профос позволил себе открытую издевку. – Так это много кто умеет… Или среди бестелесных созданий у вас есть осведомители? Полезные, весьма полезные знакомства!
– Я бы сказал иначе, коллега, – слово «коллега» в устах гроссмейстера прозвучало совершенно естественно. – В юности я пошел наперекор воле отца, изменив семейной традиции, но кое-что из наследственных способностей сохранил по сей день. Если у человека на плече сидит даймон, когтистый упрямец-даймон, толкая на разные сомнительные поступки – я вижу этого даймона. Я слышу его шепот, беззвучный для остальных. На вашем левом плече сидит даймон обиды и мести. Обида застарелая, к ней вы привыкли, а с желанием мстить успешно справляетесь, держа даймона в узде. Вы – сильный человек, сударь профос. Мне не хотелось бы знать, какая беда толкнула вас на путь блокатора, дав жизнь даймону на плече… Но помните: ваш даймон способен разоблачить вас, несмотря на все усилия блокации.
– Что же мне делать?
Беспомощность вопроса потрясла вигиллу. Таким она видела профоса впервые.
– Не сталкиваться с потомственными духовниками, пусть даже сменившими профиль. Или избавиться от даймона. Я понимаю, это трудно, почти нереально. Обуздать себя – иногда это непосильная задача даже для опытного венатора, легко обуздывающего самых диких детей геенны.
Складывалось впечатление, что два немолодых волшебника – настоящий и бывший – говорят о чем-то, хорошо знакомом им обоим, и закрытом для непосвященного слушателя. Анри доводилось присутствовать при схожих беседах: поэты, актеры, солдаты, путешественники – люди, ранее незнакомые, находили общий язык сразу, без помех, отчего вигилла чувствовала себя лишней, скудоумной бездельницей, торопясь уйти.
Сейчас уйти было некуда.
– Я бы с удовольствием спустился к озеру, – после долгого молчания произнес Тэрц. – Вы пригласили меня составить вам компанию. С даймоном или без, я согласен.
– Разумеется! Прошу вас…
Эфраим посторонился, чтобы профосу было удобно шагать рядом с ним. Тропа не отличалась шириной, и Анри пошла сзади. Правила хорошего тона предписывали пропускать даму вперед, но хороший тон затерялся в ночи. Склон сделался более пологим, дыхание озера надвинулось, остужая виски. Под ногами шуршал песок.
– Надеюсь, сударь профос, ваш… э-э… служебный интерес к Чуриху удовлетворен?
– Вполне, ваше чернокнижие.
– Без последствий, неприятных для нас обоих?
– На сегодняшний день – да. Суть чурихских исследований в области умбрологии мне ясна. Я рассчитываю, что практика теневых экспериментов на добровольцах будет вами прекращена до более полного теоретического обоснования.
– Можете быть в этом уверены.
– Чурих откажет квесторам в обещанной трансплантации?
– Безусловно. Нам необходимо как можно тщательней изучить связь «спутников». Путаница с именами, летаргия и другие скверные последствия сводят на нет все положительные стороны трансплантации! Кроме того, квесторы пострадали в стычке, а кризисный период после пересадки теневого фрагмента очень тяжел. Даже полностью здоровый человек проводит в постели не меньше трех дней…
«Бросало то в жар, то в холод, – вспомнила Анри рассказ Гвоздилы о болезни, постигшей вора. – От жуткого зуда едва не сошел с ума…» Да, от дурацкой стычки на перекрестке была и польза: хитроумный гросс, не нарушая буквы соглашения, откажет квесторам на законных основаниях. Забота о здоровье раненых, противопоказания, обстоятельства, случайно открывшиеся некромантам… Если понадобится, можно, не называя имен, упомянуть интерес к чурихской умбрологии со стороны Тихого Трибунала и Надзора Семерых. Короче, не видать квесторам добавочных теней, как собственных ушей!
Вигилла еле слышно хихикнула.
– Интересно, кому назначались «дивные руки» плотника Ендры Драмбаля? – бросила она в спину Клофелинга. – Драчуна и смутьяна, чью тень мы укрощали всей компанией? Племяннику барона? Чтоб лучше руководил?
– Джеймсу Ривердейлу, – не оборачиваясь, равнодушно ответил гроссмейстер. – Бойцы часто желают иметь дополнительные руки. Хотя лично я рекомендую им запасную голову. Но они не верят. Им даже родная голова кажется лишней.
– А что заказала Агнешка Малая? Третью ногу? Второе седалище? Восьмые клыки?
– Это как раз неважно, – вмешался Фернан Тэрц, не дав гроссу ответить. – Важно другое: что обещали квесторы Чуриху за помощь? Я прав, ваше чернокнижие? На месте главы здешнего Совета я бы обязательно подчеркнул, какое великое одолжение я делаю рыцарям Утренней Зари, принимая участие в их благородном деле… И назначил бы за свою доброту подходящую цену.
Мужчины остановились, глядя друг на друга. Они были очень похожи: рельефные лица, худоба, привычка наклоняться вперед, вглядываясь в собеседника. Профос Надзора и гроссмейстер Совета Высших некромантов вполне могли сойти за отца и сына, повздоривших из-за пустяка. И Фрося при необходимости, пожалуй, с успехом сумел бы прикинуться дамским лекарем-чревоугодником или богатеньким сибаритом, пьяницей и насмешником, как Тэрц легко притворялся стряпчим.
«Это больше, чем личина, – думала Анри. – Это лица. Разные лица одного и того же человека. Вот что надо забирать у теней: лица…»
– Я назначил цену, – сказал Эфраим Клофелинг. – Великую цену.
– Великую для вас? Или для них?
– И для них, и для меня.
– Какую, если не секрет?
– Какие секреты между нами… В случае победы они гарантировали мне свободный доступ к Омфалосу.
Нет, это не было маской, личиной или одним из запасных лиц. Профос действительно удивился. Похоже, Тэрц ожидал чего угодно, но только не этого.
– Зачем вам понадобилась пустая безделушка?
– Ее изготовил мой отец, Бруно Клофелинг. По приказу герцога Губерта.
Старик снял тюбетей, скомкал его в руке и тихо добавил:
– Омфалос – это все, что осталось от магистра… э-э.. Хендрика Високосного. В какой-то степени это и есть сам магистр.

* * *

– Я знал, что вы догадаетесь, – спокойно кивнул Рене. Тени на лице горбуна качнулись, оплыли потёками туши. – Когда вы поняли, что я – Черный Аспид?
– Начал подозревать, когда вы сообщили, что ваш медальон – Пуп Земли. Уверился же окончательно, когда ваши соратники на перекрестке ударили в спину квесторам, а потом не стали обвинять вас в краже святыни. Да и белые не случайно погнались за вами. Вы знакомы?
– Лично? Нет. Но в столичной галерее Ордена есть изображения всех владык Майората. Они наверняка узнали меня по портрету. Что же до сострадания и помощи… Черный Аспид, который сбежал из Майората, выкрав Омфалос – личность противоречивая. Я уже не тот, каким был, занимая Цитадель. А как колдун-медикус, я давал клятву.
Влетев в комнату, шестикрылый мотылек-пыльцеед начал кружить вокруг свечи. По стенам заплясали черные танцоры, изгибаясь и подпрыгивая. Нехорошо прищурясь, Рене Кугут наблюдал за гибельным танцем мотылька. Барон хотел отогнать глупую комашку от пламени, но опоздал. Легкий треск, облачко приторно-сладкого дыма – и танец на стенах прекратился.
– Ваши соратники были уверены, что вы действовали в интересах… м-м-м… темных идеалов? Ваш отказ вернуться в Майорат весьма их обескуражил…
– О да! – горькая усмешка походила на кривой порез от ножа. – Сперва мои доблестные гвардейцы решили, что я попросту сбежал, прихватив Омфалос. В общем, правильно решили. Засада на Чуме – она была на меня, а не на квесторов. Но когда гвардейцы увидели, как я удираю от рыцарей Утренней Зари, ведя их прямиком в ловушку – уверен, они преисполнились восхищения! Еще бы! По их мнению, я действовал, как само воплощение Зла: подло, коварно, вероломно, нарушая правила и презирая запреты… Обманул всех дважды: бежал с крепундией, вынудив соратников снарядить погоню. А потом, открыто переодевшись в цвета Тьмы, выехал навстречу квесторам, спровоцировал светлых на нападение вне территории Майората и заманил в засаду, предназначенную для меня! Гениально подлый план Черного Аспида! Уверен: дурачье мной гордилось…
Тон Рене неприятно резанул слух барона. Раньше Конрад не замечал за пульпидором высокомерного презрения.
– А на самом деле?
– Я уже говорил вам. Она умирает, я хочу спасти ее! Овал Небес, когда же вы наконец поверите в мою искренность…
– Я верю вам, верю! – торопливо перебил Кугута барон, чувствуя, что сентиментальный Черный Аспид сейчас впадет в истерику. Видимо, служение Тьме даром не проходит. – И готов помочь. Я только одного не понимаю: зачем вы ввязались в эти игры? Молодой человек из приличной семьи, образованный колдун, опытный пульпидор… Свет-Тьма, Добро-Зло, квесты – по большому счету, просто ребячество. Забавы великовозрастных недорослей, простите за прямоту. Вы умны и деловиты, могли бы…
– Умен? Деловит? Колдун из приличной семьи?! – Рене уже кричал, яростно брызжа слюной, и обер-квизитор отодвинулся подальше. – Посмотрите на меня, ваша светлость! Я горбатый урод! Тот квестор, которого я лечил, если не ошибаюсь, графского рода. Их командор – ваш родственник, да? – дворянин. А как насчет белого квестора-некроманта, магистра и полного мага?! Он мой ровесник! И вы еще спрашиваете…
Барон прикусил язык. Глупо получилось. Завел разговор, не подумав – только чтоб заговорить пульпидору зубы, отвлечь от скользкой темы… Забыл, твоя светлость, кто из вас двоих – специалист по заговариванию зубов?
– …Орден Зари – единственный орден, где для рыцарского статуса не требуется дворянства! И я стал рыцарем! Черным Аспидом! Воплощением темной стороны равновесия! Я достиг всего, чего может достичь человек моего происхождения и положения. Дворяне и маги, рыцари Вечерней Зари, служили мне, выполняли мои приказы…
Голос Рене набрал силу, стал глубже, в нем пробились властные нотки. Горбун больше не кричал, он говорил, вещал: уверенно и величественно. Комната наполнялась мрачной силой, как флакон аптекаря – ядом; пламя свечи в испуге съежилось перед Тьмой, вознесшей голову. Казалось, еще немного – и тонкие стены пристанища не выдержат, развалятся карточным домиком под напором изнутри.
– О, это сладкое бремя власти! бремя славы! бремя Темного Владыки!..
Внезапно пульпидор умолк и сник, будто снизошедшая на него Тьма покинула своего избранника. На груди Рене, ясно виден в растегнутом вороте рубахи, шел черно-белыми пятнами медальон. Омфалос напоминал волдырь, налитый изнутри гноем.
– Моим кумиром с детства был Губерт Внезапный, – чуть слышно проговорил горбун. – Я всегда хотел хоть капельку походить на герцога. Красота, сила, титул, слава… Что ж, я приблизился к идеалу настолько, насколько возможно: рыцарь Ордена Зари, победитель Белого Голубя, Черный Аспид… Надо подняться на вершину, чтобы оттуда увидеть: все зря. Муравей перед драконом – вот кто я по сравнению с ним. Горбатый колдунишка-простолюдин, возомнивший о себе невесть что… А она  по-прежнему умирает: день за днем, год за годом. Орден, Завет, идеалы… Плевать! Я хочу спасти ее. Это все, чего я хочу.
– Вы хотели передать крепундию в Надзор Семерых. Верно?
Кугут угрюмо кивнул.
– Пожалуй, я в силах вам помочь. Я знаком с Гувальдом Мотлохом, верховным архивариусом Надзора Семерых. По возвращении в столицу я мог бы…
– Вы не шутите?!!
– Нет. Не скажу, что мы с верховным архивариусом – близкие друзья… Но я попытаюсь свести вас. Если, конечно, капитул Надзора не будет против. И не надо меня благодарить! – Конрад жестом остановил Рене, багрового и задыхающегося от возбуждения. – Я еще ничего для вас не сделал. Обождите результатов.
– Возьмите ее.
Рене произнес это так, словно расставался с возлюбленной.
– Хотя бы на ночь. У вас она будет в большей сохранности. И потом… Я не хочу сегодня видеть сны.
– Польщен вашим доверием, молодой человек, – барон не удержался, позволив себе чуть больше язвительности, чем следовало бы. – Но я бы посоветовал вам просто снять медальон и положить рядом, на табурет.
– Возьмите, прошу вас!
«В конце концов, не такой уж кошмар мне снился, – вздохнул фон Шмуц. – Разве что в конце. С определенной точки зрения, это даже интересно…»
Увы, аргументы не отличались убедительностью.
– Хорошо, я возьму. Утром верну.
– Храни вас Ползучая Благодать!
– Вам вредно нервничать, молодой человек. Ложитесь лучше спать. У всех нас выдался тяжелый день. Хвала Вечному Страннику, он закончился, и не так плохо, как мог бы. Доброй ночи.
Забрав свечу, барон оставил Черного Аспида наедине со здоровым сном.

SPATIUM XX
ТАЙНА, УПАВШАЯ С БАЛКОНА
или
ВОСПОМИНАНИЯ ЭФРАИМА КЛОФЕЛИНГА

Когда-то, давным-давно, Эфраиму Клофелингу исполнилось тринадцать лет.
Сейчас в это трудно поверить. Но лопоухий, нескладный, тощий, несмотря на все усилия мамы, бабушки и доброй поварихи Тильды, подросток, любимый сын духовника Бруно, тоже не дал бы веры россказням о дряхлом гроссмейстере-некроманте. Фантазии языкатых врунов-трубадуров: вот как иногда выглядит жизнь человеческая, если смотреть не снаружи, а изнутри, как узник из темницы или птенец из яйца. Между двумя ипостасями – застенчивым юнцом и общительным старцем – раскинулась пропасть; но именно в тринадцатый день рождения возникла первая трещина, первый разлом грядущей бездны.
Впрочем, изредка, глядя из окна на озеро Титикурамба и видя за озером зловещие башни Чуриха, Эфраим мечтал, как однажды, могучий и победоносный, во всеоружии магии, он завоюет гнездо ужасных некротов и превратит его в истинную колыбель Высокой Науки, творящей чудеса во имя жизни на земле.
У судьбы есть чувство юмора.
Сбегая по лестнице Цитадели, прыгая через ступеньку и еле удерживаясь от страстного желания съехать вниз по перилам, – что, конечно, недостойно взрослого человека! – Эфраим размышлял о тайне. О тайне сокровенной, ответственной и, вне сомнений, исключительной. Пожалуй, у каждого в столь важном возрасте есть тайна. Он догадывался об этом, но ни капельки не огорчался. Далеко не каждый владеет секретами сильных мира сего, совсем не каждого приветствует милостивым подзатыльником его высочество, пятый герцог д'Эстремьер, – и уж точно не каждому ласково улыбается Хендрик Високосный, чей взлёт родил сплетен больше, нежели подвиги Нихона Седовласца.
Тайна пряталась за частоколом сплетен, лукаво подмигивая глупцам в щель.
Кроме тайны, Эфраима очень заботили капризы Янци, внучки поварихи Тильды. Доведись ему сравнивать владение тайной с Янциной симпатией, выбирая, и будущий гроссмейстер затруднился бы отдать предпочтение чему-то одному. Поведать тайну поварихиной дочке означало снискать расположение пышечки-душечки, как звал девицу папа Бруно, посмеиваясь над увлечением сына. Папа знал толк в пышечках; знание прелестного предмета в семье Клофелингов было наследственным, как духовиденье. В тринадцать лет такой куш, как Янця, выглядит очень заманчиво. Но ублажить предмет воздыханий можно и более простым способом – например, подарив цепочку с золотым хомолюпусом. А тайна, раскрытая единожды, мигом теряет ценность, как скромная девица – невинность.
Сын Бруно был рассудителен не по годам.
Увлечен размышлениями и разогнавшись сверх меры, он налетел в дверях, ведущих во двор замка, на расфуфыренного, будто павлин, коротышку – этот дворянин вчера прискакал на рассвете по личному приглашению герцога. Несмотря на малый рост, гость крепко стоял на ногах. Юному волшебнику показалось, что он врезался в стену крепости. Вдобавок Эфраим разбил нижнюю губу о твердый, глянцево блестящий лоб гостя. Губа напухла, грозя в скором времени стать поджаристой оладьей.
– Извините, сударь, – с трудом выговорил Эфраим.
– Извините, ваша светлость, – строго поправил коротышка, но на самом дне его льдистых, блекло-голубых глазок пряталась незлая усмешка.
– Извините, ваша светлость, – послушно согласился Эфраим.
Он вспомнил имя и титул дворянина: папа говорил с Карлом Беркадором, советником его высочества, о приезде Огюста, барона фон Шмуца, человека сурового, с принципами, но верного и щепетильного. Еще папа говорил, что для герцога очень правильно заручиться содействием барона в нынешнем щекотливом деле. Про само дело Эфраим ничего не узнал, потому что был изгнан из отцовских покоев. Тоже мне, заговорщики! Нас хоть огнем пытай, хоть допросными чарами, мы никому ни слова, ни словечка…
– Скажи женщинам, пусть намажут тебе губу конопляным маслом, – добавил барон, человек суровый и с принципами, прежде чем уступить дорогу.
Кивнув и сразу забыв о женщинах с их маслом, Эфраим стрелой вылетел во двор.
Солнце, ласковое солнце начала осени, набирало в пригоршню золотой воды и брызгало на замок. Солнце по-матерински любило Орден Зари, лаская его средоточие всеми доступными способами. Казалось, еще немного, и замок прогнет спинку, замурлыкав, словно котенок. Цитадель не была крепостью в прямом смысле этого слова: вряд ли бы здесь удалось выдержать правильную осаду или штурм. Губерт Внезапный приказал возвести подарок , игрушку, шкатулку, где можно с удовольствием проводить досуг в приятной компании или заниматься учеными изысканиями – но при этом внешний вид замка должен ясно говорить о рыцарстве, благородстве и возвышенных идеалах. Странные, расплывчатые указания приводили строителей в бешенство, но возражать или спорить с Внезапным никто не рискнул. Возвели, как велено, и получилось хорошо.
На взгляд Эфраима, куда лучше, чем скучная неприступность родового замка д'Эстремьеров.
Тринадцатилетний юбиляр завертел головой, осматриваясь. За его спиной, в дверях, вбитым в порог гвоздем торчал барон Огюст, как если бы забыл, куда собирался идти. Дальше, у колодца, увлеченно жестикулируя, герцог Губерт о чем-то беседовал с духовником Бруно и полной, некрасивой дамой, одетой в наряд сивиллы, расшитый звездами и листьями лавра. Даму звали Эсфирь Кольраун, и была она чрезвычайно, до неприличия молода: чуть старше двадцати лет. Приехала дама в карете, два дня назад. Это папа дал его высочеству совет – обратиться к хусской сивилле. Несмотря на молодость, сказал папа, Фира обладает исключительным талантом ясновиденья, и никто лучше ее не составит гороскоп на младенца. Кроме того, Фира умеет хранить секреты. «В нашей ситуации…» – сказал папа, замолчал, протянул длинную руку, ухватился за оттопыренное ухо сына и извлек наследника из-за шторы.
Так что, кроме имени, Эфраим ничего не узнал ни про сивиллу, ни про нашу ситуацию. Верней, это папа думал, что сын ничего не узнал. А у сына имелась тайна, и тайна много чего могла подсказать.
Не только молоденькие сивиллы умеют хранить секреты.
Мы тоже не пальцем деланы.
Никого из рыцарей Ордена во дворе не наблюдалось. Турнир, когда двуцветные бойцы спешили преломить копья во славу идеалов, и тем самым заложить очередной камень в невидимый фундамент мироздания, завершился в конце лета; следующий будет весной. Насчет рыцарей мнение Эфраима раздваивалось и колебалось, как человек, встретивший доппельгангера. Присутствуя при беседах магистра Хендрика с папой и его высочеством, он искренне полагал рыцарей нелепыми дурачками, неспособными оценить тонкость чародейной мысли, зато мастерами превращать любое открытие Высокой Науки в посмешище. Но во время турниров, когда всадники сшибались друг с другом, герольды выкрикивали имена победителей, славя поочередно Зарю Утреннюю или Вечернюю, а ряды бойцов в черно-белых плащах выкрикивали здравицы Хендрику Високосному и Губерту Внезапному, и эхо металось по двору замка, а грудастая Янця с восторгом и обожанием глядела на стройных героев, часто-часто моргая пушистыми ресницами…
В такие минуты убеждения подвергались серьезному пересмотру.
Сняв берет и почесав затылок – дурная привычка, от которой мама тщетно пыталась избавить любимца, – Эфраим решил подойти к колодцу, испытав утреннее настроение отца: прогонит или нет? Но судьба распорядилась иначе. Тупой удар тела о булыжник, которым был вымощен двор, получился тихим и совсем нестрашным. Секунду будущий гроссмейстер тупо глядел на изломанное, содрогающееся тело магистра Хендрика; потом он сделал шаг назад, будто собирался еще раз столкнуться в дверях с бароном фон Шмуцем, разбив губу, затем взбежать задом наперед обратно по лестнице в спальню – и время пойдет наоборот, все вернется, и можно будет исправить, предупредить, помочь…
Нет.
Тайна умирала на булыжнике, рухнув с балкона.
– Лекаря! Скорее!
– Магистр!.. с балкона…
И дрожал в золотом воздухе осени вопль Губерта Внезапного:
– Бруно! Спаси ее, Бруно! Умоляю…
Маг-духовник уже бежал от колодца к разбившемуся магистру. Никогда Эфраим не видел отца таким сосредоточенным, и никогда больше не увидит.

CAPUT XXI
"ТЫ СКАЖИ, ЧАРОДЕЙ: ЧТО Ж ТАК МНОГО ЛЮДЕЙ,
ЧТО Ж ТАК МАЛО ХОРОШИХ ИДЕЙ?.."

Мир рассекали прямые линии, деля все вокруг, до горизонта, на черно-белые квадраты. По квадратам, как сомнамбулы, медленно двигались фигуры двух вызывающих зубную боль цветов; некоторые из них казались барону смутно знакомыми. Огромную игральную доску вздыбили холмы и перелески, дома и замковые башни; вдалеке блестела смоляная гладь озера.
Приют умалишенных героев размером с целый мир.
Конрад раздвоился: он одновременно находился на доске, охраняя Черного Короля – и наблюдал за происходящим со стороны. К Королю приближались две белые фигуры: Рыцарь и Зверь. Их сияние ослепляло.
– Сударь, вам вредно так сильно сиять. Выгорите дотла и лишитесь сил, – вежливо обратился барон к Белому Рыцарю.
Рыцарь не ответил; лишь мотнул головой, громко скрипя заржавевшими латами.
– Вам не место здесь, сударь, – барон не оставлял попыток увещевания. – Нам всем здесь не место. Предлагаю разойтись по-хорошему…
Рыцарь потащил из ножен длинный меч. Он тащил и тащил, а меч не кончался и не кончался, вытянувшись, наверное, на целую лигу. Вместе с мечом вытягивалась и истончалась рука Рыцаря: того и гляди, превратится в паутинку и оборвется.
Сбоку к Черному Королю крался Белый Зверь. Барон погрозил Зверю пальцем, намереваясь заступить дорогу, но тут из кустов выскочил Черный Донжон с полыхающей зубчатой верхушкой и, издав боевой клич, рухнул на Зверя.
– Дубина вислоухая! – орал Донжон, хлопая чугунными губами-ставнями на верхней бойнице; он подмял Зверя под себя и теперь скручивал ему лапы. – Придушу ду…

– …рищу! – на этом выкрике Конрад проснулся.
За стеной кипела яростная возня, слышалось рычание и сдавленные ругательства. Ржавыми латами из сна громко заскрипела дверь. «Непорядок: в домике Германа петли смазали, а тут забыли,» – отметил барон, вскакивая с ложа и доставая из-под подушки кинжал. Вчерашняя ночь повторялась. Сейчас в комнату войдет Икер Тирулега с пойманным снуллем, Конрад, не разобравшись, загонит старика на потолок…
Вместо Тирулеги в дверях безмолвным призраком возник Белый Рыцарь. Упав из окна, свет луны облил фигуру гостя расплавленным воском, серебром блеснул на лезвии кривого ножа, коснулся лица…
– Что ты здесь делаешь, Герман? Ты болен. Немедленно возвращайся в постель!
– Омфалос!
– Что вы себе позволяете, молодой человек?! Хотите, чтобы гроссмейстер Клофелинг из вас дрейгура сделал? А ну, быстро…
Гигантской куклой-неваляшкой Герман качнулся вперед. Молча он попытался левой рукой схватить дядю за горло. Оплывшее лицо оказалось совсем рядом, пуговицы глаз тускло блестели с безжалостным равнодушием. Заворожен этим зрелищем, обер-квизитор едва успел увернуться. Герман наискосок взмахнул ножом, распоров рукав ночной сорочки барона и оцарапав дядину руку.
Сейчас стратег-командор был очень похож на собственного папашу, Хальдрига Разбойника, обуянного приступом белой горячки.
– Любимый племянничек, – прошипел барон, чувствуя, как темная ярость вскипает где-то на задворках души. Такого с обер-квизитором раньше никогда не случалось. Приходилось часть внимания тратить на контроль мерзкой волны, не давая бешенству захлестнуть рассудок. – Добром прошу: угомонись…
В ответ Герман полоснул дядю ножом по щеке. К счастью, благодаря несомненному преимуществу малого роста, Конрад сумел нырком уйти влево. Трудней оказалось во время нырка не вспороть племяннику живот длинным, острым как бритва, анхуэсским клинком. Правая рука, обретя чудесную самостоятельность, предлагала здравому смыслу посторониться и дать ей, руке, одним изящным аргументом завершить спор, после чего можно будет лечь спать дальше. Заставив мятежницу-руку повиноваться, барон поймал момент, когда контуженный стратег, промахнувшись, сильно развернулся боком, – и от всей благодарной души приласкал ребра Германа локтем.
Во избежание дальнейших разбирательств он подсек племяннику ноги.
Грохот упавшего стратега заставил дом содрогнуться.
– Шумный вы, сударь… – проворчал барон, и тут же с никак не меньшим шумом свалился на пол: подлый рыцарь Добра дернул дядюшку за щиколотку. Нож стратег выронил. Сейчас он, сопя и пыхтя, пытался навалиться сверху, придавить и добраться наконец до вожделенного медальона.
– Омфалос!
Конрад вывернулся, откатился к стене. Крепундия на груди ощутимо пульсировала, подобно второму сердцу. Именно от нее поднималась волна, мутившая разум. Едва барон осознал это, как сразу стало легче, ярость схлынула – а из глаз брызнули осенние звезды. Кулак стратега врезался в скулу, словно таран – в крепостные ворота. Ничего не видя, ошеломлен ударом, барон машинально отшатнулся.
Что-то громыхнуло в стену возле уха: кулак или нога.
– Прекратить! Бдительный Приказ!
Требовалось короткое мгновение передышки. Властный, хотя абсолютно бессмысленный в данной ситуации окрик сделал свое дело: Герман замешкался, и обер-квизитор принял решение. Очень не хотелось бить племянника по контуженной голове. Но иного выхода барон не видел. Будем надеяться, потеря сознания благотворно скажется на упрямом родственнике.
Идея без промедления воплотилась в жизнь.
Барон чуть не вывихнул кисть: голова племянника оказалась просто каменной, право слово. Давешняя контузия осталась загадкой: булава должна была разбиться о череп стратега, как стекло. Встав над бесчувственным Германом на колени, Конрад без церемоний содрал с молодого человека рубаху, мешком напялил на руки, сведенные за спиной, и туго стянул запястья длинными рукавами. Отдышавшись, нашел в багаже запасной ремень: для ног. «Уж не перестарался ли?!» – тревожно ёкнуло сердце. Нет, дышит. Хвала Вечному Страннику, покровителю буйных. Так, с одним светочем управились – самое время поглядеть, что творится у пульпидора.
Морщась от боли, Конрад толкнул дверь.
В коридорчике ворочалась черная масса: хрипела, топала, неразборчиво ворчала и рычала. Барон попятился. Кинжал остался под кроватью, а переть на это  с голыми руками – благодарю покорно! Даже зная, что посмертно тебе дадут «Героя Отчизны» с бантами и рюшами…
– О, светлость! А у меня сеструха мозгой двинулась. Пришлось вязать. Ну, куда ее теперь?
Масса распалась на два фрагмента: стоячий и лежачий.
– Несите в мою комнату, Кош. Похоже, у нас общие хлопоты. Мне тоже пришлось связать своего племянника.
– Да ну! – непонятно чему обрадовался рыжий хомолюпус. – Во жизнь!
И пнул скулящую волчицу: без злобы, но сильно.

* * *

Лунная дорожка бежала по черной глади озера.
– У архивариуса Землича не было сына. У него была дочь, Хендрика Землич. Природная семантисса, самоучка, возлюбленная Губерта Внезапного, магистр Ордена Зари, предмет ревности ее высочества Флоры д'Эстремьер. Вот и вся тайна, простая, скучная и очевидная, как любой секрет под Овалом Небес. Когда Хендрика разбилась, упав с балкона, она носила ребенка.
Хотелось встать на дорожку из желтого, дробящегося света и убежать далеко-далеко. Туда, где дремлет уставшее за день солнце. Где трубадуры поют о любви и ненависти, бедах и счастье, и можно слушать, сокрушаясь или восторгаясь, не думая о какой-то Хендрике Землич, умершей в дни седой старины, в ярком свете дня, в присутствии горстки людей.
Седая старина сняла тюбетей и скомкала в кулаке.
Стало отчетливо видно: гроссмейстер Эфраим невообразимо, ужасающе стар. И вряд ли долго протянет. Маги с высоким уровнем личной маны живут дольше обычных людей и своих более скромных коллег. Но ненамного – на треть, иногда на половину обычного срока жизни. Достаточно, чтобы заслужить зависть; недостаточно, чтобы заслужить зависть, граничащую с ненавистью.
В роще над озером звенели цикады. Раньше их не было слышно, а сейчас словно невидимый дирижер вышел к оркестру, постучал палочкой о пюпитр с нотами и взмахнул руками: начали! Легкий ветер нес аромат хвои, диких лилий, слабой прели. Ветер собирал все это богатство в ладонях и увлекал над озером к Майорату, где до сих пор стоял игрушечный замок, высился балкон и остывал в ночи булыжник двора, на котором умерла Хендрика Землич. Принцесса на бобах, тебя украл, сожрал и переварил дракон времени, змей сплетен, оставив в людской памяти смехотворное чудо-чудовище – вот он, автор «Максим» и «Завета», магистр нелепого ордена, фаворит взбалмошного, глуповатого, эксцентричного герцога…
– Позже, еще до того, как окончательно рассориться, я спрашивал отца: что он сделал, повинуясь приказу Губерта? Ведь спасти Хендрику не смог бы самый гениальный медикус! Да и сделанное отцом нельзя назвать спасением… "Я сделал омфалос ," – неизменно отвечал Бруно Клофелинг. Он лгал, верней, говорил не всю правду: создать омфалос, пуповину личности – каморку с тремя старушечками, как называла его Хендрика – не под силу магу. Думаю, тут сыграла роль врожденная способность самой Хендрики к магосемантике…
Рыба плеснула у берега.
Старик замолчал, вслушиваясь: поздний рыболов, чья память переполнена воспоминаниями о былых удачах и неудачах, и новый улов вряд ли что-то прибавит к сокровищнице.
– Умирая, она начала проваливаться в собственный омфалос, сводить гибнущую личность к точке, где рождение и смерть – еще бессмысленные, несуществующие понятия. Не спрашивайте, как она это делала: я не знаю. Действия гениев порой напоминают чудо. Это потом приходим мы, и разбираем чудо на части, объясняя, приспосабливая, превращая в обыденность… или не превращая. Точно так же я не знаю, что сделал мой отец для консервации омфалоса Хендрики Землич. Бруно Духовидец не уступал мне-сегодняшнему в мастерстве, хотя наше мастерство – разного рода. Могу лишь предполагать, что жизнь Хендрики была замкнута в кольцо. Раз за разом, запершись в омфалосе, в каморке с троицей древних прях, она двигалась от рождения к смерти, и снова, и опять, по кругу, как ходит дряхлая лошадь у ворота маслобойки…
– От рождения к смерти ? – внезапно спросил Фернан Тэрц.
– Вы правы. Финальным порогом был момент консервации: до смерти, реальной смерти, как я полагаю, оставалось минут десять-двадцать. Можно замкнуть жизнь в кольцо – но только если в оправу кольца не вставлен черный алмаз: смерть. Вы должны помнить историю Аманды Ланивьер, Принцессы-Грёзы, которая таким образом провела больше года в гробу из зачарованного хрусталя…
– Да, я помню, – со странной интонацией ответил профос Надзора Семерых.
– Медальон, который Губерт Внезапный до конца своих дней носил на груди – омфалос Хендрики Землич. Однажды герцог проговорился, что хотел бы проспать весь отведенный ему срок. Потому что видит сны, где Хендрика жива: они вновь знакомятся в архивах университета, разговаривают, любят друг друга, основывают Орден Зари, счастливы… Да, разумеется, во снах возлюбленная герцога тоже умирала, но никогда не умирала до конца – все начиналось сначала. К этому времени я вдрызг разругался с отцом, изменив семейной традиции и поступив в Патрихскский университет. Меня интересовало некромальное родовспоможение. Надеюсь, вы понимаете, отчего…
Рыба плеснула еще раз, позволив гроссмейстеру оборвать фразу на полуслове.
– Вы привели в пример Принцессу-Грёзу, – Фернан Тэрц сел на песок, нимало не заботясь о сохранности одежды или опасности простыть. – Тогда вы должны знать, что псевдо-жизнь, замкнутая во внутреннее кольцо, нуждается в охранном коконе. Хрустальный гроб? – допустим. В случае с Грёзой мы имели не омфалос, а полноценное тело, и то – опоздай князь Элоиз на неделю-другую, вместо свадьбы он обустраивал бы похороны невесты… Что за кокон сохраняет омфалос Хендрики?!
– Это просто, как все гениальное, – печально усмехнулся гроссмейстер. – Вы в курсе, что медальон – Пуп Земли рыцарей-квесторов? Квинтэссенция деятельности Ордена Зари? Я бы добавил: объект поклонения…
Анри вздрогнула.

Вырезанный из бревна грубый болван, поставленный на попа, жалок и нелеп. Но проходят годы, десятилетия, века… Квалифицированный маг отлично знает, что такое – намоленный идол. Спящий до поры вулкан, готовый в любую минуту пролиться раскаленной лавой. И реальность вокруг бывшего болвана приобретает ряд дополнительных свойств, вызывающих содрогание у любого мантика. 

– Да, милочка, – подвел итог Эфраим, от которого не укрылся испуг вигиллы. – Вы все поняли верно. Намоленность, виток за витком – вот что бережет омфалос великой семантиссы. Отец скончался двадцать три года тому назад; думаю, он был бы рад узнать, что его предположения блестяще подтвердились. Намоленность сохранила Хендрику Землич на срок больший, чем можно было надеяться.
– Вам не страшно, ваше чернокнижие?
– Страшно, милочка. Поэтому я и стребовал с квесторов, в качестве платы за услугу, доступ к реликвии. Хотел посмотреть, что случилось с омфалосом за это время. И уничтожить его, если понадобится, дав покой несчастной женщине.
– Ваш отец предполагал такой исход?
– Вряд ли. В первом завещании герцог Губерт велел похоронить медальон вместе с ним. Потом, говорят, он переписал завещание, хотя я не уверен, что это правда… Герцогиня Флора была женщиной мстительной. Она не знала, что кроется в медальоне мужа, но ревность изобретательна. Ее высочеству наверняка доставило удовольствие после смерти супруга передать медальон в полную собственность Ордена Зари. Святыня гулящего муженька, память о жалкой шлюхе – игрушка дураков и бездельников. Такой местью можно гордиться.
Осенняя муха вмешалась в разговор, деловито жужжа возле уха Анри. Это невпопад ожила фасцина, подсаженная барону. Тембр жужжания, низкий и басовитый, говорил о многом. Но выйти на прямой контакт? Обнаружить взаимную фасцинацию – разоблачить связь, куда более тесную, чем декларировалось вначале…
Служебные заботы казались сейчас мелкими и пустяковыми.
– Что с вами? – одновременно спросили Эфраим Клофелинг и Фернан Тэрц.

* * *

– Некисло ты племяша приложил, светлость, – уважительно хмыкнул Кош.
Он швырнул связанную сестру на пол рядом с бесчувственным Германом. Волчица выворачивалась едва ли не наизнанку, силясь освободиться от пут; по ее звериному телу бежала крупная рябь, как от ветра – по воде озера. Агнешка страстно желала превратиться, но мешали веревки, крепко стягивая лапы и пасть. Опровергая собственную фамилию, волчица выглядела крупной: весом и размерами со взрослую девицу.
И как с ней Кош справился?
«Видать, сильно вас по физиономии отоварили, сударь! – ехидно отозвался внутренний подлец-голос. – Сам Кош, судя по его комплекции, в такую зверюгу превращается, что медведь от страха поседеет!»
– Укусила, зар-р-раза!
Малой еще разок пнул сестру и принялся зализывать рану на предплечье – точь-в-точь, как днем Агнешка.
– Давайте, перевяжу.
Барон сунулся в саквояж – в поисках прокипяченных бинтов, которые Любек обычно выдавал господину в немереном количестве.
– Скажите, Кош… А правда, что на хомолюпусах все зарастает, как, простите, на собаках?
– Брехня. На собаках хужей зарастает.
– Так, может, бинтовать не надо? Я о вашей руке.
– Надо. Покусала ведь, стерва!
– Отчего бы вам не сменить облик? Чтоб ускорить процесс заживления? Я, конечно, повязку наложу, но если есть более действенное средство…
– Облик сменить? Обернуться, значит?
Рыжий богатырь глядел на Конрада, растерянно моргая.
– Дык не умею я, – сокрушенно вздохнул он, с унынием разведя лапищами. – И рад бы…
– Не умеете?! – опешил фон Шмуц. – А каким же образом вы сестру одолели?
– Не образом, а веревкой. Агнешка в окно скакнуть намылилась, а я сзади навалился, скрутил и связал. Веревку-то я с собой прихватил. Как чуял: пригодится.
– Вы были в человеческом обличьи?!
– Ну да, в человечьем. Как бы я ей иначе лапы вязал? Ничего, я привычный! Не одну сеструху заломать могу, коли припрёт. Я и папашу, бывало, ломал, и дядьёв…
– Но вы оборотень? Хомолюпус?!
Не прекращая разговора, Конрад деловито приступил к перевязке. Следы от зубов были глубокие, но накладывать швы, к счастью, не требовалось.
– Ага, хомолюпус. Туже бинтуй, не боись! Ежели по родне считать: вовкулака от дедов-прадедов. Только в семье, оно… Не без урода, значит. У тебя, светлость, племяш, у нас – я. С волками жить – волком выть, а у меня с этим делом – беда! Не умею. Я по-другому оборачиваюсь, просто снаружи не видно. То дурак дураком, то умный – аж страсть! Умным интереснее, зато дураком жить проще. Кручусь помаленьку…
«Не врет!» – шестым чувством понял барон. Теперь становилось ясным, отчего рыжий детина морозил глупость за глупостью, а потом вдруг подсказывал такое, до чего обер-квизитор сам вряд ли бы додумался. Дурак-оборотень, значит?!
– А сейчас вы как? Умный – или?..
– Или дурень?
Кош призадумался, взлохматил шевелюру здоровой рукой.
– Не знаю! – объявил он и подмигнул барону с подозрительной веселостью. – Вот ты сейчас какой, светлость: умный или глупый?
– Я? Да кто ж вам такое сам про себя скажет, Кош?!
– А я, значит, отвечай? Умный ты, светлость, а дурной, вроде нашего…
– Погодите! Вас же сестра покусала! Значит, вы теперь должны настоящим хомолюпусом сделаться…
– Не-а, – лениво мотнул Кош кудлатой головой. – Не должен. Кусали меня тыщу раз… сам просил маманьку: цапни, мол!… никакой пользы…
Волчица тем временем ухитрилась освободить от веревок пасть и исподтишка грызла путы на передних лапах. Надеялась: не заметят. Наивная! На то и Бдительный Приказ, чтобы бдить. Да и любимый братец не дремал. Вдвоем с рыжим барон произвел еще одну «перевязку» – по-новой замотав пасть Агнешки, которая отчаянно сопротивлялась. На сей раз укусов удалось избежать: Конрад воочию увидел, как дурак-оборотень ломал и папашу, и дядьёв, и, наверное, пол-стаи…
За этой возней оба пропустили шум в коридоре и обернулись, лишь когда в комнату боком протиснулся Рене Кугут, опираясь на костыль.
– О, зубарь! Не спится?
– Вы с ними… справились?
– Не боись, справились! С чего они сюда ломились, не знаешь?
– Хотели забрать вот это, – барон указал на медальон, видимый в вороте сорочки.
– Медаль? Хвост облезлый! Ох, дурак я, дурак! – Кош звонко хлопнул себя ладонью по лбу. – Я ж сеструхе самолично рассказал! Как собирались на поиски, как зубаря встретили… И про медаль тоже! Агнешка мне еще про какой-то… фаллос?..
– Омфалос.
– Во-во, про ам-фаллос брякнула! Он им для мирового счастья шибко нужен.
– Господа, вы в очередной раз спасли крепундию и, скорее всего, мою жизнь. Я в неоплатном долгу…
– Да чего там…
Скрипнула наружная дверь.
– Кого там еще бесы несут?!
В коридоре затопали мерные шаги.
– Умоляем простить за прерванный здоровый сон, – прозвучало из-за двери. Слегка запоздалый, раздался вежливый стук. – Малые неживые товарищи просят у малых живых товарищей разрешения войти. Скажите малым неживым товарищам: добро пожаловать!
– Мертвецы! – дернулся Рене, едва не оглушив волчицу костылем.
– Дрейгуры, – с видом знатока поправил барон. – Не бойтесь, они мирные. Я сегодня имел удовольствие командовать парочкой: исключительно трудолюбивые и законопослушные ребята. Небось, хозяева Чуриха прислали справиться, что за шум. Входите!
– Скажите малым неживым товарищам: добро пожаловать! – упорствовали в коридоре.
– Добро пожаловать!
На пороге возник щуплый и костлявый дрейгур, как обычно, в одной набедренной повязке. Глаза ходячего покойника неприятно блестели. Виной тому, скорее всего, был лунный свет.
За спиной парламентера маячили тени еще нескольких.
– Убедительно просим малых живых товарищей вернуть важный предмет… предмет… важный. Предмет называется Пуп Земли. Омфалос. Да, Омфалос. Отдать. Просим. Очень убедительно. Настоятельно, да. Крайне.
– Хрен вам, а на ам-фаллос! – рявкнул на незваных гостей Кош. – Пшли вон!
– Малым неживым товарищам не нужен хрен. Хрен есть. Нужен Омфалось. Просим отдать. Настоятельно…
Дрейгур шагнул вперед, освобождая дверной проем. Вслед за ним в комнату начали заходить, толкаясь, остальные мертвецы.
– Приказываю немедленно покинуть помещение!
Понадобилось усилие, чтобы голос прозвучал достойно.
– Не то вышвырну, – набычась и закатывая рукава, хмуро добавил Кош.
– Малые неживые товарищи не могут покинуть. Нужен Омфалос. Отдайте.
Мертвецы заполнили большую часть комнаты, вкрадчивыми шажками надвигаясь и окружая «малых живых товарищей». Они очень старались не наступить на связанную волчицу и Германа, по-прежнему остававшегося без памяти. От этой предупредительности мороз бежал по коже.
– Сделайте же что-нибудь! – завизжал Рене. Не устояв на ногах, он повалился на кровать барона. – Ее нельзя отдать этим трупам!
– Прекратить панику! – отрезал барон, не чувствуя, однако, особой уверенности. – Сейчас они уйдут…
– Они не уйдут, – поправил разговорчивый дрейгур. – Они хотят Омфалос. Они хотят, и они хотят.
– Мало ли чего вы хотите! Убирайтесь вон!
– Я говорю волшебное слово. Дайте, пожалуйста. Благодарю за внимание…
«Анри, где ты?! Навалятся скопом, задавят… Чары, ходячие покойники – сударыня вигилла, это по части Тихого Трибунала! А „двух Т“ вечно нету, когда они требуются… Прорваться к дверям? прыгнуть в окно, унося медальон?.. ах, Анри, блудная чародейка…»
Привыкнув в служебных делах не рассчитывать на помощь других, барон удивлялся несуразной надежде на всемогущество Генриэтты Куколь.
Совсем нервы расшатались…
Неожиданно рыжий дурак-оборотень взревел ужаленным под хвост несвезлохом, сгреб в охапку ближайшего дрейгура и швырнул его в остальных. Двое упали, сбитые на пол, но остальные надвигались. Сразу две руки потянулись к крепундии. Бить усопших было неловко, стыдно, а главное – бесполезно; но ничего другого не оставалось. Мертвецы отшатнулись от ввязавшегося в драку барона, стараясь достать медальон издали. Рядом буйствовал Кош, расшвыривая чурихскую обслугу, как игрок – чушки в «Забойнике», но упрямые «товарищи» вставали и шли к цели.
В правом ухе мерзко зажужжала сердитая муха, отвлекая внимание. Конрад выругался, стряхивая с себя особо настырного дрейгура, и жужжание оформилось в членораздельный вопрос:
– Барон, что у вас происходит?!
Голос вигиллы Куколь звенел тревогой.

* * *

Белые мухи роились в ночи.
Кружились над берегом озера, над черной водой, над песком, просеянным сквозь пальцы времени; звенели крылышками, сучили лапками, опустившись на гальку, и вновь отправлялись в полет. Басовитое жужжание складывалось в «Et incarnatus est» – пятиголосный хор из трагедии «Заря», полный тихой, глубокой печали, когда плавная скорбь темы движется в сопровождении вздохов скрипок и мерной поступи органа. Мухи сбивались в снежные хлопья, начиная вертеться колесом, колесо вытягивалось в овал, наподобие зеркала, всасывая бледно-желтый свет луны. Зеркальце пудреницы в руках вигиллы ловило блестящие, шустрые зайчики и отправляло в ненасытный овал, способствуя укреплению структуры.
Мало-помалу в «зеркале» проступила картина: комната, тесно набитая мертвыми и живыми, как тыква – семечками.
Только семечки не дерутся между собой.
Сняв криптование с подсаженной барону «мушки» и разворачивая фасцину для панорамного обзора, Анри сама, своими руками ломала об колено легенду проникновения в Чурих. Даже сельский дурачок легко поймет: бывает, что два сотрудника особых служб Реттии, случайно знакомые по прошлым делам, оказываются в одном месте. Но взаимная фасцинация ясно говорит про умысел, сговор, тайную цель: здесь требуется разрешение высокого начальства. А гроссмейстер Эфраим – никак не тупица…
К счастью, гроссмейстер не стал заострять внимание на скользкой теме. Что там подумал Эфраим Клофелинг, что отметил и приберег на будущее – неизвестно, но он вглядывался в «бледное зерцало» так, словно от этого зависело существование Чуриха. Лоб старца пересекла вздутая вена, раздваиваясь на манер рогатки у границы тюбетея; поджатый рот превратился в шрам. Рядом с гроссмейстером стоял, напряженно сутулясь, Фернан Тэрц. Комично, но сейчас профос Надзора очень напоминал стряпчего, озабоченного иском в пользу хозяина «Приюта героев», жертвы коварства гостей.
– Кто-то перехватил контроль над дрейгурами, – наконец произнес гроссмейстер. Вена на его лбу грозила лопнуть. – В чурихской кадавральне… над моими  дрейгурами…
Ледяной и ровный, его голос был похож на стилет, готовый войти под ребра.
– Ищите! – велел профос Тэрц, берясь за жужжащую раму обеими руками. – А я пока займусь нитями… Извините, вигилла, тут слишком большое расстояние…
Рама под его пальцами деформировалась, выгнулась, превращаясь в арфу. Прямо поверх изображения комнаты, где творилось непотребство, натянулись струны: частью – жильные, частью – серебряные. Ногти профоса страшно удлинились, становясь плектрами: такие «когти» арфисты надевают на пальцы для усиления звука, но в случае с Тэрцем это вызывало содрогание. В доме малефика, когда Анри пришла «арестовывать» Мускулюса и застала лже-стряпчего во время безмолвной схватки, ничего похожего не происходило. Видимо, пространство действительно сказывалось на мастерстве блокатора: у малефика, дело вершилось на расстоянии вытянутой руки, а здесь между профосом и дважды восставшими дрейгурами раскинулась роща криптомерий.
Анри готова была поклясться, что профос не творит никакого волшебства: он вторгался в сердцевину чар вигиллы, перекраивая их для своих целей. Ничего не создавая, он видоизменял и использовал.
Струны запели, обращая мушиный хор вспять.
Мелодическая тема двинулась из конца в начало, искажаясь по дороге.
Происходящее казалось сном, воплотившимся кошмаром: мятеж поднятых мертвецов в сердце Чуриха. «Видишь арфу во сне, – запоздало вспомнила Анри, – в несчастье будешь утешен…» «Лобный сновник» сейчас не вызывал доверия. Зато безусловное и почти детское доверие вызывал гроссмейстер Эфраим: черпая лунный свет ладонями, он струил пленные лучи себе под ноги, и на песке образовывалась мерцающая лужа. Она пенилась, булькала, рождала пузыри, которые оформлялись крохотными домиками, флигельками, пушистым краем рощи – так ребенок возводит из мокрого песка цитадель. Образ-макет кадавральни рос, как на дрожжах. Впервые Анри видела, как буквально за минуту строят «Via Lactea», «Млечный путь», прокладывая тропу по вектору чужого воздействия с тремя переменными.
– Ага… – бормотал гросс, по-детски закусив губу. – Чую…
Арфа внезапно заиграла плясовую, в которой от трагического хора осталась разве что партия басов. Сквозь струны-прутья, словно вигилла заглядывала не в комнату, а в темницу с заключенными, стало видно: дрейгуры оставили попытки забрать у барона медальон. Бойкие покойники мялись, ритмично топая; один механически выкрикнул: «Ходи боком, ходи живо!..», до смерти напугав горбуна, скорчившегося на разобранной постели, и замолчал. Еще двое дрейгуров начали приседать, косолапо выбрасывая вперед то левую, то правую ногу.
– Есть! – смешным фальцетом взвизгнул Эфраим, указывая на крайний юго-восточный домик, где над коньком крыши сверкала мутная жемчужина-звезда. – Вот он!
Быстро сопоставив макет с истинным расположением жилищ, Анри сообразила: в указанном домике находится Мария Форзац с бесчувственным Кристофером, квестором-некромантом.
– Кристофер очнулся? – спросила она.
– Нет, – пробормотал Эфраим. – Если бы очнулся, мне было бы проще…
– Тогда почему?
– На него что-то давит… что-то белое, в искрах, как сугроб… давит и требует… Плохо слышно, я вне этих требований, меня как бы нет…
Последние слова гроссмейстер произнес так, что Анри посочувствовала белому сугробу, который наивно полагает, будто Эфраима Клофелинга нет. Было жалко молодого некроманта. Маг, творя чары в бесчувственном состоянии, очень тяжело переносит чужое вмешательство, особенно враждебное. В беспамятстве защитные барьеры становятся хрупкими, крошатся, как черствый хлеб; мана-фактура обнажена, болезненно реагируя на спектральные изменения. Если учесть, что квестор серьезно пострадал в стычке…
Видимо, о том же думал и гроссмейстер, собираясь перед вмешательством. Он присел над кукольным домиком, сотканным из лунного света, поплевал на ладони, словно мастеровой перед работой, и, стараясь не прикоснуться к огоньку, свел ладони по бокам жемчужной звезды.
Было заметно, как снежно-белые искорки сочатся наружу между старческих пальцев.
– Они еще пляшут? – спросил Эфраим, имея в виду непокорных дрейгуров.
– Да, – выдохнул Тэрц, ускоряя темп игры. – Поторопитесь… здесь какое-то побочное влияние… Трудно отследить назначение: оно почти бессмысленно!..
– Хорошо…
Ничего хорошего Анри не видела.
Подтверждая ее пессимизм, откуда-то раздался собачий вой. Тоскливый, протяжный, вой нёс явную угрозу. В заунывных вибрациях чувствовалась гармония: нездешняя, инфернальная, пронизанная странным ритмом, местами схожим с ритмом плясовой Тэрца, но более глубоким. Эфраим отдернул ладони от звездочки, будто обжегся, и снова заключил огонек в объятия. Сбился профос, ища среди струн арфы нужную и не находя. Вигилла не сразу поняла, что вой идет издалека, из-за рощи, и в то же время из «Via Lactea», из образа домика, где замерзал под сугробом квестор-некромант, безрассудно стараясь подчинить дрейгуров своей – своей ли? – воле и направить на цель, как тупую, кривую, плохо оперенную, но все-таки стрелу.
Вой усилился, достиг кульминации и смолк, оборван в зените.
Жемчужина в ладонях старца погасла.
За оградой струн арфы замерли дрейгуры. Миг, другой, и «условно-живые» потянулись к выходу из комнаты, нестройно бормоча: «Спасибо за внимание!.. спасибо… за…» Походка у них разладилась, руки болтались невпопад, но комната пустела с приятной быстротой. Скоро там остались только безусловно живые, в разной степени потрясения.
– Настоящий са-пэй! – бледный от усталости и восторга, произнес гроссмейстер. – Овал Небес, я много читал об этих собаках, но увидеть са-пэя в действии! Защищая сына хозяйки, он сбил ауру влияния… Фантастика! Все некротальные акценты подавлены до VI-го слоя. Думаю, сейчас Кристофер благополучно спит.
– А вот нам вряд ли удастся вздремнуть, – без особой радости сообщил Фернан Тэрц. – Ну что, коллеги, двинулись обратно?
Арфа профоса развеивалась дымом по ветру.
Дохлая муха валялась на песке, у ног вигиллы.

SPATIUM XXI
НИСХОЖДЕНИЕ ВО ТЬМУ
или
ЖИТИЕ РЕНЕ КУГУТА, ПУЛЬПИДОРА И ИДЕАЛИСТА

Склонность к чародейству, как природное умение накапливать и трансформировать ману, редко передается по наследству. Шанс, что сын колдуна тоже уродится колдуном, не так велик, как думают профаны. Это только у дремучей ведьмы с хутора Волохачи дочь или внучка – ведьма, и баста. Бабы – дело тонкое, особенно из простых. У простых дитё и в снегу здоровым родится, а у других и в теплой спальне чахнет. Да, если оба родителя не чужды волшбы, шанс получить наследника-чародея заметно повышается. И все же династий, где из поколения в поколение рождаются исключительно детишки, расположенные к Высокой Науке, кот наплакал.
Сотня семей на всю Реттию.
В соседних государствах – не гуще.
Род Кугутов числился среди упомянутой сотни. Семь колен умелых пульпидоров у мужчин, семь колен чутких гербамедисс у женщин. Великими познаниями в теории, дипломами и аттестатами, равно как особыми излишками маны Кугуты похвастать не могли. Тем не менее, пару веков подряд, начиная с пращура Петрока Забияки, они успешно заговаривали землякам зубы и лечили понос с золотухой. Спасение от флюса – и слабящий отвар упокойника бодрого, замуровывание дупла в гнилом клыке – и мазь radicula spumare, снабженная горячительной отвадкой; высаживание зубной рассады – и сухая смесь киннамума, звездолиста, а также piperis kayana, которая в сочетании с рунной «шептухой» гонит прочь соломенную лихоманку.
На жизнь хватало, и жизнь, заметим, безбедную.
Рене родился в Охломысе, городке на юго-востоке Реттии, рядом с крупным портовым Навиполисом. Здесь появлялись на свет и все предыдущие Кугуты. Вихрастый, черноглазый Ренька рос сорванцом и хулиганом, не спеша вникать в премудрости семейной науки, подобно старшему брату Петроку, названному в честь знаменитого предка. Он предпочитал гасать со сверстниками по тенистым улочкам Охломыса, лазать через заборы – воровать соседские груши и орехи, швыряться шипастыми каштанами в заезжих «лапотников», приехавших торговать медом и мукой; до посинения плескался в речке Хохлушке, чистой и холодной, запускал в открытые окна местным куртизанкам мелких черепашек-летяг, до последнего рубился с дружками в «буц», тратя на игру монетки, подаренные матерью – или ходил драться с такими же, как он сам, охломонами с северной окраины, именуемой в народе «Варяженка».
Отец смотрел на художества отпрыска сквозь пальцы: подрастет – перебесится, за ум возьмется. Так оно в итоге и случилось, но при весьма грустных обстоятельствах.
Удирая из сада булочника Розенблюма и спасаясь от разъяренного пса, Рене спиной навернулся с высоченного забора на булыжник мостовой. Домой его отволокли приятели, смирные и испуганные. Сам Ренька идти не мог. Умений матери хватило лишь на то, чтобы унять боль, рвущую спину, с помощью заговоренного отвара мака. Спешно послали за Тристаном Франингером, лицензированным медикусом-костоправом, что жил за два квартала от дома Кугутов.
К чародейству Тристан дара не имел, зато имел диплом лекарской гильдии.
Высокий и стройный медикус, больше похожий на гвардейского капитана, долго цокал языком и тяжко вздыхал, осматривая Рене. Хмурился, отводил глаза, не желая встречаться взглядом с родителями мальчишки. К счастью, он был хорошо знаком с «Трактатом о спине» великого Али Хуссейна, убитого турристанскими фанатиками за излечение еретички Биби-ханум. Костоправ растер больному спину грубой тряпицей, смоченной маслами фурбийуна, руты и касатика, предварительно согрев пострадавшее место компрессами, затем наложил повязку из олеандра с бделием, сагапеном и бобровой струей. Уходя, Тристан рекомендовал в течение двух недель пить отвар черного нута с аиром.
Следующие полгода запомнились Рене, как сплошной кошмар, составленный из неподвижности, миазмов изувеченного тела, регулярных визитов Тристана и возвращающейся вместе с ним боли. Медикус представлялся мальчику безжалостным экзекутором, палачом, через день являющимся пытать жертву.
Однако Тристан Франингер свое дело знал: через полгода Рене встал с кровати.
Доковыляв с помощью отца до большого зеркала, он закричал от отчаяния. Уродливый горб вспучил, изломал некогда прямую спину, превратив непоседливого мальчишку в балаганного уродца. Медикус уверял, что со временем, если Рене будет регулярно выполнять предписания, горб уменьшится и будет не очень заметен – хотя, разумеется, не исчезнет полностью. Он, Тристан, и так совершил чудо: в девяти случаях из десятка подобные увечья приковывают людей к постели на весь остаток жизни.
Годы спустя Рене осознает: его уродство на самом деле не так уж велико, и выглядит он скорее очень сутулым человеком, нежели горбуном. Но тогда, рыдая и бранясь, он никак не мог взять в толк: отчего отец с матерью едва ли не молятся на медикуса, отчего улыбаются сквозь слезы?! Чему радоваться, если жизнь кончена?!
Он калека! посмешище!!! – навсегда, навеки…
Тем не менее, Рене быстро шел на поправку, старательно выполняяя назначенные Тристаном упражнения. Сперва минутами, длинными и мучительными, а позже – часами висел на перекладине (подтягиваться медикус запретил категорически!), прогибался назад до хруста в многострадальной спине, вставая на носки, тянулся к небу кончиками пальцев, спал на жестких досках… Выходить на улицу долго робел, опасаясь насмешек, а еще больше – сочувствия недавних товарищей по играм и проказам. Вместо былых бесшабашных выходок он с головой погрузился в изучение семейной науки. Эмаль и пульпа, корни и головки зубов, гингива и мандибула, флюсы и пульпиты, периодонтиты и пародонтозы, неправильные прикусы и изъязвления полости рта, флюктуации ауры и дентат-наговоры, владение зачарованным ретрактором и финальный откат-импульс боли, позволяющий восстановить затраты маны…
Наука оказалась сложной, местами она граничила с настоящим искусством. Но Рене учился столь же рьяно, сколь упорно продолжал бороться с проклятым уродством. Отец не мог нарадоваться на сына; временами, когда Кугут-старший думал, что малыш не видит, на глаза его наворачивались слезы умиления и гордости. Через год Рене вовсю ассистировал родителю, а к шестнадцати годам блестяще сдал экзаменацию, став полноправным пульпидором. Теперь он принимал пациентов по очереди с отцом и старшим братом Петроком.
Юноша ходил по улицам с гордо поднятой головой: все его ровесники трудились подмастерьями, а он считался мастером, имея пусть небольшую, но собственную практику!
И тут судьба снова решила поглумиться над Рене Кугутом.
Горбатый пульпидор влюбился. По уши и без остатка, как свойственно молодым людям. В дочку ювелира Стешеля, юную красавицу Веронику. Ах, эти трепетные ресницы, ох, эти тяжелые косы цвета спелой пшеницы, эх, эта многообещающая полуулыбка, что нет-нет, да и снизойдет на губы красотки, ух, этот стыдливый румянец и девичья грудь, высоко вздымающаяся от волнения…
Короче, вы поняли, да?
Подарки, а также цветы из сада Кугутов – хризантемы и астралии, пионы и формозии – Вероника принимала благосклонно. Даже несколько раз гуляла с Рене по бульвару Пронзенных Сердец – известному месту встреч влюбленных пар. Однако когда Кугут отважился наконец объясниться Веронике в любви, та посмотрела на юношу сверху вниз, как на курьезный экспонат в музее, и сообщила: она не собирается связывать свою жизнь с колдуном-дентатом. То есть, колдун – это не так уж и плохо. Но колдун, который намерен до конца дней заглядывать людям в рот? ковыряться в чужих зубах? Фи! Это пОшло и неромантично. Будь Рене военным (разумеется, офицером!), или боевым магом (лучше – боевым магом трона, победив на квалификационном турнире Просперо Кольрауна!), или рыцарем (графом, герцогом, принцем; нужное подчеркнуть), или… Тогда она, Вероника Стешель, пожалуй, слегка подумала бы.
Но – пульпидор?!
Знала бы жестокосердая красавица, какой тайфун родили ее слова в душе Рене! А, впрочем, даже знай она про это – вряд ли повела себя по-другому. Романтические девицы все с придурью. Их халвой кунжутной не корми – дай помучить воздыхателя, бросив в пучину отчаянья, а затем вселив призрачную надежду.
Рене разрывался между обидой – и упрямством: «Ах, так?! Я и ей, и каждому встречному-поперечному докажу…» Скорее всего, враждебные вихри, что выли в душе, утихли бы рано или поздно: не через неделю – так через месяц-два. Нашел бы новый предмет воздыханий, женился бы, остепенился…
Увы, рок распорядился иначе.
В Охломыс вернулся сын соседей Кугутов, Джаспер Самоходек, отсутствовавший на родине пять лет. В город Джаспер въехал на коне – на сивом мерине, но это несущественно, тем более что всадник именовал животное «вороным жеребцом». Сам Джаспер был облачен во все черное, включая вороненые латы и длинный меч в ножнах цвета свежего угля. Скулу блудного сына украшал косой шрам, несомненно придавая молодому человеку мужественности. Но, самое главное – на груди Самоходека-младшего сладко позвякивала рыцарская цепь!
Такого не могло быть – семейство Самоходеков никогда не претендовало на дворянство! Но цепь выглядела настоящей. Да и какой безумец рискнет разгуливать по городу с фальшивой рыцарской цепью на шее?! За подлое самозванство полагается десять лет в земляной тюрьме с конфискацией имущества.
Вечером Самоходеки зазвали соседей в гости – и, сидя за праздничным столом, Джаспер принялся рассказывать. Его действительно посвятили в рыцари – в рыцари Ордена Зари. Единственного ордена, для вступления в который не требуется дворянство. Ибо рыцари Ордена Зари стоят на страже Мирового Равновесия. А перед Светом и Тьмой равны все – простолюдины, дворяне, маги и даже короли!
Подливая себе в кубок, Джаспер говорил о високосном квесте, походах и битвах, о независимом Майорате, который не подчиняется ни одному государю, зато собирает подать с любой державы…
Рене слушал с горящими глазами, боясь пропустить хоть слово. Вот оно, о чем мечталось! Возможность доказать им всем, а главное – Ей, прекрасной гордячке! Стать рыцарем, сражаться, воевать не с флюсами, а с достойными противниками – и с триумфом вернуться на коне, в одеянии цвета ночи, с мечом на поясе и рыцарской цепью на шее!
Почему в черном?
Ну, это проще простого! Тьма с детства простерла над Рене свои аспидные крылья! Увечье, отказ любимой, мрак и отчаяние в сердце – разве это не знак свыше?! Да и Джаспер чудесно смотрится в темных нарядах…
О том, почему Самоходек-младший вернулся в тихое захолустье Охломыса, а не остался в Ордене, верша дальнейшие подвиги во имя фундамента цивилизации, равнодушной к скромным героям, Рене не задумывался. Но, с другой стороны, бросить отца, мать, успешную практику, уехать неведомо куда? Примут ли его в Орден? Кому там нужен увечный пульпидор?! Джаспер не горбун…
Перед уходом он набрался смелости и выпросил у Джаспера «Малый Завет»: аккуратный томик в черно-белом переплете из свиной кожи. Разумеется, на время: почитать. Ты… вы… короче, я хотел бы узнать побольше.
Когда Рене перевернул последнюю страницу «Завета», решение было принято.
На следующее утро он упросил отставного сержанта Рузеля, старого алебардиста, взять его в ученики.

CAPUT XXII
"ВОТ БЫ СДЕЛАТЬ ТАРАН ИЗ ВОЗВЫШЕННЫХ ЧУВСТВ,
И УДАРИТЬ В ВОРОТА НЕБЕС…"

Огарок свечи плакал тусклыми слезами, оплывая вдоль подсвечника. Трещал фитиль, огонек слабо колебался, хотя ветра не было: ночь выдалась тихая. А, какая там ночь! – с минуты на минуту восток нальется перламутром, словно писарь-разгильдяй плеснул душистой воды в чернильницу с тушью, оживут птицы в кронах деревьев, из-за вод Титикурамбы, умываясь на ходу, начнет вставать заспанное, румяное солнце…
Что несешь нам, новый день? – спрашивал бард-изгнанник Томас Биннори.
И отвечал всегда по-разному.
Барды, они душой видят.
Сидя на веранде домика рядом с Конрадом фон Шмуцем, Анри слушала, как Рене Кугут завершает повесть об идеалах и любви, одинаково безумных и одинаково трогательных. Параллельно с повестью, для горбуна, вне сомнений, самой печальной на свете, Анри тайком размышляла: «Восход солнца со стороны Майората – к добру или как?» Выходило, что в данной ситуации – или как. Ничего конкретного. Есть ситуации, когда наивернейшее знамение не решит за тебя: что делать, и кто виноват? Бич мантиков, кошмар ясновидцев и проклятье сивилл – вот имя таким ситуациям…
– Соболезную, – сухо сказал барон. – Вам пришлось много пережить. Это, разумеется, не снимает с каждого из нас ответственности…
– Барон! – с укоризной воскликнула Анри.
Было невмоготу видеть, как лицо беглого Черного Аспида делается пепельным.
Обер-квизитор подумал, растегнул два верхних крючка камзола – событие, немыслимое более, чем восход с запада! Затем подумал еще и, решив сразить вигиллу окончательно, снял треуголку, положив головной убор на стол, возле подсвечника.
– Прошу прощения, – голос барона звучал иначе, нежели секунду назад. – Рене, я действительно тронут вашей историей. Увы, я слишком привык к казенным рецитациям: так и лезут на язык… Служебный порок. Доведись мне объясняться даме в любви, я вполне мог бы начать: «Сим уведомляю Вас, что дела мои сердечные пришли в упадок и требуют морального вспомоществования…»
«Он шутит! – поразилась Анри. – Овал Небес! Железный квиз шутит здесь, в кадавральне Чуриха, выслушав исповедь Черного Аспида! Чудо из чудес!»
Ей пришло на ум, что трудно найти людей более разных, нежели Генриэтта Куколь и Конрад фон Шмуц. Сдержанный, невозмутимый, чопорный, с манерами аристократа прошлого века, втайне страдающий из-за малого роста, но даже под пытками не признавший бы сей порок, барон олицетворял набор качеств, которыми судьба обделила вигиллу. Словно на одну сворку взяли коренастого бассет-хаунда, «гончего карлу», «диванного атлета», меланхолика и следопыта, упрямца с мощной холкой и умопомрачительной родословной, ведущей начало от дю Фулью и Селинкура – и беззаконную помесь курцхаара с дворовой пустолайкой, темпераментную, нервную, вечно голодную, с талантом брать «кровяной след», с чутьем, но, безусловно, и с дурным нравом.
А что?
Ведь сошлись однажды, если верить гроссмейстеру, во дворе маленького замка Огюст фон Шмуц и Эсфирь Кольраун, которую вигилла давно считала своей второй матерью!
Еще б знать, с какой целью они сошлись…
– Сударыня, вы уверены в наложенных вами печатях? – спросил барон. – Мне бы не хотелось снова вступать в брань с нашими белыми друзьями. Восход – отличное время для рыцарей Утренней Зари…
Несколько часов назад, с помощью коннекс-пудреницы и ряда проклятий, Анри опечатала двери домиков, где сейчас находились квесторы. В спектр пломбауры она вплела именные вибрации: выход наружу был закрыт, скажем, для Джеймса Ривердейла, но Эрнест Ривердейл мог ходить туда-обратно беспрепятственно. Именные вибрации имели прямое отношение к троице «спутников» личности, настраиваясь на «номен» объекта во всей совокупности признаков. Наложенная по правилам, печать Трибунала в течении суток удержала бы на месте даже колдуна или квалифицированного мага среднего маноуровня. К сожалению, нихиль-спатиум до сих пор шалил, связь с Трибуналом, с отделом регистрации пломб, оставляла желать лучшего, прерываясь трижды за сеанс – печати вышли блеклыми, неустойчивыми, грозя развеяться по ветру в любой момент.
Но это было лучше, чем ничего.
– Будем надеяться, – уклончиво отозвалась Анри.
– А рыцари Вечерней Зари? – не сдавался барон, желая предусмотреть всё. – Рене, ваша гвардия не захочет повторить опыт нарушения экстерриториальности? На их месте, зная, что вы с Омфалосом находитесь слишком близко к господам квесторам, я бы рискнул…
Рене Кугут слабо улыбнулся:
– Вы не склонны к пустому риску, ваша светлость. А черные рыцари не так глупы, как это может показаться при первом знакомстве. Уверен, мои гвардейцы были бы счастливы, если бы белые квесторы напали на меня в кадавральне, отобрали Пуп Земли и объявили себя победителями. Наилучший исход из всех возможных.
– Вы сошли… э-э… Вы не ошибаетесь, сударь?
– Ничуть. Вечерняя Заря в силу выбранного идеала склонна к элегантным решениям. Особенно когда ситуация не торопит, вынуждая, что называется, плыть без руля и ветрил. Случись захват Омфалоса здесь, и мои бывшие соратники подадут заявление в канцелярию Ордена, обвинив Зарю Утреннюю в грубейшем нарушении «Завета» – переносе квеста за территорию Майората. А нарушения, особенно грубейшие – прерогатива никак не белых рыцарей. Канцелярия выясняет, что квесторы заполучили Пуп Земли путем коварства и обмана, добавляет к этому инсценировку покушения, связь с Чурихом, конфликт с властями…
– И что? – заинтересованно спросил барон, начиная вникать.
– Вашего племянника с компанией сразу перепишут в орденской «Книге Идеалов» по ведомству Тьмы. И победа обернется поражением. Не согласись они с выводами канцелярии – им велят вернуть Омфалос и спустя четыре года повторить квест заново, в рамках соглашений. В любом случае, Заря Вечерняя продлевает свой срок владения Майоратом.
Раньше Анри как-то проще представляла себе мораль двуцветных рыцарей и их способы борьбы за торжество идеалов. Изящный вариант триумфа, спокойно изложенный Черным Аспидом, напомнил, что «под луной и на башнях», как писал Адальберт Меморандум, есть такое, что сделает один дурак и не разгребут сто мудрецов.
Молодой пульпидор умолк и начал барабанить пальцами по перилам веранды. В тишине дробь прозвучала с особым вызовом: словно палочки ударили в туго натянутую кожу, объявляя смертельный номер или начало атаки. Почувствовав это, Рене сбился, сцепил пальцы в замок и неловко пожал плечами, извиняясь.
– Я очень волнуюсь за крепундию, – будничным тоном произнес он. Чувствовалось, тон дается ему с трудом. – Они слишком долго ковыряются в ней. Я не подвергаю сомнению высокое мастерство гроссмейстера, или компетентность сударя профоса, но… Я очень, очень волнуюсь. Они не причинят ей вреда?
Горбун смотрел вперед, через лужайку, густо заросшую душистыми мирабилисами – тезками лошака вигиллы, ночными вельможами. Над длинными трубчатыми венчиками цветов – белых, желтых, пурпуровых, лососевых или малиновых, зачастую разных оттенков на едином стебле – кружились мотыльки-бражники, допьяна упившись хмельным нектаром. Но красоты природы мало интересовали Рене Кугута. На той стороне лужайки, за вкопанным в землю столиком, на лавке расположился старый некромант: подсвечивая себе роем мушек-горюшек, Эфраим Клофелинг уставился на медальон. Иногда маг делал скупой, плохо понятный жест левой рукой – Анри раньше не сталкивалась с пассами такой высокой степени концентрации – и вновь замирал, недвижим.
Рядом с гроссом скучал пустой табурет.
Вокруг столика расхаживал профос Тэрц, мурлыча «Сердце красавицы», песенку весьма похабного, хотя и увлекательного содержания. Профос работал, помогая Фросе без лишних затрат маны уйти «на глубину». Расстояние на этот раз не мешало блокатору: его работа была совершенно незаметна постороннему взгляду. Для стряпчего – беда и разорение, ибо кто заплатит за труд, который не виден? Для профоса Надзора Семерых – благо и проклятие судьбы.
– А я сперва ухватил его за шиворот, – с унынием вздохнул барон.
И довольно точно напел две строчки зачина «Сердца красавицы».

* * *

Конраду было стыдно.
Не распознать во вредоносном болтуне-стряпчем профоса Надзора – полбеды. Но безобразная сцена, которую барон устроил после сражения с настырными мертвецами, когда, спасен вмешательством гроссмейстера, увидел бок-о-бок с вигиллой и сударем Клофелингом этого… эту… это!.. Да, шиворот имел место. И страстный монолог, недостойный дворянина, также прозвучал в ночи. И рукоприкладство намечалось: спасибо Генриэтте, оттащила, успокоила, разъяснила. В высшей степени замечательная дама: молода, привлекательна, остроумна… Упомянутые качества нельзя было в полной мере назвать служебными, но фон Шмуц сейчас не брался разложить все по полочкам, наклеив ярлыки и дав названия. Проверенный годами метод впервые дал сбой.
А в обозримом будущем маячил курортный Литтерн, куда хотелось бы приехать не в одиночестве.
Помимо вспышки гнева, барона мучила совесть за эффект, произведенный его вспыльчивым поступком на Рене Кугута. Увидев, как его светлость, к кому Рене, по словам горбуна, успел проникнуться крайним душевным уважением, хватает за шкирку какого-то длинноносого прохвоста, браня на чем свет стоит, Черный Аспид наотрез отказался признавать в прохвосте – профоса. Небось, опять лгут и подличают, желая выманить сокровенную крепундию. Подставили самозванца, сослались на Надзор Семерых: вон, даже господин барон не верит, драться лезет, а господин барон – человек мудрый, ответственный, на государственной службе и сердцем чист…
Вооружась костылем и ретрактором, горбун был готов защищать медальон до конца. Он не сомневался, что фон Шмуц поддержит его в святом деле, а вдвоем они покажут кузькину мать даже Нижней Маме, явись владычица геенны за крепундией в силе и славе.
Конфликт разрешился на удивление просто. Фернан Тэрц предложил молодому человеку прогуляться с ним до края рощи. Поговорить с глазу на глаз. Не сразу, но Рене согласился: опасности от этого нескладехи он не ждал. Так они и ушли: опирающийся на костыль горбун-рыцарь – и сутулый, похожий на аиста стряпчий-притворщик. Что произошло во время краткой десятиминутной прогулки, барон не знал, да и никто не знал, но только по возвращении пульпидор во всеуслышанье признал Тэрца профосом, публично вручил ему медальон и извинился за несдержанность.
– Сударь, а вы можете блокировать наведенную эрозию «пламенного зева»? – спросил напоследок Рене.
– Да, – скромно ответил Фернан Тэрц.
– Еще на стадии мелких порченых везикул?!
– Да.
Обер-квизитор отметил, как переглянулись гроссмейстер Эфраим с вигиллой Куколь: наверное, что-то поняли в волшебных словах, в отличие от самого фон Шмуца.
В дальнейшем Конрад мало чем мог быть полезен: в дело вступили мэтры Высокой Науки. Втайне барон надеялся, что мэтры за полчаса расколят крепундию, как сам Конрад – фальшивомонетчика на допросе. Детская, полузабытая уверенность во всемогуществе чародеев, давно остыв в душе, вспыхнула опять, чтобы угаснуть, коптя и дымя. Мэтры возились, копались, ковырялись, их лица не выражали радости или облегчения. Аура безнадежности – в аурах такого рода барон не ошибался – висела над столиком с Омфалосом.
Время шло.
– Генриэтта, вы говорили о намоленности реликвии, – барон не заметил, что обратился к вигилле по имени, оставив казенное «сударыня». – В смысле защитной оболочки… Признаться, я мало что понял. Какая защита идолу Пагану Многогрешному в земных поклонах фанатиков? Какая опасность кроется в желании взять топор и испытать идола на прочность? Или для понимания этого надо закончить Универмаг с отличием?
– Не обязательно, – улыбнулась вигилла. – Конрад, вы воевали?
– Воевал. Вернская цитадель, Шепеттаур, осада Сегюра… Потом ушел в отставку и согласился на предложение Вильгельма Цимбала, поступив на службу в Бдительный Приказ.
– Тогда вы поймете. Намоленность – это стены крепости, и войска в крепости, и запасы провианта, и боевые маги-защитники, вместе взятые. У них есть силы, противостоящие агрессии, есть принципы, несовместимые с принципами нападающих, есть представление о жизни внутри крепости, которое противоречит чужим представлениям… Только войска видны невооруженным глазом, и стены видны, а намоленность в большинстве случаев не заметна. Если ринуться напролом, вслепую… Вы понимаете, что означает атаковать невидимые войска, в которые ты не веришь, штурмовать невидимые стены, которые, как тебе кажется, не существуют; ударить топором по бревну, которое окажется спящим драконом?
Анри умела быть убедительной.
Конрад вспомнил городок Матхельт, где мужчины выкопали из земли статую Бассарея Пьяницы и начали ей поклоняться. Спустя месяц любой матхельтец, сплясав вокруг статуи, без видимых причин делался пьян и счастлив. Жены и дочери гуляк трижды покушались на Пьяницу, желая утопить или разбить на части хмельного идола – но всякий раз вблизи идола почтенные матроны и скромные девицы теряли рассудок, а с ним – и стыд, предаваясь пляскам и разврату.
Позже, когда статую изъял Коллегиум Волхвования, поместив в музей под заговоренный «колпак», понадобилось вмешательство опытных психотов, чтобы вернуть матхельтцам ясность ума и трезвость памяти.
– Намоленность, как броня, укрывает сердцевину от внешних разрушительных воздействий, – продолжила вигилла, лепя из мягкого воска свечи, натекшего на стол, фигурку, смутно похожую на мантикору. – Мягкую, слабую, человеческую  сердцевину. В сердце любого идола – мечта людей об идеальной жизни. Часть этой мечты, одна из ее сторон. Достань у нас сил взорвать броню намоленности – нагая, сердцевина погибнет. Но и мы сами можем пострадать под обломками, пасть от слепой ярости защитников крепости, которым больше нечего терять…
– Хендрика Землич погибнет в любом случае, – сказал гроссмейстер Эфраим, устало массируя виски. Он подошел неслышно, возник, будто призрак, измученный дух на исходе запасов «сияния». – Сегодня, завтра, через год или пять… Вы, молодой человек, были абсолютно правы: она умирает. Момент консервации располагался за десять-двадцать минут до реальной смерти; теперь он сместился. С каждым новым витком, переживая себя заново, омфалос Хендрики опасно приближается к гибельному барьеру. Сейчас до реальной смерти осталось минуты три-четыре, и разрыв стремительно сокращается. Если оставить все, как есть… Однажды мы получим сильно намоленную святыню с мертвой сердцевиной. Сударыня, вы понимаете, чем это грозит?
Еще в Реттии барон навел справки, выяснив, что Генриэтта Куколь – член Королевского Реального Общества, объединяющего магов с общими интересами в области идологии псиреалий . Что это значило, он уточнять не стал, споткнувшись на зубодробительном термине. Вот, вспомнилось: ночью, когда вигилла встала навстречу утомленному старику.
– Я понимаю, – согласилась она.

* * *

О да, она понимала.
Намоленность – в первую очередь мольба об изменении реальности. Иначе незачем падать к стопам кумира, взывая, сетуя или благодаря. Дай денег! – у меня денег нет, а я хочу, чтоб были. Верни здоровье! – раньше я был крепче дуба, а стал чахлой былинкой, и мне это не по душе. Порази моего врага! – сам я не в силах, и ненависть ищет выхода. Умирает мать – спаси! Лишился работы – о, наставь на путь! Ушло вдохновение – вдохнови! Измени мир вокруг меня, по моему хотению, по твоему велению…
Иная реальность клубилась вокруг намоленного идола.
Другие законы, другие правила игры.
Иногда в такой концентрации, что идол становился недоступен для обычных и магических воздействий, выходя за очерченные Вечным Странником пределы бытия. В частности, Жжёный Покляпец, кошмар магов, уничтоженный великим Нихоном Седовласцем, говорят, начинался с мелкой кумирни в захолустье.
Идология псиреалий, которую часть авторитетов Высокой Науки полагала шарлатанством, а другая часть – панацеей, изучала намоленность и свойства ее обратной связи с реальностью. Результаты оставляли желать лучшего, да и закон охранял объекты поклонения от посягательств чародеев – иначе ученые мужи разобрали бы всех кумиров по досточкам, по камешкам.
Но кое-что удалось выяснить.
Именно нежная сердцевина идола – мечта всегда нежна! – удерживала намоленность в рамках, позволяя расширять ореол вторичного воздействия лишь в ограниченных, безопасных масштабах. Самая широкая сфера влияния искусственно созданных псиреалий на действительность наблюдалась в божнице Дерриха Чадолюбца. Бездетные просители так намолили Дерриха своими истерическими просьбами, что прирост населения в окружающем божницу городе крыл обычный уровень рождаемости по стране, как бык – овцу. Зачинали глубокие старухи, старцы приставали к снохам и золовкам; девицы теряли невинность раньше, чем узнавали, как это называется; зрелые горожане с утра до ночи предавались семейным утехам, а с ночи до утра толпами валили в бордели, доводя себя до полного измождения. Бабки-повитухи и лекари-амурологи трудились, не покладая рук. Но за городскими стенами «эффект Дерриха» начинал быстро рассеиваться и уже в окрестных деревнях сходил на нет.
Ряд теоретиков – в том числе корифей идологии Мартин Люрцик, декан факультета интенсивного экзорцизма, и артефактолог Редрик Фишер, владелец знаменитой коллекции в Цюнихе – рассматривал и гипотетическую возможность гибели сердцевины объекта поклонения при сохранении самого поклонения и, соответственно, высокого уровня намоленности. Упрощая, это можно было сравнить с дрейгуром-чародеем. К счастью, пример выходил не вполне корректным: поднятый мертвец, будь он при жизни самим Нихоном, не обладал более запасами свободной маны и не мог ее концентрировать в «карманах», как делал при жизни. Этот природный ограничитель был описан в статье «Мертвые не колдуют» за авторством Наамы Шавази, при участии Эфраима Клофелинга. Там же рассматривалось и единственное исключение из правила: «Тавро Ревитала», на которое способны некроты Пятого Круга, но не более, чем на сутки-двое…
Даже в теории мертвец-волшебник выглядел, мягко говоря, непривлекательно.
Что тогда говорить о мертвом, но активном идоле?!
Теоретики предполагали худшее, ссылаясь на Жжёный Покляпец. Первая фаза: полный либо частичный выход кумира в недоступные измерения псевдо-реальности. Вторая фаза: перерождение намоленности в злокачественную. Третья фаза: проникновение транспортных метастазов в реальность истинную и формирование новых очагов заражения. Четвертая фаза: поражение ряда важных «органов бытия» (термин ввел Мартин Люрцик) и апокалиптическая перестройка мироздания.
О пятой фазе даже не заикались.
– Что вы предлагаете? – спросила Анри. – Оставить все, как есть?
– Обижаете, сударыня…
Фрося медленно, словно у него заржавели колени, присел на край веранды, прямо на пол, рядом со стобиком перил. Ногтем гросс яростно чесал кончик носа. К выпивке, вспомнила вигилла толкование приметы. От кончика некромант перешел к крыльям, затем ноготь поднялся к переносице. Складывалось впечатление, что зуд распространяется по морщинистому лицу старца со скоростью лесного пожара.
Наверное, последствия работы с медальоном.
– Сейчас, на скорую руку, я не хотел бы принимать опрометчивых решений. Поэтому предлагаю вернуть медальон нашему другу Аспиду, после чего вы, сударь, удалитесь в Майорат. Квесторы в их нынешнем состоянии вряд ли смогут продолжить квест, а об успешном завершении и воцарении Белого Голубя не идет и речи. Тем более, что господин барон их арестует, а арестанты в квесты не ходят.
– Что дальше? – без особого энтузиазма осведомился пульпидор.
– Дальше? Полагаю, капитул Ордена Зари завизирует убедительную победу темных идеалов, поставит себе в заслугу спасение цивилизации… гм-м… – Фрося хмыкнул с убийственной иронией. – До спасения нам далеко, но капитулу об этом знать не обязательно. Главное: ваш срок правления, мой милый Аспид, продлится на четыре года. А вы, не в службу, а в дружбу, пользуясь властью, обеспечите мне и ряду моих коллег прямой доступ к медальону. Совместными усилиями, тщательно изучив сложившуюся ситуацию…
– Я не вернусь в Майорат.
– Перестаньте капризничать! Речь идет не о вашем желании. Мы говорим о вещах куда более серьезных, нежели причуды молодого человека!
– Я не вернусь в Майорат.
– Может, белые будут сговорчивей? – вмешался деловитый и, как всегда, предприимчивый барон. – Если мы передадим медальон им, обеспечив проникновение на территорию Майората и дальнейшую победу, будущий Белый Голубь… Я имею в виду, мой племянник… он даст согласие на доступ к реликвии…
Поймав ненавидящий взгляд горбуна, барон осекся и замолчал.
– Беру свои слова назад, – спустя минуту сообщил он. – Если мой племянник ночью кидается на любимого дядю с ножом… да и вы, Рене… Извините. Я иногда бываю слишком прямолинеен. Служба. Еще раз извините.
Гроссмейстер прекратил чесаться и сокрушенно вздохнул.
– С этими живыми сплошные проблемы… Амбиции, воззрения, принципы! То ли дело старый добрый покойник! – никаких амбиций, никаких принципов…
– Я тоже против возвращения медальона в Майорат, – сказал, подходя, Фернан Тэрц.
Профос не чесался, но все время приглаживал волосы, расчесывал их пальцами, поправлял на висках, и никак не мог удовлетвориться результатом. Впрочем, несмотря на нервность движений, голос Тэрца звучал ровно.
– Я обещал молодому человеку, что Надзор Семерых заберет останки Хендрики Землич, намоленные или нет, и предпримет все возможное для спасения. Не для изучения, а для спасения. Я держу свое слово. И слишком хорошо знаю, насколько «ряд коллег» способен увлечься «тщательным изучением ситуации». Гроссмейстер, вас я не имею в виду.
Поклонившись некроманту, бывший стряпчий сделал шаг к горбуну.
– Сударь Кугут, вы понимаете, что в нашем случае спасением окажется гибель омфалоса? Смерть давно умершей женщины, окончательная и бесповоротная? Найди мы способ уничтожить без последствий броню намоленности, я первый буду настаивать на прекращении существования этого артефакта. Мертвые должны лежать в могилах, при всем моем уважении к искусству некромантии. Мертвецы иногда начинают вести слишком бодрый образ жизни – но мертвец, выставленный на всеобщее обозрение, мертвец, как объект поклонения… Помните Карийский Мавзолей, где служили молебны мумиям сатрапа Мавсола и его сестры-жены Артемии? Чем это закончилось для несчастных Карий? Я против.
– Хорошо, – согласился гроссмейстер. По гримасе, исказившей Фросино лицо, было ясно видно: ничего хорошего он не видит. – Ваши предложения, дамы и господа? Учтите, после драки на перекрестке наш чудесный медальон перешел в активную фазу. Пуп Земли «осознал» пик високосного цикла; сейчас он не воспринимает никого и ничего, кроме квеста и квесторов. Оставь мы юных сорвиголов под замком, увези в Реттию, на край света – реальность в их восприятии искажена влиянием реликвии. Черно-белым, категорическим императивом. И останется искажена до завершения цикла, когда Омфалос успокоится и скатится в пассивную фазу ожидания. Поэтому я и предлагал сперва завершить цикл…
– Вы – мудрый человек, гроссмейстер. Но я не готов принять вашу мудрость, – профос оперся о перила, глядя в редеющий мрак. – Знаете, почему? Я и Хендрика Землич – у нас слишком много общего… Сегодня вы рассказывали сударыне вигилле про меня и доцента Кручека с его теорией «антиманы»…
– Да, – кивнул Эфраим. – Я уже тогда предполагал, что вы, сударь блокатор – действующий семант, как и остальные ваши коллеги. Я только не знал, как вы этого добились.
– Ничего страшного. Думаю, еще год-два, и механизм блокации станет общеизвестен. Тайна Петруччио, глуповатой марионетки в театре кукол.
Фернан Тэрц сощурился.
– Общеизвестен, сказал я. Но не общедоступен.

* * *

Вас когда-нибудь сажали в тюрьму? Нет? Странно, а по вам и не скажешь… Что говорите? Семь лет – не срок? Это смотря откуда считать. Если с веранды уютного домика в кадавральне – может, и не срок. А если из темницы-одиночки, слепо уставясь на рунированную решетку окошка…
Из-за решетки, оно дольше считается.
В «Очарование» – печально известную тюрьму для чародеев-преступников – угодил однажды боевой маг Климент Болиголов. За что? – неважно. Хотите уточнить, сударыня? За нападение на судью во время состязаний големонстров? За обучение девицы-диббука бранной магии? Склоняю голову перед вашей осведомленностью. Как-никак, минуло четверть века…
Тюремное заключение весьма способствует размышлениям. Философам следовало бы не удаляться в горы, а садиться в тюрьму. В принудительной тишине человек учится думать головой, а не иными частями тела. Особенно если рядом окажется толковый собеседник. Да, темница была одиночной – так ведь и собеседник был один! Правда, поначалу Климент страстно мечтал его придушить. Или заткнуть рот кляпом. Но увы, увы…
Как заткнешь рот духу?
Я уж не говорю о придушить…
Изгнать? Экзорцировать? Это в «Очаровании», где стены покрыты манопоглощающей эмалью Рашцига, и в каждом углу – чуры-соглядатаи?! Прямо как в… впрочем, неважно. От бессилия Климент был вне себя. Нет, он не бился головой о стены, не изрыгал проклятий, не пытался сковырнуть отвратительную эмаль. Нахохлившись больным филином, дни напролет он сидел на топчане и кипел от черной ненависти. Через три месяца к нему явились двое вигилов. Уведомили: девица Мария, покушавшаяся на жизнь и здоровье Просперо Кольрауна, взята под надзор. В связи с наличем диббука и особой опасностью, какую представляет добавочная душа внутри чародейки, обученной азам бранной магии, принято решение: наложить на девицу «Семь печатей».
Вигилы объяснили, что это значит. То же самое, что значили для самого Климента эмалированные стены темницы. Только он через семь лет выйдет на свободу, опять став магом, а Мария не получит свободы никогда.
Мана спутницы Климента Болиголова заперта навеки.
Тюрьма по имени Мария.
– Ублюдки, – процедил сквозь зубы арестант, дождавшись, когда вигилы уйдут.
– На себя посмотри, – ответили из-за спины дребезжащим тенорком. – Угробил девчонке жизнь, а на судей пеняешь? Ангел облезлый…
Климент, как ужаленный, вскочил с топчана, обернулся и увидел второго (вернее, первого) обитателя темницы. Призрак в казенном халате был плешив и морщинист. Обликом он напоминал черепаху. Хотя черепахи не просвечивают насквозь.
– Заткнись, без тебя тошно, – огрызнулся Климент, запустив в гостя свечным огарком.
Дух пожал плечами и ушел в стену, нарочито громко шаркая босыми ступнями.
Ближе к вечеру дух вернулся. Посланный с загибом в чертоги Нижней Мамы, уходить не пожелал, заявив, что Климент – шушера зеленая, а он, дух – почетный сиделец с правами и привилегиями. Изгнать мерзавца силой магии не было никакой возможности. Приходилось терпеть. Гуляя по темнице и распевая арии из опер Роспильози, зловредный дух перемежал вокализы дурацкими притчами, которые, похоже, сочинял на ходу.
– Найдя беспомощного детеныша василиска, дровосек Хурм пожалел его и стал выкармливать козьим молоком, добавляя в питьё собственную кровь. Зайдя в хижину дровосека и увидя чудовище, егерь Дербас схватился за нож. «Не убивай дитя! – взмолился Хурм. – Он кровь от крови моей, во всем мне послушен и никому не причинит зла!» «Что ты наделал, глупец?! – вскричал в ответ мудрый егерь. – Теперь он навсегда привязан к тебе, и не вернется в лесные чащобы. Возможно, общая кровь убережет тебя от его смертельного взгляда, когда детеныш прозреет и войдет в силу. Но всякого гостя или случайного прохожего василиск обратит в камень, повинуясь природе своей. Убей его – или ослепи.» Добряк Сусун спрашивает: кто обрек дитя на лихую участь – добрый дровосек или злой егерь?
– Иди в задницу, – безнадежно сказал Климент.
– Сам иди, – дух сделал неприличный жест. – Однажды к учителю фехтования пришел сельский дурачок и принес коромысло…
Болиголов тихо зверел: от назойливости духа и собственных чувств. Ненависть никуда не исчезла, но ее острие, как лезвие кинжала, за который борются двое противников, с убийственной верностью поворачивалось, грозя пронзить грудь Климента.
Через полгода явились два знакомых вигила. Собщили: Мария взята под опеку Месропом Сэркисом, казенным товарищем одного из заседателей Трибунала. Поселившись в имении Наны Сэркис, месяц назад она благополучно разрешилась от бремени.
Мальчика назвали Кристофером.
На сей раз Климент мог бы сам объяснить вигилам, что это значит. Но не стал. Сидел на топчане, сверлил взглядом эмалевую стену. Видел в стене Марию, семижды опечатанную – запаянную колбу-самогрейку с едким ацидом внутри. Печати не дают тратить ману, испарять излишки смертоносного ацида, но пропускают внутрь новые порции маны внешней. Копить ману для любого чародея – как дышать. В итоге давление растет, жар пышет, и если в стенках сыщется малейший изъян…
Порвет в клочья.
Болиголов верил: трибунальцы старались на совесть. Печати держат крепко. "Два "Т" не могли знать лишь об одном: диббук Марии, душа маленькой девочки, оттеснив старшую личность, способна лишать силы цепные заклятья. Он, тщеславный гордец, лично разработал эту методику; он, упрямый болван, мучил спутницу, сковывая по десять раз на дню… Роды, по замыслу Климента, должны были инициировать уникальный талант диббука. А в период беременности талант дремал, и его проглядели умельцы Трибунала.
Выйди диббук на волю, освободись хоть на миг…
Сказать проклятым вигам? Марию тогда, скорее всего, убьют. При взрывном неуправляемом выбросе маны пострадает не только она. Единственный шанс выжить для молодой матери: держать диббука в узде. Вечно. Климент учил ее этому. Но хранить контроль ежеминутно, ежечасно, во сне, здоровая и больная, всю оставшуюся жизнь… Твоя гордыня, боевой маг, слепой твой азарт и глухое самолюбие – ее терпение и приговор.
Не Тихий Трибунал.
Ты.
– Такие, как я, не должны жить, – медленно произнес Климент Болиголов, пробуя на вкус каждое слово. Вышло безвкусно, словно выдохшийся яд, и он повторил:
– Нет, не должны.
– В точку, брат! – соткавшись из воздуха, дух присел на топчан рядом. – Таких, как мы  – давить. Без суда и следствия.
– Ты и без суда давно сдох, – обычное раздражение сейчас отступило, подавленное страшной новостью. Хотелось поговорить с живой душой. А хоть бы и с неживой – отвечает, и ладно…
– Сдох, – покладисто согласился дух. – Да вот беда: у меня – три пожизненных. Одно со смертью зачли. Осталось два. А ты, я смотрю, вешаться собрался? Справедливость удавкой восстанавливать? Легких путей ищешь, Климушка?
– Иди ты…
– Нет уж, братец. Это ты иди…
Три месяца спустя арестанта Климента Болиголова развоплотила охрана тюрьмы при попытке к бегству. От заключенного остался пепел, который развеяли по ветру над морем. Стражей-протекторов за бдительность наградили прибавкой к жалованью. А еще через две недели в Бадандене, в скромной конторе по найму лошадей и дилижансов, объявился невзрачный господин средних лет, одетый дешево, но опрятно. Он спросил хозяина: мол, привез для него письмо от кузины Лилиан. Хозяином по бумагам числился некий Элоиз Рябунчик, мещанского сословия; на деле же контору содержал Антек Ронцер, лорд-волонтер Надзора Семерых, ответственный за вербовку новых профосов.
Вскоре скучный клерк пригласил гостя подняться на второй этаж.

Вы когда-нибудь задыхались во сне? Останавливается сердце. Крик забивает глотку кляпом. Воздух – наждак. А потом и о наждаке молишь, как о небесной милости. Вот это все, умноженное на десять, и называется – насильственное понижение уровня личной маны.
Первый этап превращения в блокатора.
Не каждый выдержит; около половины кандидатов в блокаторы гибнет. Климент оказался живуч. Процесс деманизации Болиголова курировал лично Бруно Клофелинг, престарелый духовидец, один из магов, тайно сотрудничавших с Надзором Семерых. Это была лебединая песнь мастера Бруно: вскоре он отошел в мир иной.
Когда уровень маны опустился до критического минимума, близясь к нулю, Климент начал сходить с ума. Люди превратились в медуз; он видел ауральную структуру на тех эасах, о существовании которых раньше не подозревал. Предметы и явления связывала шевелящаяся масса нитей, тончайших и разноцветных. Природа нитей дразнила неизвестностью. Позднее Клименту объяснили: он уподобился семанту, обладателю ничтожного запаса маны, впервые обнаружив не действия , но связи .
Когда мана упала до нуля, стало легче. Дыша полной грудью, Климент хохотал от легкости и всемогущества! Он играл судьбами, творил богов и чудовищ, одаривал и воздавал по заслугам… Правда, все это происходило лишь в его воображении, но бывшего мага это ничуть не волновало. Он узнал, что ощущают «сломанные», в просторечии – «шмаги». Люди, начисто лишенные маны – и абсолютно не нуждающиеся в ней. А вскоре Болиголов обрушился в пропасть, в бездну самого себя, стремительно сжимаясь в точку, в острие иглы, в черно-белый шарик, где прилежно трудились три милые старушечки-пряхи.
Он летел в собственный омфалос!
Наверняка Бруно Клофелинг применял сходную методику при консервации омфалоса Хендрики Землич. Духовидец заморозил процесс в этой фазе: продолжать не имело смысла, тело женщины, разбитое при падении с балкона, все равно погибло бы. Но в случае рождения нового блокатора… Омфалос вывернулся наизнанку. Падение продолжилось: вниз? вверх?! Климент не знал.
Там был свет, и Болиголов летел ему навстречу.
На крыльях отрицательного уровня маны.
Антиманы.
Два года он учился мастерству блокатора, разбирая и настраивая семантические связи, пользуясь чужими заклинаниями в личных целях, меняя направления и назначения. Боевой маг стал действующим семантом. Волкодавом Надзора. Несколько раз он осторожно наводил справки о Марии. Встреч не искал. Она была жива, воспитывала сына, сын выбрал профиль некроманта, стал рыцарем Ордена Зари…
Когда Надзор Семерых вплотную занялся теневыми экспериментами Чуриха, среди квесторов, искавших контакта с некромантурой, обнаружился Кристофер Форзац, сын убитого при побеге Климента Болиголова.
Климент настоял, чтобы капитул поручил это дело именно ему.
Когда он, впервые за двадцать пять лет, снова увидел Марию – та его не узнала.

* * *

– Кажется, – Фернан Тэрц, он же Климент Болиголов, говорил с легкой хрипотцой, устав от долгого рассказа, – у нас открылся филиал народной исповедальни. Я внес свою лепту. Пора вернуться к нашим омфалосам. Я имею в виду: к омфалосу Хендрики Землич…
Из рощи донеслась заливистая трель, споткнулась и умолкла: до срока пробудившись, певец оборвал руладу на середине и задремал снова.
– Заверяю вас, сударь, это останется между нами, – щебет вывел барона из задумчивости, и он впервые прямо взглянул на профоса. – Слово чести. Меня в данном случае интересует другое. Пока вы с его чернокнижием изучали крепундию, Анри… м-м… сударыня вигилла ввела меня в курс дела. Как я понимаю, истории, сходные с нашей, уже имели место?
– Сходные условно, – поправил гроссмейстер. – Я бы сказал: очень условно…
– Хорошо. И все же: Аманда Ланивьер, Принцесса-Грёза, провела больше года в хрустальном гробу. Марк Грэхем, известный как Спящий, два столетия каталепсировал в ларце из болотной яшмы. Роза Канина трижды уколола палец о три заклятых веретена – господа, я не намекаю на омфалическую каморку с троицей прях, или на метательные орудия Аглаи Вертенны! Я просто отмечаю близкие по характеру случаи: Роза Канина находилась в летаргии около тридцати лет…
Вигилла подняла руку, привлекая внимание.
– Хочу заметить, – уточнила она, – что случай с Розой спорный. Неизвестно, что служило охранной оболочкой: терновая ограда, очарованный замок, или аура сотни обитателей замка, уснувших вместе с ее высочеством Каниной. Впрочем, это не имеет особого значения. У вас чудесная память, барон. К чему вы клоните?
– Хрустальный гроб открылся, когда князь Элоиз в пятый раз ударил о крышку кулаком. Летаргию Розы прервал поцелуй Жозефа Бехларена и струйка крови, которая стекла со лба исцарапанного маркграфа на губы дамы. Грэхема вывело из каталепсии… э-э… Генриэтта, напомните!
– Вхождение Фавна в знак Трезубца, отягощенное лунным затмением. Редчайшее сочетание; это я говорю вам, как мантисса.
– Так вот, во всех указанных случаях защитная броня имела уязвимое место, заранее предназначенное для оперативного вскрытия. Дверь темницы, даже самая крепкая, предполагает ключ. Есть ли ключ от медальона? Вы боитесь ломать броню намоленности – нельзя ли войти внутрь без насилия? Осмотреться, оценить ситуацию…
Гроссмейстер Эфраим оживился, но почти сразу угас.
– Мой отец наверняка предусмотрел «ключик», как вы изволили выразиться! Более того, я чудесно помню, что герцог открывал медальон… Правда, он сразу уединялся в личных покоях и никого не желал видеть. Ключ был, но они оба давно мертвы: Бруно Клофелинг и Губерт д'Эстремьер… Медальон тоже должен был упокоиться вместе с герцогом, а не копить намоленность годами, превращая броню в несокрушимую цитадель. Надеюсь, серия экспериментов позволит восстановить способ ненасильственного вскрытия…
– А вы, сударь? – прервал барон некроманта, обернувшись к хмурому Рене. – Вы четыре года провели в Майорате, нося медальон на шее! Неужели у вас нет даже предположений, чем можно вскрыть крепундию?!
Горбун отрицательно покачал головой.
– Это не зуб, – сказал Черный Аспид-неудачник. – Я ошибался. Это, если хотите, сердце. Я не умею вскрывать сердца.

SPATIUM XXII
НИСХОЖДЕНИЕ ВО ТЬМУ
или
ЖИТИЕ РЕНЕ КУГУТА, ПУЛЬПИДОРА И ИДЕАЛИСТА
(часть II )

Год обучения у сержанта Рузеля не прошел зря. К концу этого срока молодой пульпидор отправил прошение в канцелярию Ордена, и вскоре получил ответ. «Сударь соискатель» приглашался в столицу для прохождения вступительных испытаний. К испытаниям Кугут был готов, как юный антекурсор – к «лабиринту препон» в лагере «футурус беллатор», где недорослям давали попробовать вкус армейской жизни. Только лагеря «будущих воинов» – для восторженных сосунков, щеголяющих перед сверстниками багровыми шейными платками. А Орден Зари – это серьезно. Это – для взрослых. Равновесие идеалов, фундамент цивилизации…
Это вам не по поляне под барабан маршировать!
Родители от решения сына пришли в тихий ужас. Наверное, они прокляли бы непутевого упрямца, не обладай оба толикой свободной маны и не опасайся, что проклятие сбудется. Пытались отговорить, но коса нашла на камень. Отец было заикнулся матери насчет «перебесится, за ум возьмется…» – и прикусил язык. В прошлый раз та же фраза аукнулась горбом. Не приведи Вечный Странник сглазить дважды!
Первую битву – с семьей – Рене выиграл легко и уехал в столицу. Где вскорости выиграл и вторую битву: с успехом прошел испытания. Испытаний было два: собеседование на знание Завета и квалификационные поединки. Завет Кугут помнил наизусть, а наука отставного сержанта и фамильный ректрактор, увеличенный до предельного размера, сослужили хорошую службу. Загадочное оружие наводило на соперников оторопь, и Рене завершил победой четыре поединка, уступив лишь в пятом: молоденький дворянчик с парой коротких сабель разделал пульпидора, что называется, «под орех». Но такому мастеру и проиграть не стыдно! Главное, Рене набрал необходимую сумму баллов, и на следующий день уже давал присягу на верность Ордену.
Пока – годичную.
А если за год он не передумает и будет посвящен в рыцари – вот тогда…
Рене не передумал, приняв посвящение накануне очередного високосного квеста. Весь предыдущий год он совершенствовался в искусстве владения оружием, участвовал в диспутах об исходной оппозиции Света с Тьмой, а также старательно изучал историю Ордена и «Максимы» Хендрика Землича, двуединого магистра. Если в ратном деле, диспутах и истории Рене вполне преуспел, то с «Максимами» дело шло туго. Борьба и единство черно-белых противоположностей, из которых рождается мировая палитра цветов – ладно. Но философско-семантические пассажи с отсылками на уйму зубодродительных трактатов заставляли мозги сворачиваться в мясной рулет.
К счастью, для посвящения в рыцари хватало общего знакомства с «Максимами».
За три месяца до того, как церемониальный клинок комтура, сверкая позолотой, коснулся его плеча, Рене подал заявку на включение в отряд квесторов сезона. Все складывалось на редкость удачно: Майоратом правил Белый Голубь, а в квест, соответственно, набирались рыцари Вечерней Зари. Особенно же пульпидор укрепился в своем решении после письма, полученного из дому. В частности, там сообщалось, что красотка Вероника, не дождавшись принца на черном коне, скоропалительно выскочила замуж за пухлощекого Вахлека Стумпа, сына городского казначея.
Когда назавтра после посвящения комтур огласил список квесторов, в финале прозвучала фамилия Кугута. Рене едва сдержался, чтоб не заорать от восторга: свежеиспеченному воину Тьмы никак не подобало орать на построении. Он едет в боевой поход!
За славой?
Разумеется!
Сам поход прошел как в тумане. Рене запомнил только драку во дворе Цитадели, когда он подсек ретрактором ноги верзилы в млечно-сверкающих латах, сорвав с его шеи вожделенный амулет. Тут все и закончилось. Рене обнаружил, что белые уныло бредут прочь со двора, а черные преклонили колени. Перед кем? Он растерянно огляделся. Овал Небес! Соратники стояли на коленях перед ним!
Так в девятнадцать лет Рене Кугут стал Черным Аспидом, достигнув предела мечтаний.
Первые три месяца он пребывал в состоянии эйфории: инспектировал новую вотчину, отдавал приказы и распоряжения, лично следил за сменой облицовочной плитки на стенах с белой на черную, позировал орденскому живописцу для официального портрета и купался в ореоле славы. В детстве Рене обожал баллады о ратных подвигах Губерта Внезапного. Герцог был одним из его любимых героев прошлого, наряду с великим магом Нихоном Седовласцем и благородным разбойником Робертино Капюшоне. Но предпочтение юный Рене неизменно отдавал герцогу. И вот он – наследник дела Губерта, хозяин основанного герцогом Майората! Ха, видела бы его сейчас зазнайка-Вероника! Небось, горько пожалела бы о своем поспешном выборе! Ничего, пусть страдает. Он найдет себе другую – лучше, возвышенней и в десять раз прекраснее!
Мир, представляясь черно-белой игральной доской, лежал у ног. Лишь вечерами щемило сердце и накатывала черная (а какая ж еще?!) меланхолия – он не мог до конца забыть Веронику. Образ девицы выветрился из памяти, но мелкий острый осколок бередил грудь, мешая уснуть. В одну из таких ночей, забывшись под утро, он увидел странный сон. Каморка с тремя старушечками и пряжей, двуцветные нити, чудеса снаружи; далее – скрипторий, заваленный фолиантами стол, пламя свечи, чье-то лицо, склоняющееся над книгой…
На этом сон оборвался.
Утром Рене кинулся к «Максимам» Хендрика Землича. Вот оно! Двуцветная пряжа, черно-белый Омфалос – основа сущего! У горбуна перехватило дыхание. Он сподобился откровения. Прикоснулся к сокровенным тайнам бытия, изложенным в трактате двуединого магистра. Вот она, награда победителю! Рыцарь тщетно пытался уснуть днем, еле-еле дождался вечера, долго ворочался на угольно-черных простынях, не в силах задремать – и в итоге никаких новых откровений не увидел.
Странный сон вернулся через неделю, когда Рене впал в полное уныние.
Потом видения стали приходить чаще, настолько поглотив молодого человека, что он и днем двигался, как сомнамбула, грезя наяву. Нет, тайны мироздания не раскрылись перед ним сияющей сокровищницей. Вместо тайн Черный Аспид ночами погружался в явь: кипение страстей и надежд, одержимость и любовь, страдания и отчаяние. Чужая жизнь разворачивалась перед случайным зрителем, мало-помалу захватывая и превращая в участника событий. Рене ощущал себя влюбленным герцогом, кумиром, аристократом, глубоко одиноким человеком – и его возлюбленной, Хендрикой Землич, мужчиной для всех, кроме Губерта д'Эстремьер.
Рене поверил сразу: да, так и было. В основе Ордена лежал обман, придавленный надгробной плитой легенд. И, самое страшное: горбатый рыцарь влюбился. Юношеское увлечение надменной Вероникой переродилось в безоглядную и безнадежную страсть к женщине, умершей давным-давно.
Страсть возревновала к сопернику: к смерти.
Все-таки Рене был колдуном. Пусть он не имел великой силы, зато обладал великим упорством. Сны навевает Омфалос, святыня Ордена – это он понял быстро. Хендрика там, внутри! – женщина, из-за которой он готов сразиться хоть с покойным герцогом, хоть с Нижней Мамой. Заточена в темнице, Хендрика раз за разом кружит по своей жизни: рождается, любит, ищет, гибнет, упав с балкона, и снова, и опять…
Ее надо спасти.
Или хотя бы убить собственными руками, дав покой.
Наверное, со стороны Рене выглядел безумцем. Но это лишь добавляло ему уважения вассалов. «На владыку снизошла Тьма, – шептались они меж собой. – Он прозревает незримое, общается с душами мертвых и говорит вещие слова!» Под вещими словами зачастую понимался раздраженный приказ Аспида принести горячего вина и выйти вон.
Сны сводили Рене с ума. Омфалос мучил юношу, как гнилой зуб: боль шла по кругу, превращая круг в раскаленную спираль, а лекарь-пульпидор страдал от бессилия – его познания в Высокой Науке оказались тщетным сотрясением воздуха. Смотри, чувствуй, переживай – но не вмешивайся. В отчаянии, он стал пить снадобья, делающие сон свободным от любых видений; рьяно занялся делами Майората, затеял ремонт Цитадели, копил запасы продовольствия на случай осады, обследовал зубы всех соратников и вылечил каждого, кто нуждался в помощи. Авторитет его вырос до небес: по свидетельствам излеченных, испытавших финальный откат-импульс боли, Аспид явил им квинтэссенцию зла.
Но все было напрасно.
Крепундия билась на шее вторым сердцем. Спешила насладиться биением, прежде чем замолчать. Был тому виной сам Рене с его любовной лихорадкой, или что иное – но круговорот бытия-призрака внутри медальона съехал с проторенной колеи. Замороженное, зацикленное время сдвинулось с места, теряя минуту за минутой. Виток за витком Хендрика Землич приближалась к смерти, отсроченной неведомым волшебником.
И Рене Кугут принял решение.

CAPUT XXIII
"ВОТ И ДЕНЬ ПРОШЕЛ, ВОТ И ВЕК, И БОЛЬШЕ —
ВРЕМЯ СБОРА КАМНЕЙ И ТЕНЕЙ…"

Горбун умолк. С минуту Конрад вслушивался в предутреннюю тишину. Далекий хор лягушек да звон комарья лишь подчеркивали безмолвие, окружившее людей. Потом барон заметил, что профос напряженно уставился куда-то за спину гроссмейстера. Блекнущий сумрак распадался на тени-обманки, после бессонной ночи рябило в глазах. Не поймешь, что таится в потемках: дерево? столб? дрейгур? человек? призрак?!
Фон Шмуц моргнул и увидел.
Прислонясь к стволу одинокой ольхи, в двадцати шагах от веранды стояла Мария Форзац. У ног женщины мраморным сфинксом застыл Лю. Собака не шевелилась.
– Здравствуй, Мария.
– Здравствуй, Клим.
– Как Кристофер?
Голос профоса был мертвенно-спокоен.
– Ему лучше. Он спит. Я вышла прогуляться…
Застывшая маска лица Марии грозила пойти трещинами, осыпаться, обнажая скрытые до поры черты. Так осыпается слой краски, открывая под невинным пейзажем – древнее изображение демона. Барон почти физически ощутил, каких усилий стоит женщине ее самообладание. Держать в повиновении дракона, способного разорвать темницу в клочья – это было бы невозможно, не стяни Мария свое сердце обручами, во сто крат более крепкими, чем семь печатей Тихого Трибунала.
Профос шагнул вперед. Собака встала навстречу, тихо рыча. Бывший боевой маг остановился, поднял руку – словно для пасса – но сразу опустил.
– Ты слышала.
– Да.
– Ты узнала меня.
– Сейчас мне кажется: я узнала тебя еще там, в отеле. Впрочем, неважно.
Скупые, ломкие слова облетали, как листья осенью. Двое избегали смотреть друг другу в глаза. Незримое волшебство творилось между ними. Высокая Наука, искусство блокации, мана, антимана, время и пространство – все чары мира были тут ни при чем.
– Двадцать пять лет… – тихо прошептал гроссмейстер Эфраим Клофелинг.
И тремя словами взорвал тишину.
– Двадцать пять лет?! – взвизгнул Рене Кугут, выхватив у растерявшегося мага крепундию. – Четверть века? Что такое четверть века, я спрашиваю вас?!
– Это срок, который вы еще не прожили, молодой человек, – попытался урезонить истеричного Аспида барон, но не преуспел.
– Они встретились! Они живы! А она  умерла сто лет назад! – и заточена в этом амулете! Между нами целый век, между нами жизнь и смерть – моя жизнь, ее смерть… И вы смеете мне говорить…
Запал Рене внезапно иссяк. Пульпидор опустился на ступеньки веранды, неловко вытянув поврежденную ногу.
– Сударь Кугут прав, – гроссмейстер с печалью развел руками. – Мы многое узнали за эту ночь, но ни на пядь не приблизились к решению проблемы. У кого-то есть идеи? Потому что у меня их нет.
Честно признаться в бессилии – не у всякого чародея высокого ранга хватило бы на это мужества.
– Вы говорили, герцог д'Эстремьер открывал медальон?
– Да. Но ключ, если и был, давно утерян.
– Если нет ключа, можно подобрать отмычку, – предложил барон.
Гроссмейстер вздохнул:
– Боюсь, сам герцог и являлся ключом. Отец предназначал медальон Губерту, и только Губерту…
– Знаете, господа, – криво усмехнулся горбун, сделавшись похож на усталую горгулью, – раньше я завидовал его высочеству. Мечтал сравняться с ним: подвигами, славой, знатностью… Глупец, ты получил то, чего хотел. Я больше не завидую Губерту Внезапному. Мы оба любили одну и ту же женщину. И она стала недосягаема для нас обоих. В этом мы равны: я и он.
Медальон в руках Черного Аспида щелкнул и раскрылся.

* * *

Конрад ощущал себя деревом. Могучим старцем-ясенем, с корнями, уходящими к глубоким водоносным слоям, и кроной, подпирающей Овал Небес. Ясень был чем-то вроде генеалогического древа, изображеного на авантитуле «Истории рода» Шмуцев. Только это древо вместо рода ограничилось одним-единственным бароном. Каждая веточка, каждый молодой побег, каждый зеленый листок были тем, кем мог бы при определенных обстоятельствах стать Конрад фон Шмуц, обер-квизитор первого ранга. Пьяницей, скопидомом, многодетным родителем, воином, затворником, хлебосольным хозяином, безнадежно влюбленным паладином… Корни же являли собой то, кем были или могли бы стать все поколения славных предков барона, от покойного отца – до Алерика Верного, получившего баронский титул задолго до восшествия на имперский престол Пипина Саженного.
Возможности ветвились и множились, трепетали на ветру, шептались под ярким солнцем; они говорили Конраду о странном и удивительном. Продолжи он военную карьеру вместо службы в Бдительном Приказе… Не прерви бурный, но скоротечный роман с юной графиней д'Амбузьен… Не откажись от земельных претензий в пользу братца Хальдрига…
Все могло бы сложиться иначе.
К худу? К добру?!
Вот он – располневший, румяный, счастливый отец семейства. У них с Лукрецией – два сына и дочь; приемы, балы, выезды на охоту… Только почему лицо Лукреции плывет, смазывается, сменяясь лицом другой женщины, знакомой барону менее недели? – измена жене, измена жены, дуэль… пышные похороны… Или вот: военный поход, рубка на стенах Порт-Фаланда, захваченного пиратской эскадрой, плен, мытарства на галере, отчаянный побег в гавани Бадандена… Непрожитые жизни множились, наслаивались, прорастали друг сквозь друга, сплетались; а потом очередная ветвь выгнулась луком, запуская Конрада, превращенного злыми чарами в стрелу, в полет. Тело обожгло кипятком небес, в ушах засвистел ветер.
Он летел и слышал чей-то крик.

Невнятица зыбких теней и полутонов в один миг сменилась пейзажем: неправдоподобно четким, хрупким и острым, как стекло. Пронзительная лазурь листвы, огненный багрянец веток; изумрудной чашей распахнулся над головой Овал Небес; лимонный желток строений, зияние дверей, распахнутых настежь; лиловые иглы травы под ногами – шагнешь, проткнешь ступни насквозь, и никакие башмаки не спасут.
Застыли человекоподобные статуи: базальт, малахит, розовый мрамор, туф…
Хрустальный звон: мир содрогнулся, раскалываясь на части, в сладострастном экстазе гибели. По небу, по земле, по стволам деревьев, по каменным изваяниям бегут трещины, трещины, трещины… Звон растет, гремит набатом. Ни одной достоверной приметы, ни единого знамения, способного подсказать, дать зацепку, подарить тень надежды или однозначность финала. Земля разверзлась, острые осколки кувыркаются, раня тело.
Анри рушилась в пропасть и слышала чей-то крик.

* * *

– Бруно! Спаси ее, Бруно! Умоляю…
Маг-духовник уже бежал к женщине, распластанной на булыжнике двора. Сегодня был скверный день у Бруно Клофелинга. Предчувствие скорой беды томило его со вчерашнего вечера – нет! предчувствие возникло давно, с самого начала этого безумного мезальянса. Но вчера перед закатом оно стало острым, как анхуэсский стилет. Внезапность поступков герцога, давшая жизнь знаменитому прозвищу Губерта, какое-то время успокаивала: ну, увлекся, бывает со стареющими мужчинами… Надолго ли хватит?
Хватило надолго.
От встречи в архивах до шага с балкона.
О причастности Флоры д'Эстремьер к роковому падению думать не хотелось. Лишние мысли о Флоре Стерве сокращают мыслителю жизнь. Лучше, а главное, безопасней сосредоточиться на происходящем. Бруно не был медикусом, но, глядя на Хендрику Землич, видел: даже чудо здесь бессильно. Она умирает. Приглядевшись, с содроганием, таким болезненным и сладким, что оно граничило с восторгом, маг понял: как  она умирает. Тайно сотрудничая с Надзором Семерых, Бруно хорошо изучил процесс деманизации будущих блокаторов, но это всегда был насильственный, навязанный извне процесс, пускай и с согласия объекта. Здесь же, на глазах мага, творилось невозможное: умирая, Хендрика погружалась в собственный омфалос, откачивая ману без чужого вмешательства. Разбитая, изломанная, отравленная, в тягости, слабей слабейшего, она пряталась в сокровенный приют, создавая кокон из освобожденной маны, так легко и естественно, как спящий котенок сворачивается клубком.
Герцогу не повезло вдвойне: любить гения – тяжкая ноша.
«Все гении – уроды!» – говаривал Нихон Седовласец. Афоризм великого чародея с энтузиазмом подхватили многие, цитируя на всех перекрестках и забыв, что Нихон имел в виду себя, а сплетники – других.
Увы, дарованный от рождения талант мог лишь отсрочить приговор, но не отменить. Стоя над жертвой высоких интриг, маг видел лишь два возможных пути, и ни на одном из них не было живой Хендрики Землич. Первый путь означал – память. Половина будущих блокаторов Надзора гибла при деманизации: погружаясь в омфалос, в первичную слабость, не всякий мог пройти насквозь, чтобы выйти с обратной стороны силы. Их тела хоронили на кладбищах под чужими именами. Но омфалос погибших консервировали, используя уникальную методику, к разработке которой, по слухам, приложил руку упомянутый выше Нихон – гений и урод, родившийся седым. О консервации в Надзоре, помимо членов капитула, знали единицы: блокаторам, и тем не следовало быть в курсе, что делают с их менее удачливыми коллегами. Заключенные в медальоны, омфалосы позволяли магам-носителям видеть вещие сны, изучая жизнь несчастных и делая выводы о причинах краха.
После цикла исследований медальоны уничтожались.
Пожалуй, Бруно сумел бы повторить консервацию в полевых условиях. Его останавливал призрак второго пути, где маячило дитя. В отличие от ряда коллег, некромантов и феминатов, Духовидец знал способы ускорения родов у умирающих только в теории. Но шанс был. Эфемерный, зыбкий, один на тысячу. Бруно любил герцога, любил по-своему, как друг и слуга, и никогда не простил бы себе предательства.
Лишить Губерта выбора – это и есть предательство.
– Бруно… умоляю…
Духовидец повернул голову, и Губерт Внезапный попятился: взгляд мага обжигал.
– Память или ребенок? – спросил маг без объяснений. – Ваше высочество, решайте: память или ребенок? И помните: при любом выборе я ничего не обещаю…
В отчаянии герцог повернулся к Огюсту фон Шмуцу, стоявшему рядом.
Короткий миг молчания вместил многое: удивительно, сколь веско иногда молчат, не желая рисковать произнесенным словом! Старше герцога на двенадцать лет, верный союзник на войне и приятный собеседник на пирушке, Огюст с самого начала считал затею Губерта чистым сумасбродством. Страсть страстью, но рассудок должен обладать верховной властью – и долей здравого цинизма. Есть средства любить без зачатия. Есть способы вытравить плод в утробе. Есть возможность родить без свидетелей и сплавить дитя за море: за хорошие деньги в серале ла-лангского купца молоденькая наложница по приказу господина легко родит, кого скажут. Ребенок может умереть при родах или сразу после: дети – существа хрупкие, и это, пожалуй, наилучший выход. Короче, знатный дворянин с легкостью находит вариант, одинаково приемлемый умом, честью и совестью.
Увы, герцог выбрал авантюру.
Заклиная барона дружбой, он умолял забрать ребенка в Шмуц, где Матильда, средняя дочь Огюста и жена виконта ди Грие, на прошлой неделе родила мертвую девочку. Весть не успела распространиться, и мертвая девочка вполне могла превратиться в девочку живую – или в шустрого мальчишку, если небесам будет угодно пошутить. Виконт второй месяц охотился в горах за красным яйцом грифона, исполняя обет, данный Дерриху Чадолюбцу; охота грозила продлиться еще месяца на полтора, а Матильда, обезумев от потери дочери, клялась скрыть от мужа подмену.
Зная характер Внезапного, Огюст не разубеждал герцога, дав согласие. Но сейчас, слыша вопрос, заданный Губерту духовником, барон искренне полагал, что память куда лучше ребенка. С памятью хлопот меньше.
Мнение барона разделяла и Эсфирь Кольраун, Хусская сивилла. Не спеша приблизиться к герцогской любовнице – насильственная смерть обладала ореолом, вибрирующим «сальто-мортале», отчего у сивилл начиналось головокружение и резь в печени – Эсфирь вспоминала гороскоп, составленный по заказу его высочества. Сивиллы хранят тайны лучше медикусов и адвокатов, поэтому Губерт ничем не рисковал. Спрашивать звезды о нерожденном ребенке Эсфирь отказалась сразу: это запрещал «Кодекс астролога». Но она дала согласие прибыть в Майорат и составить гороскоп сразу после рождения бастарда. Его высочество щедр, а Хусская сивилла нуждалась в средствах на ремонт дома. Впрочем, даже гороскоп роженицы вышел зловещим и туманным. Впервые Эсфирь терялась в догадках: звезды говорили о смерти, которая лучше бессмертия, о жизни, которая кусает свой хвост, подобно змее, вливая яд… Звезды пугали, грозили пальцем с темных небес, избегая конкретных советов, и сивилла уже жалела, что связалась с влюбчивым герцогом.
Несмотря на славу провидицы, Эсфирь Кольраун была еще очень молода. Рожали сивиллы поздно – роды надолго ослабляли внутреннее зрение. В двадцать два года незамужняя Фира предпочитала память любым детям, в особенности – чужим. Память безопасней. Никто не составляет гороскопов на память. Скоро все закончится, и она уедет обратно в Хус.
Ей хотелось домой.
Из окна второго этажа, отдернув штору, во двор смотрел Карл Беркадор, советник герцога. Выходец из низов, в прошлом – лицензированный нотариус, затем адвокат, почетный член гильдии, вскоре – окружной судья в Тартарене, он быстро делал карьеру, сменив шапку из меха выдры на длинную накидку с оторочкой, накидку – на бордовую мантию, а мантию – на плащ с гербом д'Эстремьеров. Приближен Губертом, Карл отвечал его высочеству преданностью и счастливым умением спорить с сеньором, отстаивая интересы оного сеньора. Другое дело, что в споре он не всегда выходил победителем.
Советник Беркадор не слышал, что спросил маг Бруно у герцога.
Но, хладнокровный, как виверна, Карл отметил, что герцогиня Флора умеет достигать поставленной цели. Если бы его попросили сейчас дать Губерту мудрый совет, он рекомендовал бы с почестями похоронить магистра-самоубийцу, назначить краткий траур, официально почтив память фаворита, а ближе к концу осени явиться на традиционный бал старейшин в ратуше рука об руку с ее высочеством.
Что думал юный Эфраим, сын Бруно, не знал никто.
– Память или ребенок? – повторил вопрос маг-духовник, и ему показалось, что он спрашивает в сотый, в тысячный раз, всегда получая один и тот же ответ.

* * *

«Где я?!»
«Здесь.»
«Кто я?»
«Ты.»
Вмешиваясь в немую беседу, что-то пришло в движение вовне Анри. Наверное, так вигилла чувствовала бы себя, окажись она внутри витализированного голема.
Но оживила голема не её воля!
Тело исчезло. То, что называлось телом, издевалось над пленницей – чужое, дерзкое, непослушное, оно обступало Анри со всех сторон, как шайка грабителей обступает намеченную жертву. Паника соленой волной захлестнула рассудок. Анри судорожно рванулась вверх, к свету – и свет пришел.
Замок. Цитадель из сна, с архивных гравюр, которые она успела изучить, занимаясь «Делом о сгинувших квесторах». Двор. На черно-белых квадратах – игральные фигуры. Лорд, Рыцарь, Маг, Вещунья. На краю доски, у башни – юный Паж. Нарушая правила, фигуры разноцветны. От них в глазах рябит, особенно если смотреть из сдвоенной бойницы. Овал Небес! Какие бойницы? Это и есть глаза, обычные глаза, в которых рябит. Просто эти глаза сильно близоруки.
Тетушка Эсфирь всегда потешно щурилась, поднося книгу к самому лицу…
Отчаянный вопль с опозданием вторгся в немое пространство:
– Бруно! Спаси ее, Бруно! Умоляю…
Изломанное тело под балконом. Мятый бархат плаща, разметались каштановые волосы, восковая бледность щек. Нелепый, ярко-алый блик на белой плитке. Все слишком красиво, слишком театрально, как на полотне модного живописца. Все – слишком.
Фигура сбита влет.
Дама? Двойник? – неясно…
Над женщиной, одетой в мужской костюм, над Дамой или Двойником, кем бы она ни была, склонился Маг. Сиреневая, сумеречная тяжесть мантии скрадывает телосложение духовидца, делает массивным и величественным. Рядом – Лорд; эхо крика окутывает его голову сверкающим нимбом. Лорд тонет в блеске: сияют драгоценные пуговицы камзола, сияют зубчатые шпоры на высоких сапогах, сияет золото волос с большой примесью серебра на висках. На шаг позади Лорда хмурит брови низкорослый Рыцарь: он словно родился в гвардейском мундире, темно-синем с галунами. Во всяком случае, воображение бессильно представить Рыцаря в цивильном. Мальчишка-Паж у входа…
Вещунья, в чьем теле заперта Анри, поворачивает голову – и вигила больше не видит Пажа у башни.
Фигуры на позициях.
Эндшпиль.
Вечный эндшпиль с предсказуемым исходом.
А вокруг крохотного оазиса Цитадели, вокруг последних цветных фигур, оставшихся на доске, смыкался черно-белый кокон намоленной святыни. Не в силах заставить Вещунью оглядеться, не взглядом, но ясновиденьем сивиллы, умноженным на талант мантиссы, Анри различала, что творится за стенами, обступившими еще живой омфалос Хендрики Землич.
Свет и Тьма, Добро и Зло, Черное и Белое – эй, кто еще! идеалы-идолы, все сюда! – сошлись в непримиримой битве. Два чистых начала сладострастно топтали друг друга: говорят, так случилось в белой ночи хаоса, до первой зари времен. Здесь не было места компромиссам и соглашениям, сдачам на почетных условиях и выплатам контрибуций, перемириям и парламентерам. Никогда светозарный белларум не сядет за стол переговоров с гнусным мортифером! Никогда могучая либитиния не найдет общий язык со светлейшим альбасанктусом! Война, война до победного конца, которому не наступить вовеки, а значит – вечный бой, как смысл существования.
Людям в идеальном противостоянии места не оставалось.
Над Цитаделью сходились два крыла: воронье крыло мрака, кишащее исчадиями ада – и голубиное крыло света, снежного пламени, где проступали благородные силуэты воителей. Еще чуть-чуть, десяток лишних оборотов белки в колесе – и они сойдутся. Молот опустится на наковальню, превратив горсть цветных стеклышек в прах.
Впервые Анри ощутила, что чувствует диббук, запертый в чужом теле, добавочная, «меньшая» душа. Ты можешь только наблюдать, в бессилии кусая губы. Впрочем, нет, даже этого ты не можешь: губы тебе не повинуются. Тебя держат на кухне, как нищего, не пуская в гостиную. Знает ли хозяйка дома о нищем, подозревает ли о его присутствии – жуй корку хлеба, странник, и благодари за милость.
Пленница в запертой карете, влекомой лошадьми по кольцевой дороге, Анри понимала: не достучаться, не докричаться до глухого кучера.
Что можно сделать, когда сделать нельзя ничего?

* * *

Герцог медлил с ответом.
Он молчал долго, дольше вечности. Это было неправильно. Бруно чувствовал, что молчание его высочества противоречит каким-то сумрачным основам, порядку вещей, заведенному высшими силами раз и навсегда. Словно маятник раздумал качаться, отмеряя минуты, и вместо счета времени пустился в буйный танец. Маг вслушивался в звенящую тишину; маг думал о своем сыне. У входа в башню стоит он, Эфраим Клофелинг, свято веря во всемогущество, в спасительную мощь отца; над разбившейся женщиной стою я, Бруно Клофелинг, мэтр Высокой Науки, давно похоронив под курганом знаний веру в чудо. Что выбрал бы я, Духовидец, откажись родители благословить мой брак с Гретой? Если бы однажды, скован по рукам и ногам цепями приличий, стоя над ложем умирающей, незаконной, любимой, я принял бы на плечи тяжесть решения: память о Грете, обрамленная в чудо-медальон – или новорожденный Эфраим?
Думать о таком оказалось болезненно, как учиться ходить заново.
Маг улыбнулся сыну. Пусть верит. Вечный Странник, благодарю тебя за то, что мне не пришлось выбирать… благословен каждый твой шаг по семи небесам, каждый дар твой, к беде или к счастью, трижды благословен…
А герцог все медлил.
Огюст фон Шмуц не рисковал торопить его высочество. В ожидании герцогского выбора барон размышлял о здравом цинизме. Монарх чувств, лорд пользы. Соломинка, за которую всегда можно ухватиться, в отличие от гиблых сердечных порывов. Приют не героев, но людей дела. Хотя, сложись жизнь иначе… Огюст криво дернул уголком рта, представляя себя в иных, чуждых обстоятельствах. Допустим, отказавшись от военной карьеры, я поддался бы на уговоры старого друга, прокуратора Триннера, и стал бы квизитором Бдительного Приказа. Переехал бы в столицу, оставив баронство младшему брату; второй ранг, первый, медаль «За рвение»… Вивиан вышла бы замуж за фата д'Аньяни, назойливого воздыхателя, я прислал бы ей на свадьбу розы и бриллиантовое колье с подвесками… три моих дочери никогда не появились бы на свет, Матильда не родила бы мертвую внучку… Спокойный, многое повидавший, окунув руки по локоть в преступный гной, маленький щеголь в треуголке, я сейчас стоял бы во дворе цитадели – вольный, как ветер, без семьи, без дома, без наследника, отведя эту роль племяннику, – и думал бы, что одно хорошее сумасбродство иногда стоит дюжины циничных удобств, как один славный удар клинка приносит радости больше, чем сотня выигранных в суде тяжб.
Завидовать Губерту Внезапному было непривычно. Словно тысячу раз сочувствовал, вписался в колею соболезнований, и вдруг откуда-то взялась зависть – нелепая, небывалая, чужая и своя, как женщина, случайно встреченная в пыльных закоулках архивов…
А герцог медлил.
Эсфирь Кольраун взмокла в тяжелом одеянии сивиллы. Плотная ткань, сплошь затканная лавром и звездами, давила на плечи. Хотелось переодеться в легкое и уехать. В молчании герцога извивалось знамение, внезапное и пугающее, будто змея, подброшенная злым шутником в теплую постель. Смысл знамения был темен. Ясновидица запрокинула голову и посмотрела в блеклое, осеннее небо. Там, дымом облаков, плыла ее судьба. Глаза слезились от неопределенности. Может ли случиться так, думала Эсфирь, что, отвергнув заманчивые предложения высокопоставленных коллег, я выйду замуж, допустим, за скромного заклинателя ветров? Вряд ли, конечно, но предположим. Крошечный домик – в столице, но в квартале из простых. На прислугу денег не хватает, приходится справляться самой: усталой после храмовых бдений и пророчеств, варить луковый суп с гренками, любимое блюдо мужа, вытирать пыль с книг, стирать, мыть посуду… Рождение сына на полтора года лишит внутреннего зрения. Надо будет долго восстанавливаться, а мальчик родится болезненный: плачет по ночам, будит, требует внимания… Он вырастет большой, я захочу, чтобы он стал волхвом, а он, упрямец, пойдет в боевые маги – я волнуюсь всякий раз, когда он уезжает, я тайком проклинаю его победы, потому что безопасней служить скромным волхвом в капище, но в глубине сердца я горжусь моим мальчиком… Возможно, он подберет в своих странствиях чумазую замарашку, увлечется азартными играми и в конце концов окажется за решеткой – или нет, пусть лучше он совершит подвиги и сделается боевым магом трона, когда я состарюсь и уйду на покой: болеть, ждать, скучать, радоваться, ворчать на юную компаньонку – она слишком юная, она такая, какой была я во дворе цитадели…
Всего этого еще не случилось.
Все это может и не случиться.
Все это – у меня на коленях, словно моток пряжи.
Герцог, Губерт Внезапный, король мгновенных решений, что же ты медлишь?!
Из окна второго этажа советник Беркадор видел, как сивилла подняла глаза. Прежде чем уставиться в небо, она мазнула взглядом по башне, и советник почувствовал себя нагим на площади. Сотни людей смотрят на тебя, лишенного шапки из меха выдры, и накидки с оторочкой, и бордовой мантии, и плаща с гербом: дай совет, говорят они. Тянут руки: кинь милостыньку! Ты умный, ты знаешь жизнь. Скажи, как быть. Вечный Странник высоко, Нижняя Мама глубоко, а ты здесь: без штанов, без чинов, какой есть. Карл Беркадор, ты умеешь советовать, стоя голым в центре площади? Ведь это проще простого: вязать и разрешать, разделять и властвовать – всей разницы, что нельзя остаться в тени. Надо говорить под солнцем, указывать под солнцем, зная, что уйти некуда. Верный, честный, преданный Карл, ты и сейчас – на втором этаже, из окна, из-за шторы, а площадь ждет, когда ты спустишься, сбрасывая на ходу одежду…
Карл Беркадор с силой толкнул створки окна, и они распахнулись.
Настежь.
Стекла зазвенели так, словно окно открыли впервые за сто лет.
– Ребенок, – вторя звону, сказал Губерт Внезапный, самый безумный герцог из рода д'Эстремьеров. Он сильно сутулился; казалось, у стройного герцога вырос горб. Каждое слово давалось ему с трудом: каждое слово было колесом кареты, увязшей в грязи, но кучер уже занес кнут над спинами лошадей. – Память у меня есть. Другой не надо. Спасай ребенка, Бруно. Если сможешь…
Бруно Духовидец кивнул. Склоняясь над Хендрикой Землич, он знал, как остановить погружение в омфалос. Остального он не знал. Но странный кураж, явившись свыше, плавился в душе Бруно, делаясь звонкой сталью: сейчас маг согласился бы принять роды хоть у умирающей, хоть у мертвой женщины. Маятник плясал тарантеллу, в сумрачных основах прятались солнечные зайчики. Вера сына в отца текла к Бруно от мальчишки, стоявшего у входа в башню; текла через двор, как могла бы течь через годы и десятилетия.
Можно умереть давным-давно.
Это неважно.
Главное, чтобы ребенок родился здоровым.

* * *

– …Сударыня, ваш прогноз?
– Крепость в осаде, смятенье в небесах, супруг у ложа роженицы… Примерно пятьдесят на пятьдесят. Точнее сказать не могу.
– Не нужно точнее. Это просто замечательно, сударыня мантисса!
– Почему?
– Совсем недавно у нас не было ни единого шанса. А теперь – целых полсотни! Приступим. Времени действительно маловато. Вы поможете мне?
– Почту за честь, ваше чернокнижие. Что надо делать?
– Станьте здесь и будьте готовы. Нет, лучше прилягте. Да, прямо на землю. Ваша светлость, возьмите мою мантию, скатайте и подложите сивилле под спину. Потом сядете у ног, чтобы она могла упереться…
– Зачем? Это не я рожаю, это Хендрика…
– Милочка, помолчите. Хендрика слишком слаба. Будете обеспечивать родовые изгоняющие усилия…
– Что?
– Тужьтесь за нее, а я создам передачу мышечных толчков на роженицу! Ага, воды отошли… рановато, замечу… ну да это к лучшему, мы спешим…
– Давайте я…
– Простите, молодой человек, но речь идет не о гнилом зубе. Нам с вами лучше молча исполнять приказы гроссмейстера. Он знает, что делает.
– Надеюсь, что знает…
– Ах'нуар рабайард ауксилиум вита дхаммунг! Витализ в норме, сердцебиение… разгоняю процесс… mobilis in mobile… Р'янна корпорис дзетта маддух! Хорошо, теперь стабилизация при ускорении…
– Я держу экстерн-форму. Делайте распределение.
– Спасибо, милочка, но поберегите силы. Они вам еще понадобятся. Цервикальный канал расширен… полтора пальца за область внутреннего зева… мало! Мало! У нее узкий таз… пошла фаза изгнания…
– Овал Небес!.. как больно…
– А что вы думали?! Ничего, доведется самой рожать, будете знать заранее…
– Тетушка Эсфирь говорила, что при родах кости таза расходятся…
– Что она знает, ваша тетушка! Еще Везалий в «De corporis humani fabrica libri septem» доказал, что тазовые кости соединены неподвижно… как же не хочется цесарить…
– А про вашего Везалия писали: «Чудовище невежества, неблагодарности, наглости… пагубнейший образец нечестия…» Ох, больно-то как!..
– Милочка, если хотите цитировать – кричите погромче. Тужьтесь и кричите! А я передам на Хендрику: все-таки рожать ей, не вам…
– Хорошо, гроссмейстер.
– Нам еще повезло, что ваши имена совпадают по многим звукам: вибрации легко сопрягаются… Так, начинаем инициацию… Овал Небес!
– Стойте!
– Хендрика! Ты жива?!
– Мистрис Форзац, это вы?!
– Я… раньше я не могла… Только благодаря вашей подпитке… я умираю, да? Клим, я хотела тебе сказать…
– Гроссмейстер, не лезьте дальше первого эаса! Вы освободите диббука! – он сорвет печати…
– …и произойдет неконтролируемый мана-выброс. Я помню, сударь профос. Кстати, где вы сейчас?
– Смотрю на вас из окна.
– Выброс маны? Накопленной за четверть века?! Да тут не нас – весь Майорат вдребезги…
– Закройте рот, сударь Кугут. Вы мешаете.
– Что вы предлагаете, Фернан? Или мне звать вас Климентом?
– Зовите, как хотите. Я могу попробовать частично блокировать чаровую решетку печатей, сделав выброс узконаправленным.
– И структурированным? Брешь-флейта?! Исход маны из точки наименьшего сопротивления? Гениально, сударь!
– Было бы гениально. Если бы я раньше хоть раз проделывал такой фокус…
– Придется импровизировать. Готовых решений нет.
– Господа, сколько мне еще?..
– Терпите, милочка, терпите. Вы сами почувствуете, когда все закончится. Ага, фаза изгнания в разгаре… ускоряю до максимума… Проклятье, будь мы в Чурихе, в моей лаборатории…
– Ой-ёй-ёй! Мамочки! А-у-у-у-у-у!..
– Анри, у вас в роду хомолюпусов не было?
– Что? Ах, вы шутите! Шутите, барон, шутите еще, прошу вас! Мне так легче.
– Прошу прощения за дурацкую остроту, но я очень испугался за вас…
– Нет, правда, легче…
– Есть пенетрация. Хассур инитаре нисус! орг'хам мори…
– Н-не бей, дяденька! Я больше не б-буду!..
– Это диббук! Диббук на свободе! Шестая печать… проклятье, я не успеваю…
– Больно!.. больно-о-о!..
– Держитесь, Анри!
– Держись, Мария!.. я сейчас…
– Хендрика, обожди!.. еще рано…
– Я больше не б-буду!.. не буду я… не буду…

* * *

Хищник-рассвет вцепился в ослабевшую ночь, как птенец грифона – в черного барана. Отливая перламутром, острый клюв рвал добычу; клочья блеклой тьмы летели во все стороны, текла кровь, впитываясь в землю, не успевая потемнеть и свернуться в распадках. Царским пурпуром пылало озеро, а грифон ярился за Титикурамбой, поднимаясь в небо, безжалостный и ненасытный. Криптомерии шептались с белоствольными соснами, осуждая вызывающую роскошь щеголих: златых лиственниц. Мох у подножия деревьев сверкал каплями росы. Из гнезд, похожих на кошельки, плаксиво мяукали иволги, подражая весеннему хору котов. Иволгам было, чего бояться: их гнездовья суеверные люди часто подвергали разорению, считая, что подлая птица каждое утро пьет по три капли крови у вампиров. Упыри для этого якобы перед рассветом являлись к дереву, дабы иволги, редко спускающиеся на землю, могли рискнуть и насладиться.
Чепуха, конечно, но дурак верит, а птица плачет.
Над иволгами в кустах звонко хихикали завирушки, тряся охристыми хохолками. Сплетницы и насмешницы, завирушки представляли, как в кадавральню по утрам уныло тащится процессия сонных вампиров, радуя пернатых кровопийц – и клевали багряные ягоды дружинника с особым намеком.
– Не извольте беспокоиться преждевременно, сударыня!..
– А я вам еще раз повторяю, сударь: если вы явились сюда снести нам вторую башню из трех, то я уполномочена заявить…
– Оставьте башни в покое, сударыня!
– …категорический протест! И это вы уж, пожалуйста, оставьте наши башни в покое…
Скальные пики над озером, подсвеченные на манер розовых бутонов, отражались в воде зыбкими, едва уловимыми тенями. Кусачий ветерок, вспомнив, что на дворе осень, а стало быть, скоро начнутся долгие дожди, бегал по склонам взапуски с шорохом пробудившихся кустов. Врываться в кадавральню он опасался: дрейгурам на рассветную прохладу плюнуть и растереть, а озябший некромант – человек недобрый, может и в склянку запереть. Шлепнет печать, бросит в озеро – сиди в склянке, бултыхайся, пока случайный рыбак не вытащит тебя неводом, или прилив не разобьет стеклянную темницу о камень…
Деловитый полоз шуршал в траве, ища местечко потеплее.
– Позвольте мне пройти, сударыня! Иначе я буду вынужден…
– Применить силу? К даме? Разумеется, чего еще ждать от боевого мага трона! – элефант в посудной лавке, и тот деликатней…
– Сударыня, если бы я не так спешил, я бы с удовольствием опроверг ваше предубеждение! К сожалению…
– А уж я как сожалею, сударь! Мы ни разу не встречались с вами в обстановке, более располагающей…
Анри спустилась от домика по дорожке, посыпанной белым песком, ориентируясь на звук скандала. Идти ей пришлось недолго: у парадного входа в кадавральню Наама Шавази, Сестра-Могильщица, препиралась с могучим атлетом в одной набедренной повязке, отчего атлет слегка походил на свежего дрейгура. За спиной Просперо Кольрауна мерцал средних размеров смерч: блиц-дромос не спешил захлопнуться, преодолевая сопротивление взбаламученного астрала. Все-таки Кольраун был большим мастером – самой вигилле ни за что не удалось бы держать «створки» портала открытыми при таких возмущениях сфер.
– Генриэтта! – обрадовался боевой маг. – Как кстати! Скажите этому прелестному церберу…
– Что вы здесь делаете, Просперо?
– Ну вот, и вы мне не рады, – радость сменилась искренним огорчением. – Интересно, почему мне редко бывают рады? Постойте, постойте…
Анри послушно остановилась: игнорировать Кольрауна было рисковано.
– С вами, значит, все в порядке?
– Со мной все в порядке, – кивнула вигилла.
– А у меня с тобой прервалась связь, – боевой маг трона присел на врытый в землю чурбан, экономя силы. Похоже, он устал, сражаясь со штормом в Вышних Эмпиреях. Иначе Просперо никогда не перешел бы с Анри «на ты» при посторонних. – Я проснулся, лежу, думаю: что же должно произойти, чтобы нарушить фасцинативную связь между людьми нашей квалификации? Думал-думал, ничего не надумал, открыл блиц-дромос и пошел тебя спасать…
– А вы не хотите спасти меня? – предложила Наама Шавази, приспуская с левого плеча бретельку ночной сорочки. Пеньюар, накинутый поверх сорочки, обзора ничуть не портил, делая зрелище вдвое пикантней. – Или нас обеих? Думаю, мы обе с удовольствием спасемся в вашей компании…
– Я над этим подумаю, – серьезно ответил Просперо. – Хотя, сударыня, вам будет затруднительно выбрать достойного спасителя.
– Почему?
– Внизу, у озера, из бригадного визитатора высаживается эскадрон конных пращников. У Месропа – я имею в виду председателя Тихого Трибунала – зачесался нос. Анри, ты же помнишь: он подсадил барону «сударика-комарика»… Я говорил Кликуше, что справлюсь один, а он уперся, и ни в какую: конница, мол, решает все! Сударыня цербер, там есть один корнет – очень привлекательный мальчик…
– Всего один корнет? – возмутилась Сестра-Могильщица.
– Простите, ради Вечного Странника! Разумеется, не один. Среди пращников имеются бравые офицеры в достаточном количестве… Пойдемте, Анри, я хочу видеть нашего барона.
Опередив вигиллу, Наама подхватила боевого мага под руку, словно не она минуту назад стеной преграждала ему путь, и увлекла вглубь кадавральни. Торс Кольрауна, впопыхах поднятого с постели, лоснился от пота; раздувая ноздри, красавица-некромантка вдыхала запах идущего рядом мужчины, напоминая волчицу. Неторопливо идя позади, вигилла искренне сочувствовала атлету: с его привычкой беречь каждую крупицу телесной мощи… Потом она вспомнила сплетни о любовных извращениях боевого мага – ночь бесед о пустяках, а под утро собеседнице в память подсаживается целый выводок ложных амуралий – и заодно посочувствовала Сестре-Могильщице. Хотя при ее квалификации… гиблое это дело: дурить голову Номочке…
От озера доносились звуки трубы, ржание коней и неясные команды.
У веранды знакомого домика барон – невыспавшийся, с синяками под глазами – препирался с председателем Тихого Трибунала. Месроп выглядел не лучше: толстяк страдал одышкой, пыхтел во время разговора, но темперамент его по-прежнему был на высоте.
– Конни, хватит врать! Говорю тебе: ты наверняка дернул себя за мочку левого уха!
– Ничего я не дергал!
– А я говорю, дергал!
– Слушай, Кликуша! Я пока еще в трезвом уме и здравой памяти! И помню, за что себя дергаю и когда!
– А почему у меня зачесался нос?!
– Откуда я знаю? К выпивке, наверное!
– Перед рассветом? Конни, мы же условились: если беда, ты дергаешь ухо, у меня чешется нос, я поднимаю эскадрон и спешу на выручку…
Молоденький корнет мялся поодаль, стараясь не попадаться барону на глаза.
Вокруг спорщиков в траве, окружавшей веранду, ползали на карачках гроссмейстер Эфраим и профос Тэрц. Бок-о-бок с Эфраимом трудился лобастый пес Марии Форзац: са-пэй вынюхивал пропажу. Колченогий пульпидор из-за лубка не мог принять участие в ползании, и очень страдал, поминутно интересуясь:
– Ну как? Нашли?!
Гросс отрицательно мотал головой, и поиски продолжались.
– Что ищем? – деловито спросил Просперо Кольраун.
– Медальон! Мой медальон!
Рене Кугут безошибочно угадал в боевом маге человека, на чьи вопросы стоит отвечать. Он вздохнул, украдкой вытер предательскую слезинку и поправился:
– Наш медальон. Он исчез…
Наконец гроссмейстер прекратил рыться в траве, махнул профосу – мол, заканчивай! – и уселся прямо на землю, скрестив ноги. Собака улеглась возле некроманта, проявляя удивительную приязнь к чужому человеку. Лю даже лизнул руку старца темно-фиолетовым языком и зажмурился, когда гросс погладил его по спине.
– Ваше чернокнижие! – позвала Анри. – Я так понимаю, при родах вы находились в вашем достойном отце?
Вигилле не хотелось думать, как посторонние воспримут ее слова.
Кивнув, гросс продолжил гладить собаку.
– Ага, значит, вы – в отце, я – в матушке сударя Кольрауна… Просперо, не обращайте внимания, это строго между нами!.. Сударь Тэрц – в советнике Беркадоре, барон – в своем благородном предке, Рене – в герцоге, мистрис Форзац – в Хендрике Землич…
Широко разведя руками, Анри подвела итог:
– Ваше чернокнижие, а кто же тогда был в вас? Я имею в виду, в юном Эфраиме? Неужели никто?
Гроссмейстер медленно опустил взгляд и уставился на собаку, словно впервые обнаружил ее рядом с собой.
– Овал Небес! – прошептал Эфраим Клофелинг, глава Совета высших некромантов Чуриха. – А я всю жизнь теряюсь в догадках: почему я внезапно избрал некромантуру…
Пес зевнул и задремал, опустив голову на колено старцу.

SPATIUM XXIII
«СЕРАЯ» АРИЯ ГЕРЦОГА ГУБЕРТА
из
ТРАГЕДИИ «ЗАРЯ» ТОМАСА БИННОРИ, БАРДА-ИЗГНАННИКА

Положи меня, как печать на руку,
Положи меня, как тавро на сердце,
Положи меня, как сухарь в дорогу,
Как грозу на дол, как года на старца.

Положи меня – я уже не встану,
Я навеки здесь, я весь был и вышел,
Облака над кручей от счастья стонут,
Родники под кручей журчат: «Мы – ваши!»

Родники журчат, а вода все слаще,
Облака летят без пути, без ветра,
Если я зову, а меня не слышно —
Положи меня песней безответной…

EPILOGUS

– Ваш лошак, сударыня, сегодня ночью опять приставал к моей кобыле! С гнусными, замечу, домогательствами. Мне жаловался конюх той клиентеллы, где мы останавливались.
– Скажите вашей кобыле, сударь, что она засиделась в девах. Мой Гиббус, конечно, мелок в сравнении с этой вороной дылдой, но жених хоть куда! Завидный жених, с хорошей родословной…
– На кого вы намекаете, сударыня?!
– В смысле?
– В смысле мелкого, но родовитого жениха?
– Полно, сударь! Вам даже в полете шмеля чудятся намеки…
– Не увиливайте, сударыня! Если ваш лошак не дает проходу моей кобыле, и вдобавок оскорбляет действием честного конюха, исполняющего свой долг – это не повод сразу переходить на личности! Хотел бы заметить…
– Нет, это я хочу заметить, что некая светлость третью неделю проходу не дает одной добропорядочной кобыле! – то есть, разумеется, вигилле. Светлость ржет и бьет копытом… А эти дуэли! Кто просил вас вызывать молодого графа де Палена?
– Вы шептались с ним на балу у д'Артьенов!
– Я составляла ему блиц-прогноз на удачную женитьбу!
– Во время менуэта?! Кокетничая и подмигивая?! Ха! Тысяча инкубов! Я счастлив, что в литтернском отделении Приказа нашлись сабли-болтушки! Опозоренный шестнадцать раз против трех, смазливый щенок живо смылся из города…
– Сударь, вы ревнуете?
– Я? Ни капельки! И твердо намерен вернуться к нашим лошакам… я имею в виду: к вашему лошаку и моей кобыле…
Поездка в Литтерн, на воды, безусловно, удалась. Барон был счастлив, хотя не признался бы в этом на суде под присягой. Скажи ему кто-нибудь, что беседы Конрада с Анри, если слушать со стороны, напоминают вечную перебранку законных супругов – фон Шмуц лишь рассмеялся бы в ответ. Лично барон от таких разговоров получал удовольствие, сравнимое разве что с приобретением флакона редких духов «Сатьянапал Деви», единственного в партии кумхарских благовоний. Иногда он жалел, что в молодости отдавал предпочтение службе, в ущерб забавам сердца, но всякий раз приходил к выводу, что зрелость чувствует острей и наслаждается без спешки, присущей желторотикам.
Он даже предложил Анри выйти за него замуж, но вигилла отказалась. Ей в бароне не нравилось все; ну, почти все. На следующий день, завтракая гренками и вареньем из лепестков роз, Генриэтта Куколь задумчиво сказала, что, возможно, титул баронессы фон Шмуц – достаточная компенсация за ряд личных неудобств. Но тут выяснилось, что барон ночью передумал и решил навсегда остаться холостяком. Завтрак прервался, и Анри три часа с половиной демонстрировала вредному квизу преимущества семейной жизни; потом они поехали к источнику, где барон согласился, что кое-кто все-таки нуждается в опытной и, главное, предусмотрительной баронессе – если Анри согласится осчастливить…
Анри не согласилась, и дело пошло на новый круг.
Временами Конрад думал, что если однажды они совпадут во мнениях на супружество, и все закончится венчальным алтарем в храме Добряка Сусуна, это будет куда скучнее бесконечных ссор и примирений. А Генриэтта утверждала, что ссориться и мириться после сочетания законным браком стократ увлекательней. Короче, тема неизменно находила отклик в двух чутких сердцах.
Получить отпуск обоим удалось лишь поздней весной, и то благодаря покровительству Кольрауна, а также высочайшему вмешательству: его величество Эдвард II подписал указ о награждении барона орденом «Темной Брани» I-й степени, с лентами и бантами, а в конце указа вставил краткий, не полагающийся по форме, но очень убедительный постскриптум. Ознакомясь с королевским постскриптумом, желчный прокуратор Цимбал проел барону всю плешь, жалуясь на подлость и неблагодарность отдельных обер-квизиторов, но отпуск дал. Каким образом Анри добилась от председателя «двух Т» аналогичной милости, осталось загадкой, только в Литтерн они уехали вдвоем. Знаменитые местные источники, чья вода благотворно влияла на печень и прочие телесные жилы, оказались выше всяческих похвал. Добавим, что печень барона по вечерам изрядно страдала от сухого литтернского хереса, дивного в сочетании с острым сыром «Жильдерец», обросшим густой синей бородой плесени, а прочие телесные жилы Конрада ночью подвергались чрезмерному утомлению.
Утром, значит, были воды, а дальше – как получится.
Там же, в Литтерне, в обществе экзальтированных поклонниц, обнаружился и прославленный бард-изгнанник Томас Биннори. Печень барда, согласно рекомендациям медикусов, нуждалась в целительных водах много больше печени квизитора. Потягивая шипучую влагу, Томас на часок-другой разгонял табун любительниц поэзии, чтобы от души поговорить с «приятными людьми в нашем лице», как любил шутить Биннори в хорошем расположении духа. К творчеству барда Конрад был равнодушен, предпочитая бульварных трубадуров, но ему доставляло удовольствие видеть раскрасневшуюся Анри, возбужденно спорящую с томным поэтом о преимуществах ассонансной рифмы над консонантной. Ради этого он соглашался терпеть назойливый интерес барда к «Делу о сгинувших квесторах»: Томас терзал барона, понуждая вновь и вновь возвращаться к закрытому делу, вспоминая мелочи и детали.
Не получалось отговориться даже тайной следствия: история обрела широкий резонанс, о ней сплетничали на всех углах Реттии – а многочисленным участникам «базара за семью печатями», как выразился Месроп Сэркис, рты не заткнешь.
Избегая лишних подробностей, могущих скомпрометировать высокопоставленных особ, барон удовлетворял любопытство барда. Сам же бард чиркал перышком в записной книжке и уверял Анри, что по возвращении непременно перепишет трагедию «Заря», добавив массу чудесных арий и речитативов.
– Барон, вы прошли мимо златых копей! – восклицал Томас по сто раз на дню. – Дивная, восхитительная тема! Вот скажите: сколько страниц занял ваш отчет о деле? Можете не отвечать, я и сам знаю: много для квизитора, мало для искусства! А я напишу шесть баллад, по числу квесторов, поэму «Губерт и Хендрика» в пяти частях, с прологом и эпилогом, батальную сагу «О доме Ривердейлов», оду «Крепундия», авантюрьетту «Путешествие из Реттии в Чурих» с массой продолжений, лирическую драму «Барон в поход собрался»…
– Зачем так много? – смеялась Анри.
Бард не разделил ее веселья.
– Затем, что у меня намечается капитальный ремонт дома. А стерва Франческа, моя бывшая жена, по суду отбирает десятину с каждого гонорара, включая подарки его величества. И потом, я хочу обновить гардероб. А крошка Лизетт – она такая требовательная… Как прикажете выкручиваться, сударыня? Нет, вы спасли меня, честное слово, спасли: эпический цикл «Сто лет одиночества», сериал «Горбатый рыцарь»…
– Ваши саги не будут иметь успеха, Томас, – сказал барон. – В этой истории не было ни единой любовной сцены. А нынешняя публика слишком требовательна: на чистых баталиях и интригах успех не построишь.
– Ах, барон! – комично развел руками бард. – Во многом вы правы. Но мой талант позволяет видеть дальше скучной правды жизни. Поверьте, недостатка в любовных сценах не возникнет…
И Томас Биннори подмигнул смутившейся вигилле.
В конце отдыха барона настигла депеша. К счастью, не служебная, а личное послание – из канцелярии Ордена Зари. К закрытому делу о квесторах депеша отношения не имела. Конрада фон Шмуца, рассыпаясь в любезностях, убедительно просили быть в столице через пять дней – дабы почтить своим присутствием открытие детского приюта, учрежденного Орденом. Барон имел честь оказаться в совете попечителей оного приюта. Хоть бы номинально затребовали согласия, идеалисты драные! Увы, отказаться Конрад не мог: детский приют – дело благородное, а в депеше ясно указывалось, что прокуратор Цимбал, старый лис – тоже в числе попечителей…
Послание сходного содержания, доставленное шустрым почтовым гением, получила и Анри.

* * *

– Так что извольте доложить: приехали, господа хорошие!
– Не «извольте», а «позвольте», – не замедлил поправить агитатора дотошный Конрад.
Перебравшись из седла в карету, а из Литтерна – в Реттию, он обрел часть былого педантизма.
– Извиняюсь, сударь, мы в университетах не сиживали. Мы больше на козлах, с кнутом. Позвольте к оплате пол-бинара и три мона… Что, опять не то сказал? – искренне расстроился кучер, узрев скепсис на лице дворянина и улыбку на губах дамы, которой тот подавал руку, помогая выйти из кареты.
Утешив агитатора звонким полновесным бинаром, фон Шмуц мгновенно забыл о кучере с его словесной путаницей. Потому что испытал сильное потрясение, усиленное кошмарным чувством deja vu. Нет, здание приюта было незнакомо барону. Трехэтажный, в стиле «modern antiq», дом: низкие ступени ведут к портику с витыми колоннами, предваряющему вход; высокая дверь с ручками из литой бронзы; фасад с ажурными окнами украшен лепниной; два пузатых балкончика, широкий фронтон, двускатная крыша…
Зато на фронтоне имелась до боли знакомая надпись:

ПРИЮТ ГЕРОЕВ

Соответственно, левая половина здания сияла снежной белизной малабарского мрамора, а правая подавляла непроглядной чернотой дангопейского базальта. Решетка ограды, выкрашенная в те же два проклятых цвета, черно-белые плитки дорожки, ведущей к дому…
Хорошо хоть траву и деревца молодого парка покрасить не додумались!
Рядом тихо охнула Анри. Было, от чего: по дорожке к почетным гостям спешил Амадей Вольфганг Трепчик-младший собственной персоной! Физиономия отельера лучилась счастьем высшей пробы.
– Ваша светлость! Госпожа вигилла! Рад, сердечно рад видеть вас в добром здравии! Просим, просим, все только вас и ждут…
– Трепчик, – не выдержал барон, – помилосердствуйте! Вы-то как здесь оказались?!
– Ах, ваша светлость! Я всегда говорил: несмотря на служебную строгость, вы – человек тонкой души! Вам я как отцу родному… Понимаете, в жизни моей случились многие, и весьма радостные перемены! Во-первых, я развелся с Виолеттой…
«Поздравляю!» – едва не вырвалось у Конрада.
– …и женился на Ганечке! Ну, вы должны помнить! – повариха, я с ней еще… хе-хе, дело молодое… Кстати, в отеле мне сделали полный ремонт за счет орденской канцелярии. Спасибо сударю Тэрцу; ах, какой стряпчий, таких поискать!
– Это верно, – кивнул барон. – Таких днем с огнем…
– А потом мне предложили должность управляющего. Здесь, в приюте.
– Сударь Тэрц выхлопотал для вас должность управляющего? – картинно удивилась Генриэтта, шествуя по дорожке под руку с бароном вслед за семенящим Трепчиком.
– Нет, конечно! Запрос поступил из канцелярии Ордена. Мол, убытки возместили, чин-чинарем, а теперь хотели бы воспользоваться вашей деловой сметкой. Я подумал и согласился. Дело благородное: детишкам уход требуется, ласка… Жалованье положили хорошее, грех Вечного Странника гневить…
– А отель? Продали? Закрыли?!
– Отель я на Ганечку оставил. Она у меня умница: немая, а любому языкатому прохвосту сто очков форы даст. И гости радуются, что немая; особенно те, кто меня знавал… вот, прошу в холл, и дальше по лестнице, в залу совета…
К душевному облегчению новоявленных попечителей, «Приют…» оказался черно-бел только снаружи. Дверь мягко закрылась за спинами, отсекая двуцветное наваждение – и на вошедших в залу хлынула волна красок, звуков и ароматов. Бордовый плюш мягких кресел, шандалы со множеством свечей из воска, окрашенного причудливо и броско; пастельно-кремовая тонировка стенных шпалер наводила на мысли расслабленные и меланхоличные. В облаке духов и благовоний отчетливо сквозила струйка хорошего мускателя. Мелодичный звон хрусталя бокалов, приглушенный хор голосов, томный шелест платьев… Потолок залы украшала мозаика: море в барашках пены, человек в лохмотьях, стоя на берегу крохотного островка с пальмой-одиночкой, радостно машет руками, а к островку спешит гордый фрегат на всех парусах, наполненных ветром и подсвеченных розовато-золотистым солнцем.
На вид островитянину-анахорету было лет сорок, и в приютские дети он по возрасту давно не годился.
Но аллегория впечатляла.
– Скоро начнется церемония открытия, – Трепчик еле сдерживал внутреннее ликование, словно его назначили не управляющим, а небесным покровителем приюта. – Не желаете ли бокал вина? Сладостей? Литтернской водички?
– Водички не надо, – барон с задумчивам видом дегустатора втянул носом воздух, на миг воздел очи горе. – Кажется, черный мускатель из Бадандена. И еще… м-м… кто-то пьет розовый эмурийский мускат. Семь лет выдержки.
– О-о, ваша светлость! Ваш нос – достояние отчизны!
– Что скажет Тихий Трибунал? – обернулся Конрад к вигилле.
– Тихий Трибунал интересуется: мускат и мускатель – это не одно и то же?
Барон стал похож на девственницу, которой предложили в обнаженном виде проехаться верхом улицами Реттии. И не ради спасения родины, а за смешные деньги.
– Генриэтта, ты позоришь меня при посторонних! Мускат – вино ликерное, зрелое, с тонами розы, меда и цитрона! А в мускателе есть примесь винограда иных сортов, он на треть кислее, и аромат слабей… Но, замечу, букет мускатов при длительной выдержке ухудшается; что же до мускателей…
– Тихий Трибунал, – перебила Анри вдохновленного оратора, – прост и доступен. Тихий Трибунал говорит «да» мускателю.
Не в силах спорить с очевидным, барон сокрушенно развел руками.
– Значит, мускатель для дамы, и стаканчик рома…
– Двенадцатилетний золотой «Претиозо»! – просиял Трепчик. – Носом не похвалюсь, но память, знаете ли, еще зубастая! Эй, Гастон…
Вскоре, с бокалами в руках, они проследовали к центру залы.
– …Номочка, прекрати есть глазами капитана Штернблада! Он может тебя неправильно понять…
– Ах, Андреа, мне так нравится, когда ты ревнуешь!
– А мне не нравится…
– Скажи, дорогой, а ты мог бы сглазить капитана раньше, чем он отрежет тебе что-нибудь? Нет, не проверяй, я просто так, в теории…
Они чудесно смотрелись рядом: мужественный широкоплечий Мускулюс, чье телосложение как нельзя лучше подходило к фамилии, и статная полногрудая красавица Наама: синие озера глаз, пушистые ресницы, щеки слегка сбрызнуты веснушками – и русая коса до пояса. Малефик ради праздника изменил своей вечной куртке – лазоревый с золотым шитьем кафтан Андреа прекрасно гармонировал с сильно декольтированным платьем некромантки, расшитым по лифу мелким жемчугом.
– Добрый день, господин барон!
– Анри, вы неотразимы!
– Сударыня Шавази! Говорят, вы перебрались из Чуриха в Реттию?
– О да! Между прочим, благодаря Андреа и вам, сударыня Куколь.
– Мне?
– Наше краткое сотрудничество в лабораториях Чуриха принесло плоды куда более значительные, чем можно было подумать. Узкая специализация вредит прогрессу Высокой Науки: на стыках областей лежит столько нового! Принципиально иные подходы, неожиданные ракурсы, побочные эффекты… Короче, ректорат Универмага пригласил меня и Фросю – ну конечно, гроссмейстера Эфраима! – в столицу, прочесть курс лекций по структуральной дрейгурации. А трое профессоров, в том числе и приват-демонолог Матиас Кручек, по обмену уехали в Чурих. Перспективы открываются такие, что…
Глаза Номочки пылали, на щеках проступил очаровательный румянец.
– Его чернокнижие в Реттии?
– Его чернокнижие стоит у окна и пьет шестой кубок вина подряд!
– Простите, мы вас ненадолго покинем…
– Разумеется!
Эфраим Клофелинг был не один. Облачен в длинную мантию академика, гроссмейстер азартно размахивал полным кубком (вино при этом оставалось без движения, словно замерзло до состояния льда), что-то рассказывая Фернану Тэрцу. Рядом с профосом стояла Мария Форзац. Барон с вигиллой с трудом узнали ее: после снятия печатей и исчезновения диббука мистрис Форзац сильно изменилась. Лицо дамы заметно ожило, движения стали свободней, в них возникла плавность; Мария похорошела и, казалось, скинула с плеч десяток лет.
«Груз с души свалился, – думала Анри, глядя на улыбающуюся мистрис. – В прямом смысле слова. Интересно, как она себя чувствует без диббука? Вольной? Или, наоборот, утратившей часть личности? Хотелось бы знать…»
Чего-то не хватало троице у окна.
Ах да, собаки.
– …именно вас, друг мой! Разумеется, не вас лично, а Надзор Семерых в целом. Вы никогда не задумывались, почему характер действий и методы Надзора не меняются в течение веков? Не всем эти методы кажутся правильными, многие считают, что деятельность ордена-невидимки препятствует развитию ряда отраслей Высокой Науки; есть обиженные, есть противники… Пора бы задуматься, тоньше подойти к решению отдельных вопросов. В капитул приходят новые люди, со своими взглядами, идеями, болью, страхами… И, тем не менее, все остается по-прежнему. В чем причина?
Гроссмейстер сделал многозначительную паузу, отхлебнул глоток вина. Барон с вигиллой остановились в трех шагах, не решаясь прервать монолог его чернокнижия. Слова Эфраима предназначались не им, но гросс вещал в полный голос, слышать его мог любой желающий – что, похоже, ничуть не волновало великого некроманта.
– А я вам отвечу! В именах. В традиционных именах, чужих номенах , принадлежавших отцам-основателям Надзора, которые всякий раз принимают на себя новые члены капитула. Это не проходит бесследно: имя накладывает отпечаток. Нет, вожди Надзора не пересаживают имена в полном объеме судьбоносных вибраций, но частично, в основе… Если можно трансплантировать имя – почему нельзя сделать подобную операцию с другими спутниками личности? С духом? С тенью? Вот я и говорю: номенклатурная традиция Надзора Семерых подтолкнула Чурих…
С пронзительной торжественностью взвыли трубы. В дальнем конце залы, на маленьком подиуме, объявился квартет герольдов Ордена Зари. Как и следовало ождать, двое – в млечно-белом, двое – в угольно-черном облачении. Звуки труб вторично огласили залу, герольды замерли, и на подиуме возник важный, как ликтор-новобранец, старичок. Внешностью он отдаленно смахивал на графа ле Бреттэн. «Флаг-канцлер Ордена,» – шепнули за спиной. Одет флаг-канцлер был просто, без украшений. Только знаток, каким являлся фон Шмуц, мог по достоинству оценить и безукоризненно сшитый черный камзол, и панталоны белого атласа. Небось, на одних портных разориться можно…
В руках старичок держал устрашающих размеров свиток.
– Дамы и господа! – бас у флаг-канцлера оказался зычный, командорский, заполнив всю залу целиком. – От имени Ордена Зари рад приветствовать вас…
Официальных речей Конрад не любил, а потому перенес внимание на стаканчик с ромом. В результате канцлерский спич благополучно прошел мимо ушей барона; лишь время от времени долетали отдельные пассажи. В частности, выяснилось: кроме Конрада с Анри, прокуратора Цимбала и председателя Сэркиса, в совете попечителей приюта состоят также гроссмейстер Клофелинг, лейб-малефик Мускулюс (сам из приютских, малефик в момент оглашения прослезился), капитан Штернблад…
– …и Кош Малой, депутат-мажоритарий от общины хомолюпусов Глухой Пущи!
«Теперь за судьбу приюта можно не беспокоиться, – решил барон. – „Два Т“, Бдительный Приказ, лейб-малефициум, высшая некромантура, королевская гвардия и рыжий дурак-оборотень. Ну-ка, кто желает обидеть бедных сироток?»
– …малолетних чад, найденных при загадочных или героических обстоятельствах… магическими символами, артефактами либо загадочными родимыми пятнами, ниспосланными свыше…
Бас флаг-канцлера ширился и креп.
– …косвенными воплощениями Чистых Начал… заявки на усыновление и воспитание рассматриваются в порядке… рыцари Ордена Зари имеют преимущество… учредить регулярный високосный квест по местам проживания бывших питомцев «Приюта героев», с целью выяснения их дальнейшей судьбы…
Барон уж совсем было задремал, прислонясь к стене и сохраняя на лице выражение внимательного интереса, когда добрая вигилла ткнула его светлость под ребра острым локотком. Конрад не дернулся, не пролил остатки рома и никак не оценил вслух вульгарность чьих-то манер: сказалось благородство души. Он всего лишь открыл глаза и покосился на спутницу.
Анри слушала речь старичка, ловя каждое слово.
– …представить совету попечителей нашу первую воспитанницу! Бедное дитя обнаружили рыцари Вечерней Зари: на рассвете пятнадцатого листвянчика прошлого года, в Майорате, во дворе Цитадели. Как ребенок попал туда, остается загадкой, вполне достаточной, чтобы во имя этого заложить основы благотворительного приюта. При девочке имелся медальон…
Дрема слетела с барона осенней листвой под порывом ветра. Он начал пробираться ближе к подиуму, ловко лавируя между гостями. Анри следовала за ним. Едва они оказались в первом ряду, как флаг-канцлер отошел в сторону, пропуская двух пышных нянек, брюнетку и блондинку, несущих колыбель с ребенком. Нянек сопровождали два рыцаря, черный и белый, в неподъемных парадных доспехах и с огромными мечами наголо.
– Благословенно дитя, символ возрождения Ордена, источник нового смысла…
Девочка. Примерно шестимесячная, со здоровым румянцем на пухлых щечках. Вертит в ручке игрушку: раскрытый медальон. Не черный и не белый; скорее, перламутровый. Конраду почудилось, что он видит на крышке медальона, с внутренней стороны, портрет смеющейся женщины. Нет, вряд ли. Такое не разглядеть отсюда. У плеча тихо вздохнула Анри. Словно подражая девочке, вигилла держала в руке коннекс-пудреницу, раскрыв служебный артефакт и обратив зеркальце на подиум под особым углом.
В зеркальце был флаг-канцлер, няньки, рыцари, колыбель, медальон… Все, кроме девочки. Первая воспитанница «Приюта героев» родилась шалуньей: она не хотела отражаться в артефакте Тихого Трибунала, где отражались даже коренные инферналы. Интересно, если составить на дитя гороскоп? – точное время рождения известно, место известно…
– …экс-Аспид Рене Кугут подал заявку на удочерение. Заявка рассматривается с учетом заслуг рыцаря…
– Столько нелепых случайностей, чтобы на свет появился один-единственный ребенок? – шепнул барон, склонясь к уху вигиллы.
– Думаешь, ты появился на свет как-то иначе? – в ответ спросила Анри. – Я уж не говорю о твоих будущих наследниках…
Странное дело: в эту минуту Конрад испытал душевный подъем. Наверное, подумал он, баллада в итоге все-таки завершится свадьбой. Но, конечно, не сейчас. И не завтра, потому что завтра, с утра, обер-квизитор планировал зайти в «Иридхар Чиллал».
Возможно, очень скоро на маникюр не останется свободного времени.
Барон не был ясновидцем, но интуиция его редко подводила.

Сентябрь 2004 – июнь 2005 г.г.